No pasarán!

Ненад материализуется передо мной медленно, словно подглючившая голограмма. И у него на лице нет прежней расслабленности человека, который привык к постоянным развлечениям. Он по-настоящему раздражен. — Куда я залез? Что это за место? — я спрашиваю. Мне все еще очень больно, я каждое слово из себя выдавливаю с огромным трудом. А еще что-то снова гремит. Долбит так сильно, а я так и не разобрался, что за источник создает этот странный звук. — Ты не должен был сюда лезть, — Ненад не отвечает на прямой вопрос. Только мотает головой и смотрит на меня так, словно я уже труп, и этот факт его предельно злит. — Я не смогу тебя отсюда достать. И я понимаю. Что между нами как будто невидимая черта, которую он не может перешагнуть. Но и я не смог, и именно поэтому ощущаю себя так, словно впечатался в стену со всей дури. Однако меня одолевает та единственная мысль, с которой я несся обратно в квартиру, и я выпаливаю раньше, чем успеваю еще о чем-то подумать: — Про Йована — это правда? Траян сделал его якорем? Я надеюсь выбить его из колеи, подавить и заставить рассказать мне все. Но, кажется, не работает мой напор. — Ты и это услышал? Ты не должен был это слышать, — Ненад выдыхает тревожно. — Блядь, Джордже, я всего лишь хотел, чтобы ты остался тут, со мной. Ну нахрена ты?.. Я удивленно приподнимаю бровь. — Ты же сам сказал, что я никуда не денусь. Что некуда мне деваться. — Да, — он кивает, но так и не улыбается. — Ты никуда и не денешься. Но и со мной теперь не останешься. — Что это значит? — То, что ты полез, куда не следует, и все мне, блядь, испортил! — Ненад срывается. — А мы могли бы просто развлекаться, но нет, не сидится тебе на жопе ровно, да?! И я не понимаю, что изменилось, почему он так злится, и некогда мне понимать, мне нужно во что бы то ни стало выяснить, действительно ли то, что я услышал про Йована — правда, и выбраться из симуляции. Но я не знаю, как достучаться, потому что Ненад натурально разъярен. И сперва его нужно как-то успокоить, чтобы можно было нормально поговорить. — Ладно, я что-то услышал, но давай сделаем вид, что ничего я не знаю, — я начинаю. — Просто ничего не было. Верни меня сейчас к Кайлеру… — Ты реально не понимаешь, Джордже? — глаза Ненада сверкают яростно. — Он узнает. Он все всегда узнает. — Ты можешь не говорить ему… — Он узнает, Джордже. И… я создаю все в этой реальности, но он создал ее саму! И я не хочу, чтобы он решил, будто я не справляюсь, и снес меня к херам! — Так не говори ему! — я тоже повышаю голос. — Ведь не обязательно… — Мы могли быть тут вместе, — он уже не слушает. — ты бы привык, все было бы нормально, ему бы надоело в конце концов и он просто оставил бы тебя мне… И где-то среди его истерики и собственной не спешащей проходить боли я осознаю: он бессилен сейчас. Он никак не может меня отсюда забрать. Потому что… он виртуальный? А я — нет. Он поэтому не может? Да где я, черт побери?! — Я хотел как лучше, я старался для тебя… — грохот раздается снова, Ненад медленно оглядывается расширившимися глазами и замолкает на полуслове. — Что это за звук? — я спрашиваю, и он переводит взгляд на меня. — Я не знаю, его никогда не было, а теперь он постоянный, блядь! Никогда не было. А теперь есть. С моим появлением. Значит, его тоже привнес с собой я, но я не создаю его, я даже не знаю, что это, откуда берется… Только если… Он связан с моим настоящим телом. И возможно… с тем, что спрятано в нем и о существовании чего Траян не догадывается? А оно, похоже, пытается влиять на мое пребывание в этой симуляции. И если я мыслю в правильном направлении, значит, сейчас я ближе к реальности, чем когда-либо, и именно поэтому Ненад никак не может просто забрать меня отсюда силой мысли, как он все тут делает. Но обдумать идею как следует я не успеваю. — Вот же черт! — выпаливает Ненад. И я не понимаю, что меняется, но что-то происходит. Ненад оборачивается испуганно. И в ту же секунду испаряется. А из темноты за его спиной появляется другая фигура. Траян. Он словно стоит в дверном проеме, которого мгновением раньше тут вообще не было. И это не дверь в том понимании, в котором я привык. Это… разрыв. Прореха в реальности, сквозь которую видно что-то другое, незнакомое, чужое. И он выходит из нее, как из своей гостиной, поправляет рукав своей черной рубашки и смотрит на меня с ленивым, опасным любопытством. Я замираю. Ненад говорил, что Траян заходит редко. Что ему некогда. Что война. Что он занят. Но он здесь. И, кажется, он зол. — Залез, значит, куда не следует? — Траян закрывает за собой разрыв, и тот исчезает, оставляя только серые стены. — А я говорил Ненаду, что полезешь. Что все тут перероешь, пока не успокоишься. — Все-таки явился со мной поздороваться? — я стараюсь, чтобы голос не дрожал, хотя это очень трудно, потому что боль топит. — Или просто решил проведать свою игрушку? — Мою игрушку, — он усмехается. — Ненад — не игрушка. Он был… другом. Ты ведь рассказывал мне про дружбу. Совсем недавно. Так уверенно говорил, хакер. Дружба спасет, дружбой вы меня победите. Ну что, победили? Траян обводит взглядом помещение, которое теперь я могу рассмотреть лучше. И оно похоже на серую клетку или камеру в какой-то доисторической тюрьме, в которой совсем ничего нет. Ненад исчез. Сбежал от греха подальше. Или Траян вообще стер его. Я не знаю. И не хочу знать. — Но да, Джордже, — Траян переводит взгляд на меня. — Я недооценил тебя. Ты оказался той еще проблемой. — Я сделал тебя посмешищем, — говорю я, поднимаясь на ноги. Боль наконец отступает. — На весь Глизе. Ты стоял на коленях и просил прощения у Миодрага. Это было красиво. Траян не взрывается. Он смотрит на меня, и в его глазах — холод. Такой холод, что у меня стынет кровь. — И стоило оно того? — спрашивает он тихо. — Твоя маленькая победа. Твой триумф. Что ты получил? Сгоревшее тело? Бесконечную пустоту? Сознание, запертое в коробке, пока твои друзья… Он замолкает. Улыбается. И в этой улыбке — все. — Ты не знаешь, — он качает головой. — Как забавно. Ты ведь не знаешь, что происходит снаружи. — Я знаю достаточно, — я сжимаю кулаки. — Ты хочешь войны. Ты всегда хотел. — Я хотел не войны, — Траян подходит ближе. — Я хотел власти. А война — это инструмент. А вы… ты, твой брат, Ясин, Миодраг… серьезно думали, что переиграете меня? — Переиграем, — я говорю твердо. — Йован тебя переиграет. — Я уже его переиграл, — Траян останавливается напротив меня. — Ты ведь все услышал, не так ли? — он смотрит на меня, и мороз окончательно сковывает мои внутренности. — Конечно, услышал, я видел, куда ты забрался. Значит, знаешь теперь, что, пока Йован жив, вы ничего мне не сделаете. А он будет жив. Сдастся мне завтра на Адаре. И будет у меня — красивый, послушный якорь, который никто никогда не уничтожит. Он замолкает, ждет от меня реакции. А я не знаю, что думать. Знание, которое так испугало Ненада, Траян легко выдает мне в открытую. Не боится, что его ключевой секрет всплыл на свет, потому что я все равно никому его не расскажу. пока я здесь. А я навсегда здесь, если он и правда каким-то образом заполучит Йована, даже если сумею очнуться и выбраться в реальность. За мной не придут, не спасут, не смогут просто пробиться в эту крепость, а без помощи я вряд ли смогу сбежать от него. Но это может быть блефом. Может быть пыткой, он любит играть с умами людей… — Ты врешь… — я выдыхаю. — Йован не сдастся тебе. — Сдастся, — усмехается Траян. — Прилетит на Адару и сдастся. Чтобы спасти тебя. Или Виорела. Я вздрагиваю: Виорела? Виорел тоже у него? Он со мной, что ли, остался? Или Траян взял его в какой-то другой момент? — О, ты же не знал, — Траян не перестает улыбаться. — Да-а, Виорел пожалел тебя и тоже сдался. Такая нелепая слабость, которая ни к чему не привела. Но завтра, на Адаре твой брат выберет, кого из вас двоих спасти. А твое тело сожжено, Джордже, Ненад же уже сказал тебе? Ты теперь только диск. И Йован будет выбирать: спасти брата-диск или живого Виорела. Я не дышу. Не могу. Потому что это… это жесть. Это то, что он мог придумать. То, что сломает Йована. Сломает всех. — И он выберет тебя, — Траян говорит почти ласково. — Конечно, выберет. Ты — его брат. Он не сможет иначе. И Виорел умрет. А Миодраг будет знать, что твой брат предпочел тебя — диск, симуляцию — живому человеку. И будет ненавидеть. Ненавидеть Йована. Ненавидеть тебя. Ненавидеть всех. И некому будет защищать Тигарден, я возьму его сразу же. А Йован будет здесь. Я не стану превращать его в марионетку насильно, он сам ей станет, вот увидишь. — Заткнись, — я выдавливаю. — И я даже покажу тебе, что он будет делать для меня, когда поймет, что бороться больше незачем, — Траян не слушает. — Вот что будет, Джордже. Вот ради чего была вся ваша возня. — Заткнись! — я кричу, и голос срывается. Он врет. Про мое тело, про то, что меня больше нет, я знаю, что он мог бы так сделать, потому что он ебнутый, но что-то говорит мне, что он, как и Мирче Корбан, всегда оставляет запасной план. Он даже Йована в качестве якоря оставил себе, как запасной план, значит, и меня где-то спрятал. И то, что внутри меня, все это время пыталось удержать меня, вернуть мое сознание в тело. Но Йован не знает. Йован будет в ужасе, он может наворотить дел, слететь с катушек, черт, черт!.. И времени у меня так мало, оно ведь здесь, похоже, течет совсем по-другому. Я должен выбраться, должен помешать, но как?!.. — А не то что ты сделаешь? — Траян продолжает. — Ты в этой коробке теперь. И можешь только смотреть, как все твои друзья страдают. Я непременно покажу тебе, как они будут сходить с ума, когда я возьму Тигарден. И как твой такой проницательный брат будет лить слезы от того, как он все мне проиграл. Пока не забудет, почему вообще пытался воевать. — Я не позволю тебе, — я срываюсь, делаю шаг к нему. — Я здесь и найду способ… — Способ чего? — Траян усмехается. — Выбраться? Вернуться? Нет, Джордже. Ты никуда не денешься от меня. И Ненад, конечно, расстроится, но я не хочу, чтобы ты думал, что ты в раю. Поэтому ты, пожалуй, посидишь пока вот здесь. Он протягивает руку, и мир начинает схлопываться. — А то он слишком сентиментален, — его голос звучит уже откуда-то издалека. — И обращается с тобой так, словно ты что-то из себя представляешь. Но ты ничего не представляешь, ты — всего лишь диск. Который я держу в руках. Он не двигается. Не щелкает пальцами. Он просто пропадает. И все вокруг тоже пропадает. Я проваливаюсь в пустоту. Это не похоже ни на что из того, что было раньше и что я могу себе представить. Нет падения, нет вспышки, нет даже боли. Я просто словно перестаю быть. Сознание есть, но не к чему прикрепиться. Нет ни тела, ни стен, ни света. Даже темноты нет. Я всего лишь точка, которая знает, что она есть, но не знает, где. Я пытаюсь крикнуть — нет рта. Шевельнуться — нет рук. Открыть глаза — их тоже нет. Я есть, но меня нет. Первые секунды я еще помню, что должен как-то выбраться, найти способ донести до Йована то, что я до сих пор существую, рассказать, что узнал, остановить катастрофу. Это ведь важно, это ведь все меняет, без этого знания Йован сдастся завтра Траяну, не поймет, как выиграть войну — хотя и с ним-то я пока плохо представляю себе, как. Но потом мысли начинают гаснуть. Паника приходит не сразу. Сначала — растерянность. Потом — ужас осознания. Траян изолировал меня. Не убил, он не хочет меня окончательно уничтожать. Но спрятал так, что я теперь точно не смогу найти выход. Ничего я теперь не могу. Я пытаюсь представить Кайлера и натыкаюсь на пустоту. Йована — опять пустота. Квартиру — пустота, Роско — снова тошнотворная пустота. Даже боль — и ту не могу вообразить. Здесь нет материала для воображения. Нет опоры. Нет ничего. “Это конец”, мелькает у меня в голове. И мысль не вызывает страха. Только пустоту. Бесконечную, невыносимую пустоту. Я не знаю, сколько времени проходит. Может, минуты. Может, вечность. Здесь нет времени, потому что нет ничего, что могло бы меняться. Я просто есть. Точка в нигде. И я начинаю исчезать. Сначала я забываю, как выглядит Кайлер. Пытаюсь вспомнить его лицо — и не могу. Только смутное ощущение: он был. Он важен для меня. Но какой он — не помню. Потом забываю его голос. Его запах. То, как он смеется. То, как он молчит, когда я говорю что-то нелепое, и смотрит так, будто я — самое лучшее, что с ним случалось. Я забываю его. Следом уходит Йован. Его упрямство, его вечные сценарии, его невозможная способность держать все под контролем, даже когда все горит. Я помню только, что он мой брат. Что я должен его спасти. Но зачем — уже не помню. Забываю Роско. Забываю Срджана. Забываю, как пахнет снег на Тигардене. Забываю вкус кофе, который Кайлер всегда делает слишком крепким. Я забываю себя. Свое имя. Свой голос. То, как я выгляжу. Остается только знание: я есть. Но что такое "я" — уже не помню. И в этот момент — когда от меня не осталось ничего, кроме точки, которая знает, что она есть — я чувствую. Не мысль. Не воспоминание. Что-то другое. Словно кто-то с беспощадным грохотом включил рубильник в моем затылке. И от короткого, резкого электрического разряда все мое несуществующее тело выгибается дугой. Я не могу вдохнуть — у меня нет легких. Я не могу закричать — у меня нет рта. Но я чувствую. Боль? Нет. Импульс. Ток, прошедший по проводам, которых нет, и ударивший прямо в то, что от меня осталось. И вместе с этим импульсом приходит мысль. Одна единственная, кристально чистая, как удар током. Кайлер. Не тот, которого я пытался вспомнить, и не тот, которого я создал внутри симуляции. Не картинка. Не функция. Настоящий Кайлер, оставшийся там, снаружи. Он держит меня за руку. Он зовет меня. Он не отпускает. Я не знаю, откуда эта мысль. Не знаю, как она появилась в пустоте, где не может быть ничего. Но она