No pasarán!

“Нет”, — я говорю твердо. Потому что сейчас, когда мы в кольце охранников проходим вслед за Траяном в резиденцию, и его спина маячит перед глазами, образ опять всплывает. Яркий и заманчивый. Образ кулака, пробивающего эту спину насквозь. И я думаю, это Никола замечтался. И я точно не тот, кто может сказать “сейчас не время для эмоций”. Но — нет. “Да знаю, — он вздыхает сразу. — Но жалко. Грохнуть бы, и дело с концами”. Я полностью согласен, но это невыполнимо, а нам никак нельзя потерять преимущество, пока мы не выяснили, что с Джордже. Наш примерный план действий прост — Миодраг отвлекает и продолжает хранить маскировку, а мы с Николой по мере возможностей ищем, где в этой резиденции вообще можно спрятать пленника. Это если, конечно, Джордже вообще здесь. Если нет, уровень сложности возрастает, но пока мы ориентируемся на эту вероятность. На пути которой незыблемой тяжестью стоит блядская комната удовольствий. — Проводи гостя в пятую спальню, — говорит Траян вышедшей встретить нас служанке и поворачивается ко мне. Не объясняет, не извиняется, смотрит с этим своим победным превосходством. — Устраивайся. Скоро навещу тебя. На первое время нам, кажется, везет. Я прохожу за служанкой в одну из комнат, поразительно похожую на ту, где меня держали, когда я попал сюда впервые. Ковер, цвет стен, люстра — все мгновенно оживляет воспоминания о том, в каком беспомощном положении я находился, когда все-таки умудрился грохнуть Ненада. И картинки лезут сами — тошнотворная, незамутненная улыбка, пальцы, трогающие меня там, где я не хочу, чтобы меня трогали, холодная рукоятка ножа в обессиленной руке. А следом к ним примешивается глухой гнев — не мой, я понимаю быстро. “Так, нет. Не сейчас”, — говорит Миодраг нам обоим, когда служанка, поняв, что отвечать на ее “Вам что-нибудь нужно, господин?” хмурый гость не собирается, исчезает, плотно прикрыв за собой дверь. “Оно само”, — я говорю мрачно. “Кстати, Миодраг, а почему мы тебя не слышим?” — интересуется Никола. “Ставлю фильтрацию потока”. “Охереть ты хитрожопый! Инженер только тебе такой подарок замутил?” “Нет. Было б больше тестов, все бы умели”. “Заебись! И чего у нас не было больше тестов?” — выдыхает Никола, и в транслируемых им эмоциях преобладает явное неодобрение, направленное на нас с Миодрагом обоих. Я чувствую резкий прилив возмущения, похоже, Миодраг перестал фильтровать поток и собирается весьма наглядно напомнить Николе, почему нам с ним было не до четкой и слаженной работы над доведением до ума роботов. “Да, идеально, самое время посраться, — я спешу пресечь перепалку. — Джордже и Траян подождут, пока мы выясним, кто больше всех продолбался”. “Ладно, — соглашается Миодраг. — Сейчас передышка. Но он припрется. Снаружи охрана. Что делаем?” Он проходит и садится на край кровати, хотя робот и не устает. Я задумываюсь. Мы совсем не знаем, что и как расположено в этой огромной резиденции, и понятия не имеем, в каком состоянии Джордже, если его тело все еще существует. “Нужно было не выделываться, а попросить его запустить диск, — вздыхает Никола. — Может, там подсказка какая была…” “И кто бы ее расшифровал, если б Йован опять начал греться? Ты, что ли?” — Миодраг парирует раздраженно. Мне кажется, греться я не перестаю от одного лишь предположения, что мой брат может существовать только как сознание на диске, а Никола с Миодрагом своими взаимными подначками только масла в огонь подливают. “Хватит, бля, — я стараюсь взять себя в руки. — А то я правда сейчас заставлю “Геминиус” выкинуть вас и дать управление мне”. И перезагрузку правда можно попытаться выполнить, пока робот находится в этой комнате один. Но тогда мне придется объяснять Кайлеру, что с Джордже, и нет, прямо сейчас я этого не хочу. Как и оставаться во всем этом дерьме в одиночку. “Все. Хорошо. Мы заткнулись. Думай”, — Никола отвечает миролюбиво. “Допустим, сознание Джордже на диске, и Траян где-то держит тело, — я начинаю. — “Он же не просто под седативами его держит, так?” “Нет, там точно комплекс оборудования, — отвечает Миодраг. — И медицинское наблюдение. И огромные мощности, на маленьких пациента в симуляции долго не продержишь”. Огромные мощности. Уже что-то. “Если лаборатория где-то здесь, внутри резиденции, эти коммуникации хер спрячешь”, — я продолжаю. “Конечно, она здесь, — говорит Никола. — У него даже ангар с кораблями здесь, любит, когда все под рукой и жопу поднимать не надо”. “Значит, их и будем искать. Найдем — выйдем на лабораторию”, — я заявляю решительно. “Как? — спрашивает Никола. — Мы передумали изображать депрессию и решили пойти на экскурсию?” “Может, я ищу, где повеситься?” — я хмыкаю, понимая, насколько это невеселая шутка. “Там охрана, с тебя глаз не спустят”, — добавляет Миодраг. “Пусть смотрят, нам нужно хотя бы оглядеться”. “Ладно, погнали оглядываться”, — отрезает Никола. Миодраг однозначного одобрения этой затеи не выражает, но и не спорит, поднимает тело робота и ведет к двери. Замирает на пороге, глядя на охранников, дежурящих в коридоре. Их трое, на всех — одинаковая черная форма и очки, за которыми не видно глаз. И все они на мое появление не реагируют ни единым движением. Отлично, значит, по крайней мере, стрелять на поражение, как только я попытаюсь покинуть комнату, им не приказывали. — Я хочу пройтись, — говорит Миодраг. Охранники молчат. Не отвечают, не шевелятся. — Ладно, — Миодраг пожимает плечами и шагает за порог. “Что конкретно мы ищем?” — спрашивает Никола. Мы неторопливо двигаемся по коридору, охранники следуют за мной на расстоянии, не пытаясь остановить, но и не давая забыть, что я тут не гость, которому можно беспрепятственно гулять по резиденции, а охраняемый пленник. “Странности. Коммуникации, которых тут быть не должно. Зацепки”. Что угодно, что может дать понимание, где Джордже. “Хорошо. Тут постой, смотри, какая телка!” — говорит Никола, и Миодраг останавливает робота возле картины, на которой пышногрудая женщина подносит к губам бокал красного вина. “Ты что-то заметил?” — я спрашиваю напряженно. “Да. