No pasarán!

— У тебя нет другого выбора, — говорит Кайлер. — Не надо, — я поднимаю на него глаза, чувствуя, как в горле скрежещет, словно туда песка насыпали. — Я все знаю. От этого не легче. Мы сидим в берлоге уже не первый час и просто молчим. Потому что нет тут правильных слов. Но и не говорить — мука. Для Кайлера — так точно. — Он все понимает, — он снова начинает. — От этого не легче, — я повторяю. Потому что да, Миодраг понимает, что у меня нет другого выбора. Завтра утром я спасу Джордже, тем самым подписав Виорелу смертный приговор. Но он сам был в ситуации, когда, казалось бы, другого выбора не было, и сделал его. А я не могу. И даже слабаком себя не чувствую, потому что нет слабости в том, чтобы спасать дорогого человека. И нет слабости в том, чтобы предпочесть жизни миллионов людей — одной. Тогда почему нас всех одолевает сейчас это поганое чувство, когда ты вроде как во всем прав, но ощущение, будто продолбался с концами? — Как было проще без эмоций, да? — я смотрю на Кайлера. — Да. На нем нет лица. Он сглатывает нервно и смотрит на меня с какой-то особенной, граничащей с разрушенностью, тоской. Как я сам совсем недавно смотрел на Миодрага. Который воскресил Николу, принеся в жертву свою семью. А сейчас я не могу ответить тем же, потому что есть Кайлер, который не рыдает у моих ног только потому, что знает меня. И Никола знает. И поэтому он не здесь. — Он не придет, — я говорю, хотя Кайлер и не спрашивает. — Знаю, — он кивает. — Он там нужнее. Там. Там, где Миодраг, возможно крушит сейчас все подряд. Бьет Николу. Или застыл в тихой, страшной ярости, от которой никто не знает, чего ждать. А Никола умеет с этим работать. Умеет быть рядом, когда слова не нужны. И принимать удары, если нужно. Я знаю. Он там, где должен быть. А я здесь. С тем, от чего никуда мне не деться. — Иди поспи, — я говорю Кайлеру. — Несколько часов есть. Хотя понимаю, что вряд ли он сможет сейчас уснуть. Я бы не смог. — А ты? — А я посижу еще. Подумаю. Он смотрит на меня долго, но в итоге просто кивает и уходит в свою спальню. Дверь захлопывается за ним с тихим щелчком. И я остаюсь один. Сижу, уставившись в стену, с которой я так и не сумел отмыть кровоподтеки, и чувствую, как внутри поднимается что-то тяжелое, липкое, невыносимое. Смерть. Смерть идет за мной по пятам. Ее следы на стенах можно закрасить, но то, что она натопчет в моем сердце завтра, уже не сотрешь. Потому что все, что случалось прежде — именно случалось, я никак не мог на это повлиять. А завтра… завтра это будет выбор. Мой выбор. И он останется со мной. И все будут смотреть на меня с пониманием. Миодраг будет смотреть на меня с пониманием. Которое хуже любой ненависти. И Никола… Никола знает, на что я иду, и не пытается остановить. Потому что он, блядь, тоже понимает. Что я выберу Джордже. Что нет у меня причин его не выбрать. Никаких. Никогда. Это мой младший брат, я никогда его не бросал и сейчас не брошу. И Миодраг. Который сделал для меня больше, чем кто-либо когда-либо. И которому я никак не могу помочь. Это рвет мою душу на части. Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Сильно, до боли. Хорошо. Я чувствую боль. Значит, пока не рассыпаюсь. Хотя я рассыпаюсь. Я сижу тут один, и вместо того, чтобы думать, зачем я вообще сдался Траяну, я думаю, как буду смотреть Миодрагу в глаза после того, как завтра его брата казнят из-за моего выбора. Как я буду с этим жить. Как можно быть правым и чувствовать себя при этом абсолютно неправильно? Я закрываю глаза, пытаясь заставить себя дышать ровно. Вдох. Выдох. Вдох. Не помогает. В груди — каменная глыба, которая не двигается, не рассасывается, просто давит, и от этого хочется орать. И в голове — одна и та же мысль, тупая, как заезженный гейм-диск. Никола там. С Миодрагом. Где и должен быть. Потому что там он нужнее. Потому что там все хуже. А я… я справлюсь. Я должен. И я не справляюсь, блядь. Я сижу один в этой чертовой берлоге, пялюсь на нестираемое напоминание об одной смерти, думаю о неминуемой еще одной и пытаюсь не расклеиться. А он не придет. Потому что он решил, что он там нужнее. Я чувствую, как что-то начинает подступать к горлу. Огромная, глухая пустота разрастается в моей груди, засасывая в себя все остатки сил, и я почти слышу, как трещит во мне что-то важное, то, что держало меня эти часы. Я не