No pasarán!

— Я должен вернуться! — я выдыхаю отчаянно. Дрожь постепенно сходит на нет. Никола продолжает меня держать, мир все еще вертится. И я понимаю, что каждая секунда, пока я здесь, возвращаюсь в свое сознание — это секунда там. Где Траян видит отключившегося робота, в котором “Геминиус”, возможно, поддерживает еще видимость “меня”, где все играет против того, что Срджан сможет Виорела забрать. А я — узнать, жив ли все еще мой брат или действительно уже нет. Виорел. Джордже. Диск. Сожженное тело. Мой выбор. Все это взрывается у меня в голове, яркие болезненные вспышки, от которых я едва ли не захлебываюсь воздухом, потому что дышать теперь по-настоящему трудно. Но я должен, должен вернуться, должен закончить обмен, чтобы хоть что-то… Виорел. Миодраг. Мой брат. Больше не существует возможно. Или все еще ждет меня, но Траян точно грохнет его, если поймет, что мы устроили. Он взбесится, он непременно навредит… — Обмен, — я повторяю почти жалобно, голос теряется у Николы в плече. — Все в порядке, — его ладонь проскальзывает по моей спине успокаивающим теплом посреди ледяного страха. — Миодраг его закончит, управление теперь у него, железяка так сказала. Фраза влетает в мозги, словно стрела, разрывающая там вообще все. — Что? Я снова вижу всех. Кайлера, который смотрит на меня отчаянным испуганным взглядом. И которому я не могу вот прямо сейчас сказать, что я увидел и услышал на Адаре. И что я сделал. И что сделать не успел. Ясина, который стоит у дальней стены, скрестив руки, Чезара, который наблюдает за мной сосредоточенным взглядом, как врач за тяжелобольным пациентом. Эмиля, не расстающегося с планшетом. И Миодрага. В соседнем кресле. Подключенного к нейроинтерфейсу. Блядь! — Взял управление твоим двойником, — Эмиль ловит мой изумленный взгляд и поясняет спокойно, будто это в порядке вещей. — До этого был там наблюдателем. Полночи с ним ломали голову над многопользовательским интерфейсом. Я не отвечаю, не могу сформулировать мысль. Перевожу взгляд на Ясина, и тот сразу отвечает: — Запасной вариант. — Я поднимаю брови выше. — Сам вызвался. Хотел в последний раз увидеть брата живым. Обещал не вмешиваться без необходимости. Запасной вариант. На случай непредвиденной ситуации. Которая — вот. И со мной не согласовывали, потому что я бы не согласился. Не захотел бы подставлять кого-то еще. Тем более — Миодрага, который точно не должен был все это видеть. Я даже камеру запретил активировать, чтобы он не видел. А он был там. И действительно не вмешивался, я даже не ощущал его присутствие. Воздух все так же проходит в легкие с трудом. Я отрываюсь от Николы, смотрю ему в лицо, понимая, что выгляжу, должно быть, совсем растерянно, и он сразу говорит: — Нет. Меня в известность не ставили. И я думаю. Пытаюсь думать. Миодраг находился там все это время. В одной железной голове со мной. И просто смотрел, как я выбираю. И видел. Кого я выбрал. И что Траян сказал о Джордже. И сейчас… Он — запасной вариант. Он должен закончить обмен и отключиться. И он похерит шанс узнать, что на самом деле с Джордже. Или же взбесится и попытается разобраться с Траяном прямо на Адаре, бессмысленная атака, которая точно так же похерит шанс. А если Джордже все-таки еще жив… Господи, я должен вернуться, должен сделать все сам… Я смотрю на Миодрага. Его лицо спокойное и расслабленное, его показатели на большом экране — в норме. Пока. — Отключай его, возвращай меня обратно, — я поворачиваюсь к Эмилю, говорю уже тверже. — Что? — Ты сказал, многопользовательский интерфейс. Верни меня, мне нужно туда. Если есть хоть крошечная вероятность, что Джордже еще жив, что его тело где-то еще существует, я должен узнать наверняка. — Йован, все будет нормально, — Ясин подходит ближе, голос у него спокойный и ровный, но я вижу, как напряжены его глаза. — Миодраг не отклонится от плана, мы все предусмотрели… — Предусмотрели? — я не выдерживаю, голова уже не болит, хотя внутри все и кипит. — Предусмотрели, что Траян устроит именно такой спектакль? Что заставит меня выбирать между?!.. — Йован, — Ясин говорит тверже. — Ты не поможешь сейчас, если полезешь обратно — снова