есть. Она горит, как спичка в темноте, разгоняя небытие. Кайлер. Я должен вернуться к Кайлеру. Он снова начал все чувствовать, когда меня ранили, я это видел. И теперь он точно не перенесет, если я исчезну, а этого я допустить не могу. А потом я чувствую его. Кайлера. Того, которого я создал в этой симуляции. Того, что ждал меня в квартире, подбадривал, говорил о зубной щетке, улыбался той улыбкой, от которой мне было хорошо даже в этом безвыходном тлене. Он не здесь. Но я чувствую, что он есть. Что он тоже ждет меня там, где я его оставил. Что он не исчез, даже когда исчезло все. И я тянусь к нему. Не руками — их нет. Не мыслью — она еще слишком слабая. Чем-то другим. Тем, что осталось от меня после того, как я забыл все. Тем, что помнит: мы — это я и он. Что без него я — не я. Связь натягивается, как резина. Я чувствую сопротивление пустоты, которая не хочет меня отпускать. Но я тяну. Из последних сил. Из того, что еще есть. И пустота сдается. Мир взрывается. Я падаю на твердую поверхность, ударяюсь коленями и ладонями, хватаю ртом воздух, которого здесь нет, но инстинкт сильнее. Перед глазами все плывет, но я вижу. Пол, серый, гладкий и холодный. И стены. Такие же серые, бесконечные, уходящие куда-то вверх, в темноту. Я стою на четвереньках в пустом пространстве, которое больше не является пустотой. Оно имеет форму, границы и структуру. — Джордже! Я слышу голос Кайлера и поднимаю голову. Он стоит в нескольких метрах от меня, бледный, растерянный, но целый. Тот самый, созданный мной. Стоит и смотрит на меня с ужасом и облегчением. — Ты как? — он подбегает, опускается рядом, трогает мое лицо. — Я думал… я не знал, куда ты пропал, я ждал и не мог тебя найти, я… — Я в порядке, — я выдыхаю. — Я… я вытащил тебя сюда. — Что это за место? Я оглядываюсь. Стены, пол, потолок, теряющийся в темноте. Ни окон, ни дверей. Только серая, бесконечная клетка, та самая, в которой черт знает сколько времени назад я разговаривал с Траяном. — Не знаю, — я поднимаюсь, чувствуя, как дрожат ноги. — Но это не то, что создает Ненад. Это что-то другое. Я подхожу к стене, провожу по ней рукой. Поверхность гладкая, холодная, без единой неровности. И вдруг — я чувствую. Под пальцами — не просто камень, там словно пульсация. Ритмичная, ровная. Как сердцебиение. — Ты слышишь? — шепчет Кайлер, стоя за моей спиной. Я прислушиваюсь. Да. Я слышу гул. Тихий, едва различимый, но он есть. Как будто где-то там, за стенами, работает огромная машина. — Это она, — говорю я, и слова приходят сами. — Основа. То, на чем все держится. — Все? — Все это место. Я, ты, Ненад, все мы. Это… архитектура. Здесь создается эта виртуальная реальность. Я смотрю на стену. И вдруг вижу. Не глазами — чем-то другим. Структуру. Слои. Строки, которые складываются в алгоритмы. Протоколы, определяющие, что здесь может быть, а что — нет. — Ты видишь? — я спрашиваю. — Нет, — Кайлер качает головой. — Только стены вижу. — А я вижу код. Я подхожу ближе, провожу рукой по стене, и пальцы проваливаются сквозь поверхность, как сквозь воду. Я чувствую, как строки текут между ними, как я могу их читать, менять, переписывать. — Это твой мир, — Кайлер понимает. — Ты хакер. Это твое. — Наше, — я оборачиваюсь к нему. — Ты здесь, потому что я тебя позвал. Ты помог мне выбраться из пустоты. Это наше. Он смотрит на меня долго. Потом кивает. — Что теперь? — Я найду выход. Место, где Траян входит в эту реальность. Если я найду его, я смогу… Я замолкаю. Потому что вижу. Не в стене — в себе. Я вспоминаю, не код, который вижу сейчас, а тот, что увидел, когда Траян только появился передо мной. Дверь. Он зашел сюда через дверь, а значит, я тоже должен создать дверь, и тогда… — Здесь. Я открываю глаза. Стена передо мной светится. Тонко, едва заметно. Словно кто-то включил подсветку за серым бетоном. Кайлер подходит ближе. Смотрит на свечение, потом на меня. — Это оно? — Да, — я касаюсь стены. — Это дверь. Траян входит сюда через нее. — А ты сможешь выйти? Я молчу. Смотрю на свечение, на строки, которые текут между пальцами. — Я не знаю, — честно отвечаю я. — Это не моя дверь. Это его. Но если я смогу прочитать код… если я пойму, как она работает… Я снова закрываю глаза. Погружаюсь в структуру. Читаю строки, алгоритмы, протоколы. Они сложные, запутанные, но я вижу логику. Траян строил ее как инженер, а не как программист. В ней есть избыточность, есть дублирование, есть места, где он поленился оптимизировать. Он спешил засунуть меня сюда поскорее, он упивался своей гениальной задумкой, он совершенно точно что-то проглядел. И я нахожу уязвимость. Не