должен был оставаться один. Я знал это. Знал, что если останусь один — начну думать. А если начну думать — накроет. И сейчас накрывает, медленно, с головой, и я не могу найти, за что зацепиться. Дверь открывается. Я слышу шаги — тяжелые, уверенные, и не поднимаю головы. Потому что если подниму — может оказаться, что это не он, а я просто опять съехал настолько, что слышу то, чего нет. — Ты один, — в голосе Николы не вопрос, констатация факта. Я поднимаю глаза. Он стоит в дверях, смотрит на меня, оценивая. — Я отправил Кайлера спать, — я говорю сухим, чужим голосом. — А сам? — А сам сижу. Он заходит, закрывает дверь. Смотрит на меня, и я чувствую, как он сканирует меня, решает, что делать. Я должен бы спросить про Миодрага. Спросить, зачем он пришел, ведь он уже решил, что там он нужнее. Но не могу выдавить из себя ни слова. Никола подходит. Останавливается напротив, смотрит сверху вниз, но не спешит садиться. Я чувствую его запах, тепло, слышу дыхание. Смотрю внимательно и не вижу следов драки, хотя, может, они зажили уже. Но это все не важно. Он здесь. — Ты пришел, — говорю, и это звучит глупо. Потому что он стоит передо мной, и это очевидно. — Конечно, блядь, пришел, — он усмехается, но в голосе нет насмешки. — Ты думал, не приду? — Я думал, ты там нужнее. Он ничего не отвечает. Отодвигает, наконец, стул, садится и глядит. Ждет, что я еще добавлю. — Он тебя бил? — я вздыхаю. — Это важно? — Нет. Он откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди и молчит. Молчит с этим, блядь, гнетущим пониманием, от которого все внутри меня рассыпается к чертям. Я прокашливаюсь. — Завтра это будет мой выбор. — Никола ничего не говорит. — С отцом, с Дарданом… это не был мой выбор. А завтра будет. — И что, он у тебя есть? — У Миодрага его тоже как будто не было. Но он выбрал тебя. Никола приподнимает бровь с медленным, ленивым интересом, будто его удивляет сам факт, что я в этом ключе думаю. — Он выбрал, — он произносит твердо. — Это не значит, что я или ты ему теперь по гроб жизни обязаны. — А разве нет? — я не выдерживаю. — Разве он не об этом думает? — Он знает, что это война, Йован, — Никола наклоняется вперед резко. — А на войне люди мрут. — Но я могу… — я начинаю, но он перебивает. — Ты знаешь, как спасти обоих? — Нет. — Тогда все. Ты пойдешь и спасешь своего брата, потому что мудила поставил нас в безвыходное положение. И будь у Миодрага шанс, он пошел бы и спас своего. Но шанс есть у тебя. — Но я подпишу смертный приговор Виорелу… — Траян подпишет ему смертный приговор, — голос Николы звучит жестче. — И чемпион знал, что этим может кончиться. И каждый из нас, блядь, знал. Поэтому завтра ты сделаешь, что должен. И будешь жить дальше. — Как? — Как раньше. Держаться. И жить. Я смотрю на него. На его лице нет ни единого оттенка неуверенности, хотя я знаю, что внутри него тоже буря. Но для меня он спокоен. — Я хотел бы спасти обоих… — я вздыхаю и опускаю глаза. В груди горит. От безвыходности. От глухой тоски на ситуацию, в которой как бы я ни старался, сколько бы ни придумывал планов, ходов и решений — я все равно в проигрыше. Все мы. Слабаки, которые проигрывают войну. Я сижу, уставившись в стол, и чувствую, как напряжение, которое держало меня эти часы, начинает превращаться во что-то совсем тяжелое. Что-то, с чем я не знаю, как досидеть до утра. Как вообще продержаться. — Йован, блядь… — Никола начинает, собираясь оспорить и эту мою мысль, но я мотаю головой. — Невозможно так. Больно. Думать. — Не думай. — Не могу. Никак не могу. Потому что это разъедает, растворяет, мне дышать трудно, если останусь в этом — просто не дотяну, сломаюсь раньше, чем все вообще начнется. И я знаю только один момент, где нет времени и пространства. Где нет мыслей. Никаких безвыходных ситуаций, невыполнимых миссий, рвущих душу решений. Только я и он. — Помоги мне, — я снова поднимаю глаза, я знаю, что наверняка кажусь сейчас одержимым. Но мне нужно исчезнуть из своей головы, хоть на время. И он — единственное место, где это возможно. — Как? — Ты знаешь. Никола плотнее вминается спиной в спинку стула, крепче сжимает руки. Он понимает, что происходит, конечно, понимает. И именно поэтому злится. — Когда это все уже закончится, Йован? — он спрашивает тихо. — И мы будем просто ебаться, потому что хотим поебаться, а не потому что без