перегреешься… — Плевать, я должен вернуться! — я отрезаю. — Йован, да что там произошло?! — не выдерживает Кайлер. Я смотрю на него. На его испуганное, растерянное лицо. И не могу сказать. Не могу произнести вслух то, что Траян сделал с Джордже. Потому что если я скажу — он сломается. Как и я. — Потом, — я выдыхаю. — Все потом. — Черт, Йован!.. — он сжимает кулаки и делает шаг ко мне, но я перебиваю. — Переподключайте меня. — Переподключение невозможно, — внезапно оживает динамик под потолком голосом “Геминиус”. — Я аварийно вывела тебя из операторского режима из-за критического перегрева нейронов. Сейчас оператор Миодраг, но резервный режим не позволяет переключать операторов без полной перезагрузки системы. — Перезагружай, — я срываюсь. — Время перезагрузки — четыре минуты двенадцать секунд. Робот все это время будет деактивирован. Траян заметит. — Блядь! — я оглядываю всех панически. Кайлер смотрит на меня с каким-то особым надрывом. И я не могу объяснить прямо сейчас, не могу сказать, что не спас Джордже, что его, возможно, уже и не спасти. Потому что тогда тут начнется такой же ад, какой бушует сейчас внутри меня. Но я должен попасть туда, должен попытаться что-то исправить, если это возможно. — А если добавить меня вторым оператором? — я неуверенно смотрю на Эмиля. — Так не получится, — он покачивает головой и добавляет виновато. — Мы не доделали. Только наблюдателем. Наблюдателем. Голосом в голове. Этого достаточно, чтобы остановить Миодрага, пока не натворил глупостей. — Пойдет. Подключай. — Нет, Йован, я запрещаю, — начинает Ясин. И все пылает внутри меня, потому что да, я уже сорвал операцию, и нет, я не могу позволить им пустить все на самотек. Потому что, возможно, это единственный шанс для Джордже. Но у меня нет доводов. У меня даже сил спорить нет. Черт, че-ерт!.. Я смотрю на Николу, он сидит на соседнем кресле, скрестив руки на груди. Смотрит на меня яростно, я на него — дико. Он видит, в каком я состоянии, он понимает. И нет времени, чтобы объяснить, насколько это важно, каждая секунда на счету. — Я должен, — я говорю тихо — только ему. Он не отвечает сразу. Секунду. Вторую. Смотрит и молчит, будто что-то для себя решает. — Подключай двоих, — он не спускает с меня глаз, но говорит Эмилю. — Что? — хмурится тот. — Что слышал, — отвечает Никола. — Люблю спектакли. Не люблю, когда у Йована горят мозги. — Никола, я не… — Ясин пытается вставить слово, но Никола перебивает резко. — Ты не понял, император? Я не разрешения спрашиваю. Я ставлю в известность, — и поворачивается наконец к Эмилю. — Подключай уже, мудила до вечера там отплясывать не будет. Ясин больше не спорит. Эмиль колеблется секунду, потом кивает и подходит к пульту, вызывает меню многопользовательского режима. Я смотрю на Николу и чувствую, как внутри разжимается что-то тугое. Он снова переводит взгляд на меня, медленно, словно давая мне время отвернуться, поднимает руку и проводит ребром ладони по горлу. Жест, отчетливо говорящий “Я тебя урою. Потом. Когда разберемся со всем”. И от этой угрозы мне вдруг становится спокойно. Насколько это вообще возможно, учитывая все происходящее. И Эмиль подключает нейроинтерфейс. “Ну и что у нас за нужда, епта?” — спрашивает Никола уже безликим голосом в моей голове. “Он сказал, что сжег тело Джордже. Что осталось только сознание на диске. И я выбрал Виорела, а не диск”. Озвученное снова заставляет все внутри меня вспыхнуть, но не так остро, как прежде. “Бля-я…” “Но вдруг он напиздел? Я должен пойти с ним, куда он там меня думал забрать, должен узнать наверняка...” “Блядь, Йован, у нас нет плана”. “Значит, будет”. “Заебись, обожаю такие планы!” “Лучшего места потрындеть вы не нашли, придурки?” — резкий голос Миодрага вклинивается в нашу беседу. И я вижу. Я снова на Адаре, смотрю, как шлюз шаттла закрывается за Срджаном и Виорелом. — Все-таки необычный ты человек, Йован, — Траян произносит почти восхищенно, и Миодраг, а вместе с ним и я, поворачиваемся к нему. — Так прикипел к моим братьям, что пожертвовал своим. Хочешь, оставлю его тебе? “Ты уже знаешь?” — я спрашиваю у Миодрага. “Что Джордже на диске? Да. Ебаная мразь. Он подойдет — я его уебу”. “Нет! — я выпаливаю сразу. — Не трогай его!” “Я его грохну!” “Он сказал “нельзя”, бля!” “Нахера ты вернулся? Ты полыхнул так, что меня самого чуть не выкинуло!” — цедит Миодраг. “Потому что вдруг Джордже еще жив, и он его где-то держит. Нельзя его трогать. Он тогда точно уроет Джордже, — говорю, надеясь, что звучу убедительно. — Я должен пойти с ним, как он и хочет. И искать. Ответь ему”. — Я необычный, — спокойно заявляет Миодраг моим голосом. — Но не настолько, чтобы забирать себе диск с дохлым братом. Я чувствую, как Никола напрягается рядом со мной в этой общей пустоте сознаний. “Блядь, дебил, он бы так не сказал”, — он говорит жестко. “А как?” — Миодраг спрашивает сухо. “Попросил бы показать, что на диске!” “Чтоб его опять накрыло? Спасибо, я уже посмотрел, как его кроет”. “Но он не купится, он просечет…” — я начинаю. “Да заткнитесь вы, я себя шизофреником с голосами в голове чувствую!” Траян усмехается и медленно покачивает диском в воздухе. — До сих пор не веришь? Думаешь, выбрал Виорела, а Джордже еще можно спасти? Давай я все-таки запущу и покажу тебе. Поболтаешь с братом напоследок, а потом я все-таки окончательно казню террориста. Я смотрю на диск, робот не моргает. И что-то внутри меня мгновенно вскипает. Взгляд Траяна, его спокойный, уверенный голос. А вдруг Джордже все-таки нет больше? Я замираю на этой мысли. Вдруг этот диск — и правда все, что от него осталось? И Миодраг прав, если я увижу своими глазами, меня даже Никола не удержит… “Не смотри”, — я выпаливаю. “Йован, он пиздит”, — Никола реагирует тут же. “Нет, он прав, это его сломает", — твердо говорит Миодраг. “Не сломает”, — настаивает Никола. “Сломает”. “Не сломает”. “Заткнитесь оба! — я срываюсь, но тут же беру себя в руки, чтобы не подвергать опасности это наше переплетенное сознание, и мы не отключились раньше времени. — Отвечай ему”. “Он сказал, что грохнул твоего брата, ты после такого вообще не обязан с ним говорить”, — замечает Никола. — Не нужно, — Миодраг произносит вслух. — Ты его уже убил. Не хочу разговаривать с призраком. Блядь. Я замираю весь. Понимая, что Миодраг, считай, дал добро, чтобы Траян уничтожил диск. И если это — единственное, что осталось от Джордже, то и этого сейчас не будет, и я чувствую, как все сжимается и болит. А если все же… “Блядь…” — тихо вздыхает Никола. “Йован, он врет”, — теперь уже Миодраг звучит жестко. “А если нет?” “Он точно его где-то держит. Он так же говорил про маму. Присылал кучу видео казней. А потом — смотри-ка, Миодраг, она снова жива, я снова буду ее мучить”. Мучить. От этого, конечно, нихрена не легче. Знать, что Джордже сейчас где-то, где он его мучает… “Сейчас не мучает, — замечает Никола. — Сейчас он выебывается тут, а нам нужно узнать наверняка, жив ли щеночек, и тогда мы его вытащим. Мы. Его. вытащим. Собрался, блядь”. “Твою мать, вы все, что я думаю, слышите, что ли?!” — я выдаю удивленно. “Да”, — отвечает Миодраг. “А ты как хотел”, — усмехается Никола. И я все еще не понимаю, как вышло так, что я не слышал Миодрага, когда был тут впервые, он либо сам каким-то образом глушил себя, чтобы не нервировать меня лишний раз, либо “Геминиус” делала это за него. Но сейчас это уже не важно. Траян улыбается, и в этой улыбке — все: победа, презрение, удовольствие от моей боли. А я жду. Жду, когда он сделает это. Понятия не имею, как он собрался уничтожать диск, или что вообще он вкладывает в понятие “казнить террориста”, если этот террорист и так существует только в виде копии сознания на носителе. Но я с тихим ужасом жду, когда он начнет наконец. — Как скажешь, — он говорит и вдруг прячет диск в карман. — Но знаешь, я передумал уничтожать его. С ним ведь можно еще много всего интересного провернуть, пока он там. А он навсегда там. Он смеется, а я чувствую волну тошноты, и уж не знаю, моя это реакция или Миодрага, но вряд ли Николы. “Он его не уничтожил”, — я говорю тихо. “Конечно, не уничтожил, — фыркает Никола. — Машет им, как идиот флажком”. “Может, все же попробуем отпиздить его?” — спрашивает Миодраг. “Нет, — я отрезаю тут же. — Шаттл еще не улетел далеко, он может отдать приказ стрелять, если