ошибку — просто место, где защита слабее. Где дверь открывается не только для того, кто ее создал. — Я могу, — я открываю глаза. — Я могу выйти. Кайлер смотрит на меня. В его глазах — облегчение, радость, страх, все вместе. — Тогда выходи поскорее, — он говорит. И я гляжу на него и понимаю. Что я уйду сейчас. А он останется здесь. — А ты? Он улыбается. Той самой улыбкой, ради которой я готов на все. — Я не могу. Я не существую же. Я часть этого. — Кайлер… — Не надо, — он берет меня за руку. — Ты знаешь и всегда знал. Уходи, тебе нужно спешить. Я сжимаю его пальцы, крепко, понимая, что не хочу отпускать. Что где-то там меня ждет настоящий, живой Кайлер, но и этот — он. Все — он. — Я не забуду тебя, — говорю я. — Знаю. Я смеюсь сквозь слезы, которые не могу здесь пролить. — Я люблю тебя. — И я тебя. Теперь иди. Я отпускаю его руку. Делаю шаг к стене, которая больше не стена, а пятно рябящего света. Оборачиваюсь. Кайлер стоит, смотрит мне вслед и улыбается. Я делаю еще шаг. И еще. И свет поглощает меня. *** В первые секунды я чувствую себя полностью дезориентированным. Тело тяжелое и как будто чужое. Я ощущаю его, но ничего не могу сделать, даже пошевелиться. Потом накрывает осознанием, что я не могу, потому что прикован как лабораторному креслу и весь с ног до головы опутан какими-то датчиками. Мне не больно, видимо, страшную рану, которую я получил перед тем, как попал сюда, залечили. Но зато в меня всунут катетер, и он причиняет дикий дискомфорт, но избавиться от него сразу же я не могу, потому что связан. Связан. Заебись. Я выбрался из симуляции, что определенно меня радует. Но это капля в море, если я не придумаю, как мне выбираться дальше. Из этого кресла, из лаборатории, с Глизе. Но не все сразу. Решаю начать с кресла. Дергаю руками, проверяя — кожаные ремни держат надежно. Когда глаза привыкают к освещению, я осматриваюсь вокруг, но не вижу ничего, что могло бы помочь мне разобраться с оковами. Зато вижу дверь с матовым стеклом, за которой виднеются темные, неподвижные фигуры. Охрана. Разумеется, я же у Траяна, у него тут везде вооруженная охрана. Я делаю глубокий, такой непривычный вдох, от которого сразу кружится голова. Прислушиваюсь. Охранники негромко переговариваются, судя по голосами, возле двери их двое. У меня перед ними только одно преимущество — они не знают, что я пришел в сознание. Зато недостатков у ситуации — великое множество, и главный из них — то, что я обездвижен. И любые попытки освободиться создадут шум, который быстро сведет на нет мое преимущество. Я замираю, оценивая свои руки. Кожаные ремни широкие, затянуты плотно, но не впритык — видимо, рассчитаны на то, чтобы не пережимать кровоток, я ж ведь тут долго лежу без движения. И это — шанс. Небольшой, но шанс. Мысль приходит внезапно. Я вспоминаю, как Никола однажды при мне выдернул руку из наручника. Тогда, в моем беспамятстве это показалось мне пиздец каким жутким, но при этом крутым моментом. Это и сейчас кажется жутким, потому что решиться причинить себе боль — не так-то просто. Но и не сложно, когда на кону судьба всех, кто мне дорог. Поэтому о боли я не думаю. Только о том, чтобы не заорать, не поднять такой ненужный мне шум. Я вспоминаю, как сделал Никола. Просто сжал кисть, вытянул большой палец внутрь ладони и рванул. Со стороны все виделось быстрым и не таким уж сложным. Я сжимаю правую руку в кулак, потом расслабляю, пытаясь представить, как буду действовать сам. Большой палец нужно поджать, кисть сделать как можно уже. И рвануть. Резко, сильно, без раздумий. Если думать — ничего не получится. Если жалеть себя — ничего не получится. Я смотрю на дверь. Фигуры за матовым стеклом все так же переговариваются, негромко, расслабленно. Они не ждут, что я очнусь. Они вообще не ждут ничего, кроме скучного дежурства. Я закрываю глаза и делаю три коротких вдоха, как перед прыжком в воду с высокого берега. Только это не вода — это боль, которой я не могу позволить вырваться наружу. Сейчас. Я резко выдергиваю руку вниз и в сторону. Кожаный ремень скользит по костяшкам, трется, тормозит — и в какой-то момент я чувствую, что он застрял на основании большого пальца. Но я уже не могу остановиться. Я дергаю сильнее, чувствуя, как кость с треском выскакивает из сустава, как что-то рвется внутри, и рука вылетает на свободу. Боль накрывает мгновенно. Такая, что темнеет в глазах, а в горле встает ком, который я с трудом проглатываю, чтобы не закричать. Сжимаю зубы, рука, которую я только что освободил, висит плетью, и каждый импульс отдается пульсирующей волной, от плеча до кончиков