этого невыносимо? — Не знаю, — я устремляю взгляд ему на грудь, не могу смотреть в глаза, боясь увидеть там отчаяние такого же, как я, участника бесконечной пытки. — Я не знаю. — Иди сюда. Он отодвигает стул, отталкиваясь от стола, и встает. Я двигаюсь за ним, стараясь ступать тихо, чтобы не разбудить Кайлера, если ему все-таки удалось заснуть. Хотя это трудно, когда ноги дрожат, но я не останавливаюсь. Если остановлюсь — начну снова думать. Нельзя. Ни секунды нельзя. Штаны я спускаю, едва переступив порог комнаты. Шагаю к кровати, но Никола ловит за руку и возвращает к стене. Ладно. Мне плевать, как. Я не испытываю физической потребности, мне не нужны прелюдии, я хочу только, чтобы мыслей не стало. Хоть на короткий миг — чтобы не было их больше. Я хватаю с тумбы смазку, выдавливаю гель на пальцы и завожу себе за спину. Никола не шевелится, смотрит на меня. Лампу мы не включаем, единственный источник света — тонкий луч уличного фонаря, пробивающийся сквозь жалюзи и рисующий резкие полосы на его плечах и руках. Он тоже не выглядит воодушевленным, просто присутствует, и от этого сильнее тянет в груди. — Раздевайся, — я говорю, и он не спорит. Стягивает футболку, расстегивает джинсы, спускает их. Я не свожу с него глаз, двигая пальцами внутри себя, третий входит с усилием, я прикусываю губу и прикрываю глаза, чувствуя его взгляд на своем лице. — Хватит, — он говорит хрипло. — Хочу быть готовым… — Ты готов, — он берет меня за запястье, отводит руку, прижимая ее к стене над моей головой. — Хватит. Я смотрю на него, тяжело дыша, он наклоняется и целует меня, медленно и глубоко, вкладывая в поцелуй что-то, что не может сказать словами. Потом отпускает запястье и опускается на корточки. Я чувствую, как его язык касается моего члена — коротко, дразняще, заставляя меня выгнуться. — Не надо, — я выдыхаю. — Я хочу… — Я знаю, чего ты хочешь, — он не дает договорить. Поднимается, и на миг в тусклом свете я вижу, что его взгляд теперь другой. Не отстраненный, темный и дикий. Его руки ложатся мне на бедра, сжимают. И в следующую секунду мир переворачивается. Я взлетаю в воздух, проскальзывая спиной по шершавой стене, инстинктивно хватаюсь за его плечи и обхватываю ногами его талию. — Охуеть, — мой голос вздрагивает от внезапной тревоги, я чувствую, как он держит меня на весу, как его пальцы впиваются в мои ягодицы. — Ты уронишь, дебил… — Ты так думаешь? — его усмешка щекочет мне шею. И нет, я так не думаю. Я знаю, что он сильный, но впервые осознаю этот контраст так явно. — Понтуешься? — я сжимаю его крепче. — Нет. Помогаю тебе, как ты и просил, — и он смеется глухо и довольно. — Не думать. И ты не думаешь. Ты думаешь теперь о том, что я не уроню. И он прав. Я не думаю. Я чувствую холод стены за спиной и его тело — в противовес, столб твердого жара и мощи. Каждая его мышца жестко напряжена, и я ощущаю, как по коже прокатываются мурашки от восхищения. — И что, прям так и будешь? — спрашиваю тихо. — Ага. Смотри, — он говорит, и я открываю глаза, не понимая, когда закрыл. Он входит медленно, я замираю, чувствуя, как он заполняет меня, ощущение усиливается в тысячу раз от осознания невесомости. Я вскрикиваю прерывисто и впиваюсь пальцами ему в плечи. Он смотрит на меня, и в его взгляде — все. Жестокость, нежность, сила, которая держит меня на весу, и что-то еще, от чего у меня перехватывает дыхание. — Это война, Йован, — он произносит хрипло. — И мы все на ней что-то потеряем. Но ты не потеряешь брата. И не потеряешь меня. Потому что я тебя удержу. И не отпущу. И он начинает двигаться. Каждый толчок сотрясает все мое тело, посылая волны от точки нашего соприкосновения до кончиков пальцев. И все мысли сметает к херам, но не потому что их удается затолкать куда-то далеко, спрятавшись за отчаянной близостью. А потому что прямо сейчас он не дает мне никуда спрятаться. Я все еще в здесь и сейчас, и при этом он в очередной бесчисленный раз не позволяет мне провалиться в кромешный мрак. Не отпускает. Заставляет чувствовать его силу, передает ее мне, делая меня невесомым, свободным от того, что давило в последние часы. Я обнимаю его крепко, не могу прикасаться к себе, мой собственный ноющий член зажат между нашими животами. И это не имеет значения. Удовольствие нарастает не оттуда. Каждый его толчок с разрушительной точностью вбивается в