просечет, что я — робот”. “А жаль”. “Спроси, нахрена ему Йован”, — говорит Никола. “Да, спроси, нахрена ему я”. — Нахрена тебе я? — спрашивает Миодраг отрешенно, неожиданно идеально изображая интонации человека, которому только что сообщили, что его брата убили, но при этом с ним еще можно делать страшные вещи. Траян спускается со ступенек, останавливается в метре от робота. — О, скоро узнаешь, — он усмехается, громко, довольно. “Бля, опять…” — вздыхает Никола. “Молчи”. “Да молчу, молчу”. — Обещаю, тебе будет интересно, — продолжает Траян. — Увидишь, что я умею. Что сделаю с твоей страной и твоими друзьями. Может быть, даже брата покажу, посмотришь, какой он у меня послушный. И поймешь, кто на самом деле правит этим миром. И это не ответ. Это не дает никакого понимания, почему из всех нас он вдруг вздумал взять в заложники именно меня. Рычаг против Николы? Но ведь проще меня прямо здесь и убить, а он не спешит с этим. Тогда зачем?.. “Не передумал идти с ним?” — спрашивает Миодраг. “Нет”, — я отвечаю. “Заебись! Он поймет, что ты робот, сразу как начнет распускать руки. А он наверняка начнет”, — холодно констатирует Миодраг. “По ходу пьесы будем разбираться”, — заявляет Никола раньше, чем я успеваю понять, чья волна гнева вспыхивает сейчас — моя, его или наша общая. — Ну и что теперь? — спрашивает Миодраг у Траяна. Тот смотрит на меня с наигранной нежностью, от которой кому-то из нас откровенно хочется съездить ему по роже. И я не знаю, кому именно. Всем? — Для начала посмотришь мой шикарный корабль. Траян делает жест, и охранники берут меня в кольцо. “Не дергайся”, — я говорю. “Я не дергаюсь”. “Дернулся”. “Я слегка повернулся”, — парирует Миодраг. “Он заметит”. “Ясен хер, ты дергаешься, Йован, тут даже я бы задергался”, — встревает Никола. “Заткнитесь уже”, — обрывает Миодраг. И мы замолкаем. И в центре вооруженной процессии идем следом за Траяном к огромному судну, которое, как мне хочется надеяться, привезет нас туда, где все еще существует мой брат. *** “Миодраг, не ссы, может, ему вообще сейчас не до нас будет”, — говорит Никола. “Кто сказал, что я ссу? Это Йован”. “Йован, серьезно, хорош очковать, это напрягает”. “Он вас двоих вообще-то уже убивал, — я огрызаюсь. — И у него мой брат, и он не должен понять, что я — робот, пока мы ищем Джордже. Поэтому да, мне не по себе”. “Мы железные сейчас, нас он не убьет, — Никола тут же отвечает серьезно. — С остальным будем разбираться на месте”. “Он идет”, — тут же говорит Миодраг. И все мы напрягаемся мгновенно, хотя мы толком и не расслаблялись. На корабле Траян сразу провел меня в купе, а сам отлучился в кабину пилота. И вот теперь возвращается, держа в руках бутылку вина и два бокала. Выглядит так, словно праздновать собирается, хотя я и не понимаю, что именно. Да и не важно, как он выглядит, главное, чтобы не понял, что я выгляжу не совсем как живой человек. “Не смотри на него слишком долго. И лишних эмоций не проявляй. Вообще старайся молчать, — я успеваю сказать Миодрагу. — Ты сломлен, ты его ненавидишь”. “Я его ненавижу”, — соглашается Миодраг. — Вина? — спрашивает Траян, устраиваясь на диванчике передо мной. Ставит бокалы на стол, откупоривает бутылку. Миодраг молча отворачивается к иллюминатору. — Не хочешь? Ну что ты, это очень хорошее вино. — Ты, мразь, сжег моего брата! — цедит Миодраг. — И ты хочешь, чтобы я за это тост поднял?! “Отлично, — одобряет Никола. — Вот это уже похоже на Йована”. “Блядь, вы можете перестать бубнить у меня в башке?” — Твой брат сам напросился, — парирует Траян. — Как и все вы. Думали, что такие сильные, такие смелые, и легко меня уделаете. Но теперь, я надеюсь, ты понимаешь, как все это было бессмысленно? А если нет — то скоро поймешь. “Бля, если он так и будет постоянно дрочить на охуенного себя, я тут свихнусь быстро”, — бросает Никола. — Ты взял меня, потому что тебе поболтать не с кем? — спрашивает Миодраг, так и не отворачиваясь от иллюминатора. Траян откидывается на спинку диванчика, смотрит на меня с ленивым превосходством. Отпивает из бокала и когда убирает его от губ, улыбки на них больше нет. — Ты еще не понял? — он говорит тихо. — Ты здесь