пальцев. Я не ору. Я дышу через нос, медленно, сбивчиво, и заставляю себя не отключаться. Потому что если я сейчас потеряю сознание — все, пиздец. Проходит несколько секунд, может, полминуты. Я не знаю. Знаю только, что голоса за дверью не сменили интонацию, не стихли, не насторожились. Охранники ничего не услышали. Я перевожу взгляд на левую руку. Ту, что еще пристегнута. Правой я сейчас не могу ничего делать — она бесполезна, с выбитым большим пальцем, и каждое движение отзывается тошнотворной вспышкой. Но ремень на левой застегнут так же, как был на правой. И теперь у меня есть одна свободная рука, чтобы расстегнуть его нормально, не ломая себе ничего. Я тянусь правой, больно до ужаса, пальцы дрожат, но я справляюсь. Пряжка поддается, ремень соскальзывает, и я на секунду замираю, переводя дух. Теперь катетер. Я смотрю на трубку, выходящую из мочевого канала, и меня передергивает от отвращения. Это придется вытаскивать. Медленно, чтобы не создавать лишнего шума, и аккуратно, чтобы не порвать ничего внутри. Я сжимаю зубы, перехватываю трубку пальцами здоровой руки и начинаю тянуть. Резина скользит по слизистой, и ощущение настолько мерзкое, что на глаза наворачиваются слезы. Я зажмуриваюсь, стараясь не думать о том, что именно я сейчас делаю, и тяну ровнее, пока наконец не чувствую, что катетер вышел полностью. Отверстие неприятно саднит, и когда я делаю осторожный вдох, по телу проходит судорога — мочевой пузырь болезненно сжимается, требуя освободиться, но я давлю этот позыв. Терпеть, терпеть, сейчас не до этого. Быстро разбираюсь с датчиками на груди, висках и шее. Их отсоединять проще: липучки отклеиваются, провода легко выдергиваются из разъемов. Я делаю это методично, стараясь не смотреть на свою правую руку, которая висит безвольно и распухает прямо на глазах. Отрываю последний провод от виска и замираю, прислушиваясь. За дверью все так же переговариваются. Один из охранников смеется чему-то. Я тихо спускаюсь с кресла. Ноги подкашиваются, мышцы затекли и отказываются слушаться, но я хватаюсь за подлокотник здоровой рукой и удерживаю равновесие. Пол холодный, босые ступни чувствуют каждую шероховатость. Я стою, раскачиваясь, и заставляю себя не упасть. Рука пульсирует дикой болью, но я не могу сейчас с ней ничего сделать. Ни зафиксировать, ни перевязать — нет времени, нет материалов, нет возможности рисковать. Я просто прижимаю ее к груди, стараясь не беспокоить лишний раз, и делаю шаг. Второй. Третий. Я двигаюсь медленно, стараясь ничего не задеть, не создать ни единого лишнего звука. Вокруг — медицинское оборудование, стойки с капельницами, стол с инструментами. Все это я могу использовать как оружие, если понадобится, но сейчас мне нужно не оружие. Мне нужно придумать, как отсюда выйти, потому что я и в лучшие свои времена — не боец против двоих подготовленных, вооруженных людей. А теперь и подавно. И черт его знает, сколько там еще охранников дальше. Я замираю, переводя взгляд с двери на оборудование, которое меня окружает. Аппаратура, мониторы, пульты — то, через что меня подключали к симуляции. Возможно, что-то из этого я смогу использовать, вдруг что-то тут подключено к общим системам в лаборатории, и тогда у меня получится придумать какой-нибудь обманный маневр. Я подхожу к пульту, стараясь ступать бесшумно. Правая рука висит плетью, каждый шаг отдается в ней тупой пульсацией, но я заставляю себя не обращать внимания. Экран светится тусклым голубоватым светом — система активна, но заблокирована, требует пароль или биометрию. Я хмыкаю про себя. Биометрию я, конечно, не подделаю, а вот пароль… Я смотрю на интерфейс, вижу знакомые паттерны. Архитектура, которую я узнаю даже сквозь чужой язык и чужие протоколы. Потому что плохой код — он везде одинаковый, а Траян, судя по всему, не такой уж хороший специалист в этом. Я не знаю пароля. Но знаю, что, если бы программировал симуляцию сам, система, которая поддерживает жизнеобеспечение пациента в симуляции, генерировала бы сеансовые ключи. И эти ключи, скорее всего, хранились бы где-то в оперативной памяти пульта, потому что реализовывать постоянное хранилище — это куда более долгий процесс, а Траян точно спешил. Я захожу в меню “режима отладки” — оно не заблокировано, Траян вообще мало что тут блокировал, потому что уверен, что никто к его оборудованию и на выстрел не сунется. И эта его уверенность играет мне на руку. Я ввожу команду, система выдает предупреждение. Я жму “продолжить”, и экран заполняется новым кодом. Я пролистываю его, ища знакомую структуру, нахожу идентификатор пациента, судя