мою простату, и искры обжигающего наслаждения взрываются у меня под веками, каждая ярче предыдущей. Никола ускоряется, толчки становятся глубже, жестче. В комнате только шум нашего дыхания, мои стоны и его сбивчивое “да, да, так”. — Охуеть, — я задыхаюсь от удовольствия, от того, как его руки сжимают мои бедра, как он вжимает меня в стену. — Боже… я не могу… — Можешь, — Никола выдыхает мне в шею, вбиваясь снова и снова. — Ты все можешь. Потому что ты самый упертый. Ты самый невероятный. Ты охуенный. И я не дам тебе, блядь, сломаться. Никогда не отпущу. Никогда. И я не могу ответить. Каждое слово — как удар, каждый удар — как обещание. Его голос, хриплый, сбивчивый, врезается в меня вместе с его членом, и внутри нарастает волна — неудержимая, уничтожающая. — Никола… — я смотрю завороженно, зрение затуманивается. На его плечах блестит пот, заставляя змей на его коже казаться живыми, извивающимися и вертящимися с каждым мощным движением его тела. — Да-а… Будь со мной. Думай только обо мне, — его темп становится неистовым, движения — все более сильными, каждое выбивает воздух из моих легких. — Только обо мне. Он целует меня, врываясь языком мне в рот, и я кончаю с криком, который он забирает себе, вжимаясь в меня так сильно, что мне кажется, будто стена трещит за спиной. Интенсивность ослепительная, она выжигает все мысли, все страхи, всю эту бесконечную разъедающую тяжесть. — Сука, да… — Никола выдыхает, и я чувствую, как он кончает следом, глубоко, сильно, заливая меня горячим. И мы застываем так. Я не открываю глаза, не могу, боюсь, что открою — и все вернется. Никола не отпускает меня, так и держит на весу. Я чувствую, как его сердце бьется в унисон с моим, как дыхание постепенно выравнивается. Как мир возвращается — медленно, по кусочкам, но уже не кажется таким тяжелым. — Открой глаза, — Никола говорит тихо. Я мотаю головой. — Йован, открой, — он повторяет. Я открываю. Он смотрит на меня с какой-то особенной нежностью. — Ты как? — Лучше. — Хорошо, — он кивает. — Отпустишь теперь? — Я же сказал — никогда. — Да блядь, — я усмехаюсь. — Хватит выебываться, отпусти. Он опускает меня на пол, но не отпускает. Медленно пятится назад, ведя меня к кровати, в итоге падает на простыни, утягивая за собой, и тут же прижимается губами к моему виску. — А теперь спи. — Я не усну… — Уснешь. Я чувствую, как его руки соскальзывают по моей спине, ложась на поясницу, тяжело, успокаивающе. — Спасибо, — я вздыхаю. — За что? — За то, что пришел. — Дебил, куда я денусь-то? Сегодня — никуда. И я не хочу думать, что может быть завтра, послезавтра, в любую секунду этой жестокой, непредсказуемой войны. Но сегодня он здесь, он не отпускает. И я действительно могу уснуть. *** — Он ничего не делает просто так, — говорит Ясин. — И если он запросил обмен именно на тебя — не на меня, Миодрага или Николу, а на тебя — значит, именно ты ему зачем-то нужен. И это последнее, что в данный момент меня волнует. Мы в лаборатории, Срджан с моим “механическим телом” сейчас на подлете к Адаре, ждет момента, когда я помещу свое сознание в двойника. “Геминиус” настроила механизм удаленного доступа, а Срджан, как самый нейтральный и не интересный Траяну человек, вызвался быть сопровождающим, чтобы находиться рядом с Джордже на беспилотном шаттле, когда они будут возвращаться обратно. — И выяснять, зачем, мы не будем, — отрезает Никола, жестко глядя на меня. — Забираешь щеночка и сразу отключаешься, понял? Я киваю. Сразу. Не рисковать. Не смотреть на казнь. Сделать дело и отключиться, потому что мы не знаем, как поведет себя нейроинтерфейс, если мое сознание затопят сильные эмоции. А они наверняка будут сильными, если на моих глазах Виорела убьют. Миодраг не пришел, сейчас его с нами нет. И я его не виню. Он будет ненавидеть Траяна за все — но и меня. Этого не избежать. — Все точно будет работать на таком расстоянии? — я спрашиваю, лишь бы не молчать. Потому что атмосфера максимально напряженная, на лицах Кайлера, Ясина и даже Николы — такое выражение, словно казнь уже проведена, причем для Джордже и Виорела одновременно. И это мучительно. — Да, я прямо сейчас проверяю, — отвечает Эмиль. — Искин подхватывает, вмонтированная глушилка пашет исправно. В идеале, все будет работать безупречно, даже если Траян заберет двойника на Глизе. — Мы это не рассматриваем, — сразу