теперь. И никуда отсюда не денешься. “Молчи, не отвечай”, — я тут же говорю Миодрагу. “А я б ответил”, — сообщает Никола. Миодраг прикрывает глаза, видимо, посчитав, что так создаст одновременно видимость уставшего, измученного человека и при этом сможет не выдать, что без конца болтает с голосами в своей голове. “Надо понять, зачем ты нужен ему вообще”, — сразу начинает он. “Да похуй, выясняем, где щеночек, и съебываем, — не соглашается Никола. — Не хочу застрять там. Кстати, что будет, если я отлить захочу, пока я в нейроинтерфейсе? Настоящий я, я имею в виду”. “Ты серьезно? — спрашивает Миодраг. — Сейчас это обсуждать хочешь?”. “Он серьезно”, — я говорю. “Да бля, а что, насущный вопрос вообще-то”, — отвечает Никола расстроенно. “Думаю, тебе с этим помогут”, — говорит Миодраг. “Бля, я не хочу, чтобы мне с “этим” помогали!” — вспыхивает Никола. “Черт, Йован, я его реально сейчас отключу”. — Молчишь? — Траян прерывает нашу внутреннюю перепалку. Он наливает себе еще вина, отпивает, смотрит поверх бокала. — Давай расскажу, зачем ты мне. Мы все затихаем тревожно. Миодраг медленно поворачивается от иллюминатора. Я чувствую, как он транслирует усталость, боль и ненависть на лицо робота. Идеальная маска для того, что сейчас нужно. — Ты разве не собирался интриговать? — он произносит с издевкой, пугающе похожей на мою. — Передумал, — Траян ставит бокал на стол, подается вперед. — Я взял тебя… потому что ты — тот, за кого они держатся. Слова повисают в воздухе. Я чувствую, как замирает Миодраг. Как Никола перестает дышать где-то там, в своем теле на Тигардене. — А значит, когда ты начнешь трещать по швам — они услышат, — Траян продолжает после короткой паузы. Все во мне клокочет и беснуется. Но сейчас, когда здесь Никола и Миодраг, все действительно воспринимается легче, как минимум, мои мозги пока не начинают опять греться, и меня не спешат отключать. — Я пробовал разные варианты, — Траян усмехается, глядя так, будто старается что-то рассмотреть в моем лице. — Убить. Отнять. Сломать вас по одному. Мне кажется, я слышу стук сердцебиения кого-то из нас, но это невозможно. — Не работает, — Траян отпивает из бокала, смакуя вино и свое превосходство. — И мне скучно. А теперь, когда ты у меня — стало очень интересно. Например, Никола… Он делает паузу, глядит на меня пристально. “Ну, что же там “Никола”?” — лениво произносит Никола. — Интересно, как долго он продержится без тебя? — Траян задумчиво проводит пальцем по краю бокала. — Как он тебя отпустил, кстати? Я спешно придумываю, что на это сказать, но Миодраг не дожидается подсказки. — Я рассчитывал забрать брата, — он говорит холодно, снова глядя в иллюминатор. — Живым. Он ни за что бы мне не помешал. И он вернет меня. Его ничего не остановит. Ты себе смертный приговор подписал. Хотя ты давно уже себе его подписал. Траян долго смотрит на меня молча. Потом произносит тягуче: — Нравится тебе это, да? Думать об этом так. Быть якорем у бога, — он наклоняется, внутри у меня все замирает, только бы не разглядел, только бы не понял. — Такой простой человек. Вдруг стал настолько значимым. — А ты такой непростой и никому нахер не нужен, — Миодраг произносит это с насмешкой, так и не глядя на него. — Завидовать — жалко, Траян. — Думаешь, я тебе завидую? — Траян усмехается. — Думаю, да, — кивает Миодраг. — Притащил меня сюда, распинаешься, какой ты умный, какой гениальный. Как последний нарцисс. Некому же больше послушать. Потому что даже я, такой простой, нужен кому-то, а ты… ты жалок, да. Повисает тишина, которую спустя пару секунд нарушает Никола. “Ну неплохо”. А Траян медленно ставит бокал на стол, лицо его каменеет. — Ты забываешь, что я могу убить тебя в любой момент. И твой великолепный божок полностью утратит свое великолепие. — Поверь, ни на секунду не забываю, — говорит Миодраг. — Так убей. “Блядь, не провоцируй его, нам нужно добраться до Глизе!”, — я вспыхиваю тут же. “Он не убьет, — парирует Миодраг. — Хотел бы — грохнул бы прямо на Адаре”. И я думаю так же, но если можно не рисковать — то лучше не рисковать. Траян снова берет бокал, допивает одним глотком. — Убить — это слишком просто. И