по времени и дате — мой. Следом отыскиваю и сеансовый ключ. Сорок восемь символов, сгенерированных по стандартному алгоритму. Я смотрю на часы в углу экрана, сверяю с датой в заголовке сессии. Если я правильно понимаю алгоритм... Я ввожу предполагаемый пароль, используя сеансовый ключ как основу и подставляя вместо временной метки текущий час. Система думает секунду. Потом мигает зеленым и открывает мне полный доступ. Я выдыхаю, даже не осознавая, что задерживал дыхание. Передо мной открывается меню управления лабораторией. Я быстро пролистываю разделы, пока не нахожу карту помещений. Тут все — сама лаборатория, коридоры, выходы, посты охраны. Я запоминаю расположение: основной выход налево по коридору, потом два пролета лестницы, потом еще один коридор, ведущий в ангар. Ангар. Он был внутри резиденции Траяна, Виорел выводил оттуда свой корабль, когда мы спасали Йована и Николу. Значит, эта лаборатория где-то под резиденцией. И именно в ней охраны — восемь человек по периметру, плюс эти двое у моей двери. Смена через четыре часа. И я знаю, что там, в самой резиденции людей еще больше. Однако я туда даже не дойду. Смотрю на схему и понимаю, что нет, мне точно не дойти. Даже если я каким-то чудом уйду от этих двоих перед дверью, дальше будет еще четверо на первом этаже и четверо в ангаре. Без оружия, без обуви, с выбитым пальцем — я не боец. Хотя я и в лучших своих кондициях — не боец. Но если мне удастся отвлечь их, создать хаос, то, возможно, тогда я смогу просочиться. А там уже буду думать, что делать дальше. Я возвращаюсь в главное меню и начинаю изучать доступные функции. Освещение, вентиляция, противопожарная система, системы жизнеобеспечения, связь, аварийные протоколы… Аварийные протоколы. Я открываю раздел и вижу длинный список датчиков, которые можно активировать. Пожар, утечка воздуха, разгерметизация, медицинская тревога. Каждый из них запускает определенный сценарий: где-то открываются противопожарные перегородки, где-то включается аварийное освещение, где-то... Я замираю, когда нахожу нужное. В дальнем крыле лаборатории, судя по карте, расположен архив данных — огромное помещение с серверами. Там же — система охлаждения, которая в случае перегрева запускает аварийное отключение и рассылку сигнала всем службам безопасности. Если я подам сигнал перегрева оттуда... Я смотрю на дверь. Охранники все так же стоят снаружи, не подозревая ни о чем. Я быстро нахожу в меню нужный датчик, выбираю его и ставлю задержку на тридцать секунд. Этого должно хватить, чтобы я успел убраться от пульта и занять позицию у двери. Из динамиков где-то вдалеке разносится пронзительный сигнал тревоги. Голоса за дверью смолкают на секунду. Я слышу, как они переговариваются, и один из них — тот, что стоит чуть дальше, судя по голосу — говорит: — Я гляну, что там. Оставайся здесь. Шаги удаляются. Я замираю у стены, здоровой рукой прижимая к груди покалеченную. Сердце колотится так, что, кажется, его слышно во всем коридоре. Оставшийся охранник стоит у двери. Я слышу, как он переминается с ноги на ногу, как бормочет что-то в коммуникатор, пытаясь выяснить, в чем дело. Тревога воет, голоса в эфире становятся громче, взволнованнее. Потом он делает то, что мне нужно. Дверь открывается, и охранник входит в лабораторию — видимо, проверить, не здесь ли источник проблемы, или просто потому что ему надоело торчать в коридоре одному. Я оцениваю его мгновенно. Крепкий, выше меня, в стандартной форме охраны Глизе — темный комбинезон, бронежилет, на поясе кобура с пистолетом и дубинка. В руке он держит коммуникатор, поднося его к лицу, и не смотрит по сторонам. Я не жду, пока он заметит пустое кресло и оборванные провода. Бросаюсь на него сзади, вкладывая в удар все, что осталось в моем обессиленном теле. Моя здоровая рука обхватывает его шею, я пытаюсь зажать сонную артерию, как учил однажды Йован, но пальцы скользят, захват получается слабым — я слишком измотан, слишком много сил ушло на то, чтобы просто выбраться из кресла. Охранник дергается, роняя коммуникатор, и я чувствую, как его рука хватает меня за предплечье, пытаясь оторвать от себя. Он сильнее. Намного сильнее. Он разворачивается, и я оказываюсь зажатым между ним и стеной, моя покалеченная рука застревает где-то между нами, и от резкого движения боль вспыхивает с новой силой, перед глазами плывет красный туман. Он замахивается, и я успеваю уйти от удара только чудом — уворачиваюсь в сторону, и кулак впечатывается в стену там, где только что была моя голова. Я бью его коленом в корпус, но бронежилет гасит удар. Он