напоминает Никола и смотрит на меня многозначительно. — Не рассматриваем. И в процессе планы не меняем. Иначе суйте меня в робота, я полечу следом. — Не меняем, — успокаивает его Эмиль. — Донастройка твоего робота займет слишком много времени. А твой — да, полностью настроен, Йован. Я киваю, но почти не слушаю. Внутри все свернулось в тугой, холодный узел. Через полчаса я буду там. На Адаре. Смотреть в лицо человеку, который играется с нами, как с игрушками. И делать вид, что совершаю выбор, хотя выбора у меня нет. Никогда не было. Отключиться раньше, чем увижу казнь. Просто взять и отключиться. Не смотреть. Во рту все пересыхает от одной только мысли, я делаю вдох, пытаюсь унять внутреннюю дрожь, но не получается, не проходит она, никак не проходит. Черт!.. — Частота модуляции не та, — я вдруг слышу и встряхиваюсь невольно. — Если на таком расстоянии сигнал пойдет на этой, нейроны начнут греться при первом же эмоциональном всплеске. Миодраг входит тихо, сразу подходит к Эмилю. Я вижу, как ему тяжело тут находиться, вижу темные круги на его бледном лице — похоже, спать он так и не ложился. Но он здесь. И мое сердце долбится, как ошалевшее, стучит где-то в горле. Эмиль смотрит на него, потом на свою консоль с показателями. — Я выставил по спецификации… — Спецификация не учитывает нейроэнграмму в его башке, это его убьет, — Миодраг забирает у него консоль, сам вносит правки. — Вот так. Теперь выдержит. Он говорит спокойно и деловито, возвращает консоль Эмилю, и тот смотрит на него с уважением. А он поворачивается ко мне. И что-то сжимается у меня в груди. У него тысяча причин не быть здесь, он не обязан помогать, даже смотреть в глаза не обязан, я — тот, кто через полчаса подпишет смертный приговор Виорелу своим выбором. Но он здесь. И, кажется, только что в очередной раз спас мою жизнь, хотя внутри у него все горит. — Спасибо, — я выдавливаю, голос сухо скребет горло. — Выйдем? На пару минут, — он кивает в сторону коридора. Я смотрю на Николу, тот кивает едва заметно. И я иду следом за Миодрагом, дверь закрывается за нами, отсекая шум лаборатории. Мы останавливаемся в коридоре, Миодраг молча смотрит куда-то в стену, я тоже не знаю, что сказать. Спросить, как он? Извиниться за то, что его брат скоро умрет, а я ничего не могу с этим сделать? Все бессмысленно и слишком жестоко. — Ты хотел поговорить, — я начинаю, чтобы разрушить невыносимую тишину. Миодраг кивает. Молчит еще несколько секунд, потом усмехается — криво, без веселья. — Никола вчера пришел и сказал, что я могу его побить, если хочу. Я застываю, больше не пытаюсь отвечать, только слушаю. — Я никогда не хотел бить людей, знаешь, — он усмехается нервно. — Хотя Траяна отпиздил бы с удовольствием. Виорел и научил меня этой херне, чтобы я когда-нибудь смог… Но сейчас я и его не хочу бить. Ему бы я с удовольствием выстрелил в башку, если бы это все решило. Я ничего не говорю. Он поднимает на меня глаза, боль в его взгляде такая осязаемая, что я снова дрожу. — А Никола подумал, что я хочу отпиздить тебя, и притащился весь такой. “Бей”, говорит. Выбей из меня всю дурь, если хочешь, — его голос дрожит, улыбка то появляется на его губах, то пропадает, слишком быстро, слишком нервно. — А я не хочу, блядь, бить! Ни его, ни тебя! Потому что Траян этого и добивается… Чтобы я всех ненавидел! Чтобы остался один. Он вздыхает, переводит взгляд в потолок, сразу возвращает на меня. — Но я не был вчера один. Когда он ко мне пришел, хотя был нужен тебе… Я ему сказал. Что не хочу никого пиздить. Что хочу поговорить, — он проводит пальцем по рисунку совы на своей футболке. — И рассказал про это. Я невольно смотрю на его грудь, потом снова в глаза. — Мама любила животных, — он продолжает чертить пальцем круги поверх совиных перьев. — Когда я был маленьким… когда она еще была со мной, мы пошли в зоопарк. Мы вообще часто туда ходили. И там были эти футболки, и я не мог выбрать. Она купила мне все, что там тогда продавались. А когда все пошло по пизде… я начал покупать сам. Скупал всех, даже про кого не знал. Совы умные. Как я, — он смеется, хотя мне кажется, что вот-вот расплачется. — А снегири красивые. Им не страшно на холоде. Самое оно для Тигардена, да? Он замолкает. Что-то горячее подкатывает к моему горлу, но я заставляю себя заговорить. — Я не знаю, как ты вообще… как