скучно. А я люблю интересные развлечения, — он достает из кармана диск, вертит в руках. — Твой брат, например. Очень интересное развлечение. Потому что пока он у меня, даже вот такой — ты будешь делать все, что я захочу, не так ли? А я могу… начать стирать его. По кусочкам. И ты будешь смотреть. Как он будет медленно исчезать. Смотреть и знать, что мог бы этого избежать, если бы был послушным. Я чувствую, как Миодраг вздрагивает. Как волна ярости и бессилия проходит через него — и через меня, потому что мы сейчас одно целое. И я чувствую, как Никола замирает где-то там, в своей голове, и молчит, потому что сейчас не до шуток. Опять диск. Снова и снова. Чертов диск, который возвращает в мою голову мысль, что мы, возможно, вообще зря все делаем. Вдруг Джордже и правда теперь всего лишь диск, и ничего от него не осталось больше?.. “Как здорово, когда все слышно, и тебя можно угомонить сразу, — заявляет Никола. — Дешевый театр с этим диском, Йован. Светит им без конца, боится, что ты с первого раза не купился”. Я слушаю его и чувствую, как внутри пульсирует слабая, хрупкая надежда, которую так легко раздавить. “Ответь ему что-нибудь”, — я говорю Миодрагу. — Ага, — Миодраг пожимает плечами с какой-то необыкновенной смесью презрения и равнодушия, я даже не знал, что умею так. А потом скрещивает руки на груди и прикрывает глаза, прислонившись виском к стене у иллюминатора в знак полного нежелания продолжать разговор. И Траян молчит, я не вижу больше, с каким видом он смотрит и что вообще теперь делает, но раз не пытается снова говорить со мной, значит, решает не докапываться до меня хотя бы оставшуюся часть полета. И это нам на руку. “А теперь давайте думать, что дальше делать”, — начинает Миодраг. “На Тигардене наверняка уже знают, что мы проворачиваем, “Геминиус” сказала им, куда отправился робот”, — говорю я. “И у нас не так много времени, — отвечает Миодраг. — Робот, конечно, вечный, если его не ломать, но наши настоящие тела долго в нейроинтерфейсе не пробудут”. “Значит, действуем быстро, — я говорю. — Варианта два: либо он просто держит Джордже где-то, а диск — пустышка, либо он действительно каким-то образом поместил его сознание на диск, а тело держит отдельно. Где он может его держать?” “Где-то, где есть медицинское оборудование”, — отвечает Миодраг. “Больница?” “Не потащил бы он его в больницу, — бросает Никола. — Далеко. Дрочить на свою гениальность сложно. Небось при себе держит”. “Значит, какая-то лаборатория…” — я выдаю задумчиво. “Если лаборатория где-то в резиденции — а я почти уверен, что она там, — продолжает Миодраг. — Там точно особые коммуникации, будем искать их”. Никола снова включается: “Ключевой вопрос — как мы будем делать это из комнаты удовольствий?” Мы затихаем втроем. Потому что это момент, о котором никому из нас определенно не хочется думать, но думать надо. Хотя, даже если Траян и не потащит меня в свою комнату сразу, вряд ли мне будет позволено спокойно и беспрепятственно шариться по резиденции и искать там что-либо. Но нужно учитывать все возможные варианты развития событий. “Мне вообще нельзя с ним в эту комнату, — я отрезаю. — Если он начнет трогать или раздевать, он быстро просечет, что я робот и каким дураком мы его выставили”. “Мне с ним драться?”, — мрачно интересуется Миодраг. “Нет, драться нельзя, так он тоже поймет”. “И что делать тогда?” “Устрой истерику, — предлагает Никола и добавляет раньше, чем я успеваю эту идею оспорить. — Он грохнул твоего брата, это нормально. И у меня бы отпало желание иметь того, кто башкой об пол бьется и слюни пускает”. “Потому что ты не больной извращенец, — замечает Миодраг. — А он, может, наоборот возбудится”. “Или медиков позовет, чтобы меня успокоили, — я произношу скептически. — Да и слюней у робота нет”. “Ну а какие у вас гениальные предложения?”, — спрашивает Никола раздраженно. И снова повисает тишина. В которой я чувствую, как оба они думают, перебирают варианты, отбрасывают один за другим. И делаю то же самое. Комната удовольствий. Траян наверняка захочет продемонстрировать свою власть сразу. Показать, что я теперь его собственность, что он может делать со