отвечает локтем, мне едва удается прикрыться, удар приходится в плечо, и правая рука отзывается такой болью, что меня пополам скручивает. Он уже тянется к кобуре. Страх придает сил. Я бросаюсь вперед, перехватываю его руку раньше, чем он успевает вытащить пистолет, и мы вместе падаем на пол. Я сверху, пытаюсь придавить его, но он сбрасывает меня, и я бьюсь спиной о ножку кресла. Он уже почти вытащил пистолет. Я хватаю первое, что попадается под руку — стойку от капельницы, стоящую рядом, и со всей силы бью его по голове. Металлический стержень глухо ударяет по черепу, но охранник не теряет сознание, только мотает головой, пытаясь прийти в себя. Я бью снова. И еще. На третий раз он заваливается на бок, руки безвольно падают на пол, пистолет выскальзывает из его ослабевших пальцев. Я стою на коленях, тяжело дыша, и не могу понять, жив он или просто в отключке. Потом замечаю, что грудная клетка поднимается и опускается. Значит, жив. И обезврежен. Йован бы оценил. Я не даю себе времени порадоваться. Меня сейчас вырвет от боли и перенапряжения, но я заставляю себя подняться. Нужно успеть, пока второй охранник не вернулся. Я начинаю стаскивать с него форму. Бронежилет, комбинезон, ботинки. Пальцы дрожат, правая рука почти не слушается, но я справляюсь. Комбинезон великоват, но это не страшно, ботинки на размер больше, но это лучше, чем босиком. Но просто переодеться — недостаточно. Второй охранник вернется через минуту-другую, увидит пустое кресло и поднимет тревогу. И тогда моя форма станет не маскировкой, а приговором — меня будут искать именно в ней. Мне нужно, чтобы они не поняли, что я сбежал. Или поняли как можно позже. Я смотрю на охранника, который лежит без сознания. Потом перевожу взгляд на пульт управления, который только что взломал. Идея приходит быстро. Я подхожу к пульту, здоровой рукой нахожу раздел управления медицинскими системами. Там, где регистрируются показатели пациента — пульс, давление, активность мозга, система сигнализирует, если пациент пришел в сознание или начал двигаться. Сейчас мои датчики отключены, система видит обрыв сигнала. Похоже, это не вызывает вопросов сразу, потому что иногда датчики сами по себе отклеиваются, и на это заложен определенный допуск по времени. Уж не знаю, какой, но нужно спешить. Я быстро нахожу нужный раздел. Подключить свои датчики обратно я не могу — они отсоединены, и возиться с ними сейчас самоубийство. Но я могу создать эмуляцию. Открываю режим диагностики, который позволяет подавать тестовые сигналы на пульт мониторинга. Ввожу параметры: пульс — ровно шестьдесят ударов, давление — в пределах нормы, активность мозга — глубокая фаза сна. Система принимает тестовый сигнал как штатный. Теперь на пульте дежурного медперсонала должен гореть индикатор, что пациент стабилен, без изменений. Я перевожу взгляд на охранника. Он в отключке, и если его примут за меня, то не всполошатся какое-то время. Пациент на месте, показатели в норме. Проверять поначалу никто точно не полезет. Но чтобы это сработало, охранник должен выглядеть как я, хотя бы до того момента, когда кто-то не начнет его пристально рассматривать. Я быстро скидываю с себя больничную сорочку и натягиваю ее на охранника. Получается криво — он крупнее меня, сорочка на нем трещит по швам, но главное — первое впечатление. С ног до головы опутываю его проводами, которые только что с себя снял, вешаю датчики, наспех, кое-как, но пойдет. Заправляю его руки под ремни, которые держали меня, затягиваю их. На лице у него кровь от удара стойкой, но это не страшно — если кто-то заглянет в смотровое окно, он увидит расплывчатый силуэт в сорочке, с лицом, повернутым в другую сторону. Неидеально. Но даст мне время. Я натягиваю форму. Комбинезон, бронежилет, ботинки. Пальцы дрожат, правая рука почти не слушается, но я справляюсь. Пистолет с глушителем тоже забираю себе, кобуру застегиваю на поясе. Беру его коммуникатор, потом делаю глубокий вдох и шагаю к двери. В коридоре никого. Тревога в дальнем крыле все еще воет, но уже тише — ее, кажется, начали глушить. Голоса в коммуникаторе становятся спокойнее, кто-то докладывает, что перегрев был ложным срабатыванием датчика. Я выхожу в коридор, стараясь двигаться уверенно, как будто у меня есть здесь какое-то дело. Ботинки тяжело ступают по полу, комбинезон шуршит при каждом шаге. Я смотрю прямо перед собой, не оглядываясь, хотя сердце колотится где-то в горле. Теперь у меня есть маскировка. Я один из охранников. И у меня есть немного времени, чтобы попробовать пробраться туда, где я смогу подумать, что делать дальше.