ты смотришь на меня после всего, я бы… — Что? Ненавидел бы меня? — он говорит резко, все внутри у меня держится в последних попытках не оборваться. — Да, я хотел вчера все разъебать. Минуту. Час. Думал только об этом. А потом Никола пришел, мы говорили про маму, и я… Я не хочу быть один, Йован. Он смотрит на меня, но в его глазах — не холод и не ненависть. Там боль. Которая не разрушает. Которая заставляет дышать. — Мама уже умерла, — он продолжает уже почти бессвязно. — Виорел умрет через час. Но я не хочу быть один. Не хочу только шум, не хочу стать, как Траян, и только ненавидеть всех, не хочу, Йован… И я срываюсь раньше, чем успеваю подумать. Он вздрагивает, когда я прижимаю его к себе, но не пытается оттолкнуть. — Я хочу спасти их обоих, я так хочу, — мой голос теряется где-то у него в плече. — Я знаю. — И я буду там. Если я что-то смогу там, я… — Ты сможешь, — его руки крепче сжимаются у меня на спине. — Ты пойдешь туда и вытащишь Джордже, иначе все вообще зря. — Да блядь, почему ты… — голос срывается, ломается. — Так говоришь. И я не понимаю, мысли в моей голове мечутся, как в калейдоскопе. Там, где я должен поддерживать и утешать, где чувствую себя безмерно виноватым, хотя моей вины и нет, где мы — два человека, которые еще полгода назад не знали о существовании друг друга — за несколько дней стали друг другу ближе, чем можно представить. Там он держит меня, потому что я, такой бессильный и ошибающийся, все равно почему-то ему нужен. А я держу его, потому что не мог повлиять на множество вещей в своей жизни и в скором времени не смогу повлиять на еще одну, жестокую, страшную. Но его я удержу, я обязан удержать. Миодраг отстраняется резко, но его руки проскальзывают со спины на мои плечи и остаются там. Усмехается — и эта усмешка чем-то напоминает его прежнего, того, кто еще не потерял в этой жизни практически все. — Потому что я не дам ему отобрать у меня и это. А если ты сожрешь себя за то, что не смог спасти всех, он отберет, — он вынимает из кармана пачку сигарет, открывает ее щелчком пальцев и протягивает мне, предлагая. — Поэтому сейчас мы покурим, а потом ты полезешь в робота и сделаешь, что должен, а я прослежу, чтобы у тебя в процессе не закипели мозги. Потому что инженер, конечно, великолепно работает с жестянками, а вот с живыми людьми ему еще учиться и учиться. — Инженер? — я вынимаю сигарету, запихиваю в рот, и он прикуривает мне дрожащими руками. — Говоришь, как Никола. Миодраг смотрит на меня так, будто вот-вот рассмеется. — Только не вздумай, блядь, влюбиться в меня, это ж пиздец тогда будет. Я застываю на секунду, потом все-таки прыскаю нервно и толкаю его в грудь: — Дебил! Он не пытается увернуться, а потом смотрит на меня с усталой улыбкой, но в его глазах я вижу что-то знакомое. Я уже видел такое в глазах у Джордже, каждый раз, когда он смотрел на меня, зная, что я не подведу и не брошу. И у меня внутри все переворачивается. — Ты тоже, — я говорю, и Миодраг замирает. — Тоже не влюбляться в тебя? — он уточняет. — Не жри себя, — я качаю головой. — После всего этого. Не смей жрать себя. Он смотрит на меня долгую молчаливую секунду, а потом усмехается, но уже без надрыва. — Договорились. И напряжение последних суток не рушится, но становится менее едким. Таким, с которым я могу мыслить о чем-то, кроме бесконечного чувства вины. С которым могу сделать то, что должен. *** Про Адару я раньше только слышал. Но едва схожу с корабля, сразу понимаю, что значили все разговоры о ее неприступности. Тут действительно нет ничего, кругом только серая пустыня, посреди которой стоит небольшое здание из черного камня — не то тюрьма, не то арена. Мой шаттл приземляется на маленькой взлетной площадке прямо напротив входа, чуть поодаль темнеет махина корабля Траяна. Я спускаюсь по трапу и сразу попадаю в эпицентр вихря. Сенсоры робота настроены на идеальную чувствительность, я ощущаю, как мелкие песчинки бьются о кожу. Но холода не чувствую. Я иду к зданию. Траян уже ждет у входа, стоит, окруженный толпой своих охранников, и наблюдает, как я приближаюсь. Я останавливаюсь на расстоянии, достаточном для того, чтобы мои слова до него долетали. — Ты пришел, — он начинает первым. — Я даже не сомневался. А мы тут уже готовимся к казни. Трансляцию вот настроили. Чтобы все на Глизе узнали, что пощады преступникам