мной что угодно. Если он начнет прикасаться — поймет, что я не живой. Если начнет раздевать — тем более. Если я буду сопротивляться — он только порадуется, его это заводит, а значит, это не эффективно. Но если я не буду сопротивляться — он может потерять интерес. По крайней мере, на время. Или нет. Или легкая добыча его тоже заведет. Значит, нужно что-то другое. Что-то, что выбьет его из колеи… “Может, он вообще сегодня никуда не потащит?” — произносит Миодраг, но надежда в его голосе какая-то неуверенная. “Думаешь, устоит?” — хмыкает Никола “Будем надеяться, что не потащит, — говорю я. — Но если все же потащит — нужно сделать, чтобы он сам перехотел”. “И как?” — спрашивает Миодраг. “Когда приземлимся — изображай сломанность. Без истерики. Просто мне на все похер. Он убил моего брата, на корабле я еще трепыхался, а теперь похер. А если полезет… — я перевожу дыхание, позволяю мысли оформиться. — Ударишь по больному”. “Как?” “Сравнишь с Николой”. “Скажет, что у меня член больше? — Никола смеется. — Это его только раззадорит”. “Нет, — я говорю. — Скажет, что тебе не нужно меня ломать, чтобы ощущать себя богом”. “Мм, — тянет Никола. — Это мне нравится”. “А Траяну нужно, — я продолжаю. — Чтобы я орал. Чтобы сопротивлялся. Он без этого никчемный и пустой. Нихрена не бог”. “Он не оценит”, — говорит Миодраг. “А нам и не нужно, чтобы оценил, — я отвечаю. — Нам нужно, чтобы его перекосило”. “Перекосит точно”, — соглашается Никола. “И если он полезет после этого — только докажет, что я прав”. Опять повисает тишина, а спустя пару секунд, когда все осмысливают мои слова, Никола усмехается: “Ты меня сейчас богом назвал?”. “Он всех называет, он сентиментальный”, — смеется Миодраг. “Тебя тоже называл?” “Да”. “Черт, Йован…” “Блядь, да хватит! Дебилы!” “Но если правда называл, я ж заревную…” “Я отключу тебя сейчас, Никола”, — усмехается Миодраг. “Только попробуй!” “Ты провоцируешь Йована, это забота о миссии”. “Конечно, — Никола соглашается насмешливо. — Исключительно о миссии”. “Заткнитесь оба”, — я выдыхаю. “Во-от. Это я понимаю — лидер!” — одобряет Никола. И мы замолкаем наконец. Втроем. В одной голове. Где от мыслей никуда не деться. Сначала тишина кажется почти нормальной. Мы обсуждали план, теперь просто переводим дыхание, хотя каждый из нас испытывает массу эмоций, среди которых главенствует страх — у каждого из нас он ощущается по-своему, но у каждого он есть. И мы пытаемся бороться с ним тоже по-своему. Я возвращаюсь к плану, думаю о Джордже, верчу в голове возможные варианты диалога с Траяном, прикидывая, где робот может выдать себя. И понимаю в какой-то момент, что тишина становится другой. Я не могу объяснить, как это работает — когда трое людей соединены нейроинтерфейсом, границы между “я” и “мы” становятся зыбкими. Мы не читаем мысли друг друга как открытую книгу, но чувствуем. Эмоции, вспышки образов, которые невозможно скрыть, потому что они возникают раньше, чем ты успеваешь их задушить. И сейчас я чувствую, как Никола начинает думать. “Блядь”, — думает Никола. И это “блядь” звучит так, что я понимаю: он только что подумал о чем-то, что не хотел бы, чтобы мы услышали. Но мы уже услышали. Потому что в нейроинтерфейсе “не хотел бы” не работает. И от того, что мы услышали, мне сразу хочется исчезнуть, но деться из железной башки робота мне некуда. Никому из нас — некуда. Образ. Смазанный, рваный, будто Никола пытается его стереть, но не может. В этом образе — мы с ним. Его рука на моем затылке. Мои губы у его шеи. Мы без одежды, я нависаю над ним, и он смотрит на меня, как на самую значимую вещь на свете. Это не про секс, не про похоть, это чистая эмоция, которую сложно передать словами. Я вижу себя его глазами, и это так интимно, что у меня перехватывает дыхание. И… блядь. Образ меняется стремительно, расплывается, теперь я вижу, не себя, а Траяна, в которого Никола целится из пистолета. И эмоция становится другой, теперь это отчетливый гнев. “Не надо, — вдруг говорит Миодраг твердо. — Можешь представлять это. Если это тебя успокаивает”. “Нет, ты не будешь это представлять”, — я выдаю сразу же. “Вообще-то я не то чтобы могу это контролировать”, — Никола замечает озадаченно, но без какой-либо неловкости. И словно в подтверждение его слов холодную кончину Траяна снова сменяет тот самый образ. В котором действительно нет ничего, чего можно стыдиться. Кроме безграничной откровенности. Я его якорь, он думает обо мне, когда трудно и страшно, это не банальная неуместная сексуальная фантазия, это гораздо глубже, и он вряд ли хотел выставлять это на всеобщее обозрение. Но внутри нейроинтерфейса мы ничего друг от друга скрыть не можем. И вот мне неловко, да. “Бля, Йован, не начинай, а? — Миодраг говорит раздраженно. — Нам тут торчать вместе еще хрен знает сколько, и я не хочу утонуть в твоем чувстве вины, от которого ты еще, не дай бог, начнешь греться и снова спешно нас покинешь”. “Это не чувство вины”, — отвечаю и сам слышу, как неубедительно это звучит. Потому что это оно. И его не должно быть, мы это не выбирали, в этом нет ничего неправильного. Я цепляюсь за эту мысль. Это абсолютно нормально, что Никола думает обо мне, он же не Миодрага представляет, или меня с Миодрагом, или… “Бля, Йован, серьезно, схуяли мне это-то представлять? — Никола говорит с усмешкой. — Хотя… красиво, не поспоришь. Но нет”. И этот момент, когда мы — чистое сознание, и то, что в любых других обстоятельствах никогда не всплыло бы наружу, тут невозможно спрятать, становится невыносимым. Потому что вот этот образ — Миодраг на кровати, я — над ним сверху, а Никола ведет губами по моей спине так, что я даже здесь, внутри железного тела чувствую дрожь — мой собственный, и я изо всех сил пытаюсь затолкать его куда-нибудь подальше, задвинуть чем-то другим, но Никола прав, нихрена тут не удается контролировать. И блядь! Блядь-блядь-блядь! “Господи! — Миодраг выдыхает тяжело. — Ну представил. Бывает. Успокойся уже. Иначе я тебя точно сейчас отключу”. Бывает. Я пытаюсь собраться, думая, что сердце в моем настоящем теле на Тигардене, наверное, сейчас пытается выпрыгнуть из груди. Бывает. Нужно сосредоточиться на важном, на операции, которую мы не имеем права провалить, на спасении Джордже. Но мысли то и дело стекаются к этому “бывает”, которое неожиданно только у меня “бывает”, ни Миодраг, ни даже Никола ни о чем таком не подумали, а я подумал, и теперь все ужасно неудобно, и Никола вообще молчит, блядь, почему он молчит-то? “Охуеваю”, — тут же сообщает Никола. А через мгновение что-то меняется, словно вокруг меня сгущается туман, темный и почти твердый. “Ты сейчас уймешься, Йован. Возьмешь себя в руки и уймешься. Потому что если ты вылетишь сейчас, мы с ним вдвоем провалим операцию, и твой брат так и останется у мудилы. Ты сечешь?” В голосе Николы больше нет насмешливости, и я не понимаю, как это все вообще устроено, у нас было слишком мало тестов, но сейчас его присутствие как будто везде вокруг меня. Нет воздуха, нет пустого пространства, нет никого и ничего — а он есть, его много. И это до странного успокаивает. А будь я в своем теле — нещадно возбуждало бы, я уверен. “Я не знаю, почему это происходит”, — я говорю тихо. “Потому что мы, блядь, в этой коробке, а ты из ебучего стресса не вылезаешь, — он отвечает уверенно. — Но сейчас ты соберешься. И мы доведем дело до конца”. Просто стресс. Просто картинка. Ничего особенного. Нужно собраться. “А не то мне придется показать то, что тебя точно переключит, но тогда неловко будет уже мне, и вы не обрадуетесь”. “Придурок”. Он смеется и отступает, а вместе с этим отпускает напряжение, и мои мысли снова возвращаются к предстоящей задаче. “Порядок?” — спрашивает Миодраг. “Порядок”. “Отлично. Потому что мы приземляемся”. И одновременно с его словами корабль резко дергает, и он начинает заходить на посадку. Миодраг открывает глаза. Траян смотрит на меня с мрачным удовольствием от созерцания своего трофея, похоже, он весь остаток пути с меня взгляд не спускал, и от этой мысли мне не по себе. Как и от той, что прямо сейчас мы перейдем к самой опасной части этой незапланированной операции. В иллюминаторе голубое небо Глизе сменяется белой громадой резиденции Альбе. Где-то здесь, в этой крепости — мой брат. Мне нужно надеяться, что он еще живой. И что мы его найдем.