от меня не будет. Я подхожу ближе. Робот шагает ровно, механически, но я знаю, что там, в лаборатории на Тигардене, мое сердце сейчас колотится где-то в горле. — Осталось только узнать, кого ты выбрал, — продолжает Траян, улыбаясь почти ласково. И, не дожидаясь моего ответа, он распахивает дверь за своей спиной. И двое солдат выводят Виорела. Я вздрагиваю, рассматриваю его невольно — он избит, очень сильно, на нем живого места нет. Оттуда, где я стою, я даже не могу понять, он в сознании или нет. Я жду, что следом выведут Джордже, но Траян сразу же захлопывает дверь. И молчит, просто смотрит на меня внимательно, и от его взгляда мне кажется, что я все же ощущаю холод. Я делаю еще несколько шагов вперед. Пытаюсь не смотреть на Виорела, но краем глаза вижу, что он все же в сознании. И все, похоже, понимает. — Где Джордже? — я стараюсь, чтобы голос звучал твердо. — Ты все-таки выбрал Джордже? — Траян усмехается. — Я, конечно, догадывался… Прости, брат, тебя не выбрали. Он смеется, громко и раздражающе. А потом сует руку в карман и вынимает оттуда гейм-диск. Я слежу за его движениями будто в замедленной съемке. Он держит диск кончиками пальцев, показывает так, чтобы я видел, покачивает им в воздухе и произносит так, что сперва мне кажется, будто его слова теряются в ветре. Размываются. Нет их вовсе. — Вот Джордже. — Что? — я выдавливаю непонимающе. — Твой брат. Джордже. Вот он. — Что, блядь, это значит?! — То, что он сильно разозлил меня своей выходкой, — Траян вдруг перестает улыбаться, его голос звучит, словно из льда соткан. — Я психанул и сжег его тело. Но подумал, что терять такого умного человека насовсем — это несправедливо. Поэтому его сознание я сохранил, оно теперь здесь. Его память. Его личность. Все тут, на этом диске. Я смотрю на диск. На маленькую черную карту в руке Траяна. Которую он держит как трофей. И что-то внутри меня обрывается. Джордже. Мой брат. Тот, кого я растил, кого всегда защищал. Кто смотрел на меня с обожанием и тащился за мной в каждую задницу, в какую я норовил влезть. Тот, кто пришел за мной в Тюрьму и уничтожил блядскую империю, чтобы мне легче дышалось. Кто унизил Траяна на весь доминион. И теперь существует только как данные на носителе. Нет, не может быть, не может этого быть… Он врет. Траян всегда врет. Он хочет, чтобы я сломался. Чтобы выбрал диск. Чтобы потом смотреть, как я схожу с ума от невозможности прикоснуться к брату. Джордже жив. — Ты пиздишь… — я начинаю. Траян смотрит на меня сверху вниз, со спокойным взглядом того, кто прямо сейчас приговаривает к смерти и меня. — Зачем мне? — Ты, блядь, обещал обмен! — я буквально выталкиваю из себя слова. Но голос не дрожит. Робот не умеет дрожать. — Так я же держу слово, — Траян кивает с серьезным видом. — И ты получишь одного. Виорела. Живого, — он кивает в сторону солдат, я поворачиваюсь. Виорел медленно, беззвучно шевелит губами, словно молится. — Или своего брата. На диске. Он точно там, хочешь, включу его, полюбуешься? Срджан стоит за моей спиной, я не вижу его лица, но думаю, там тот же ужас, который заполняет сейчас голову робота вместе с моим сознанием. Виорел бормочет. “Техник. Ночью, под карпами. То, что любил отец”. Он бредит, он избит настолько, что без обезбола он умрет, скорее всего, раньше, чем дело дойдет до казни. Но он еще жив. А Джордже… нет. Нет-нет-нет. Мои мысли путаются. Траян наверняка врет, наверняка блефует. Но зачем ему? Зачем ему устраивать все это вот так, если он все равно получает меня? Я не нахожу ответ, не нахожу ответ. Зачем? Джордже. Диск. Сознание. Без тела. Просто сознание. Все, что осталось. Нет. Нет. Нет!!! — Ну же, Йован! — настойчиво произносит Траян. — Забираешь брата? Мне начинает надоедать спектакль, мой народ ждет, когда я казню кого-то из террористов. Сознание на диске. Мой брат. Который был всегда, а сейчас… что, если его правда больше нет? Нет больше в живом теле. И я не смогу вернуть его. Никогда не смогу обнять его. Никогда не поговорю с ним по-настоящему, не увижу, как он улыбается, не выпью с ним пива, не посмотрю ему в глаза. И все бессмысленно. Кроме Виорела. Кроме того, что Миодраг никогда не простит, если я выберу всего лишь диск, а не живого человека. И Джордже точно не хотел бы, чтобы ради его сознания чья-то жизнь взаправду оборвалась. Но Кайлер не простит, если у него не будет даже возможности попрощаться. Но он поймет, когда-нибудь поймет. Господи! Я не могу не выбрать Джордже, это мой брат, мой брат. Если я выберу Виорела — он может пропасть навсегда. Не будет даже надежды. Не будет его голоса. Будет только знание, что я мог сохранить хотя бы это, но выбрал другого. Но Траян хочет. Хочет, чтобы я выбрал диск. Чтобы жил, зная, что мой брат теперь — симуляция, чтобы разговаривал с ним, сходил с ума от невозможности прикоснуться. Чтобы ненавидел себя за то, что не сумел спасти. И что пожертвовал живым человеком ради этой симуляции. Но если Джордже жив? Если я сейчас выберу диск, а он в это время ждет меня где-то еще? Я предам его. Выберу призрак вместо настоящего. И он никогда не простит. Он не такой. Он бы не хотел. Он бы сказал: “Выбирай живого, придурок. Со мной разберемся потом”. Траян держит его где-то, не здесь, в другом месте, в другой камере. Где-то. И Джордже ждет. Он всегда ждал. Всегда верил, что я приду. Я должен идти. Должен пойти с Траяном, узнать, где Джордже и вытащить его. Вернуть его. — Быстрее, Йован, пока я не передумал и не казнил обоих! — Траян говорит жестче. И я понимаю, что он уничтожит диск. Это все та же казнь, просто более изощренная. И что Джордже, возможно, тоже будет окончательно мертв через несколько минут, если допустить, что Траян все же не врет. И если я выберу не его. Я должен выбрать. Должен. Джордже. Или Виорел. Диск. Или живой человек. Брат. Или брат Миодрага. Память. Или жизнь. Слепая надежда. Или точное знание. Я не могу. Не могу. Мне кажется, что в моей голове что-то горит. Траян смотрит на меня выжидающе. Боль топит, мне трудно дышать, но я же ведь и не дышу, пока я в роботе, как это вообще?.. Я не сдамся, я пойду с Траяном, буду искать правду. Но сейчас мне нужно выбрать… а если все же?.. — Да ладно, Йован! — усмехается Траян. — Ты расстроился? Ну вот, я думал, ты обрадуешься. Что он еще хоть в каком-то виде… Я открываю рот. Джордже. Слово уже на языке, готовое сорваться. Но я смотрю на Виорела. На его разбитое лицо. На живые глаза. На человека, который еще дышит. Которого я могу спасти сейчас и здесь. — Виорел, — я выдыхаю, чувствуя, что исчезаю. — Я выбираю Виорела. — Не Джордже? — Траян хмурится. Я мотаю головой, больно, как же нестерпимо больно. В мозгах что-то раскаляется, плавится. Джордже жив. Должен быть жив. Я найду его. Я пойду с Траяном. Но если диск — это все, что осталось? Если прямо сейчас я убью Джордже навсегда?.. — Отпусти. Виорела, — произношу, перед глазами все расплывается. Траян смотрит на меня с внезапным, острым интересом. А я не могу думать. Не могу. Голова горит. Разворачиваюсь к Срджану, уже не понимая, что происходит, хочу сказать, чтобы забирал Виорела и гнал отсюда, но уже не могу. Вижу острую панику в его глазах. А потом мир схлопывается в точку. Темнота. Тишина. Ничего. И я вскакиваю в кресле, тут же ощущая, что меня сжимают крепко. — Тихо, тихо, блядь, Йован… — Никола бормочет мне в висок, а мне все еще больно, башка словно вот-вот треснет. — Пошел перегрев, железяка тебя отрубила… Меня тошнит, тело дрожит, видимо, это эффект резкого отключения нейроинтерфейса, раньше все происходило постепенно и щадяще, а сейчас я никак не могу прийти в себя, мне холодно и внутренности сковывает иррациональный ужас. — Обмен. Я не закончил обмен, — я выдыхаю, вжимаясь лицом в его плечо. Потому что я больше не там, но все, что я увидел там — теперь со мной. — Я должен… Потому что иначе все зря. Траян все поймет. А Джордже… — Тихо. Ти-ихо-тихо… Никола держит меня крепко, и мне кажется, мы из-за этого дрожим оба, хотя трясет только меня. И мир все еще вертится, я ничего не вижу из-за слез, которые льются самопроизвольно, и собственный голос вырывается из меня уже не словами, отрывочными беспомощными звуками. — Я должен вернуться. Обмен… Меня отключили, я не видел, как ушел Срджан и ушел ли вообще, кого в итоге отпустил Траян, спасется ли хотя бы Виорел, я ничего не видел. И я должен пойти с ним, ведь если Джордже еще жив... — Спокойно. Блядь, Йован, тише, тише… Никола держит, и я не рассыпаюсь только потому, что я обязан. Ради него. И я пытаюсь. Держаться за него, потому что только это не дает мне провалиться в ту темноту, где я не закончил обмен, где я ничего не знаю наверняка. И где Джордже, возможно, больше нет.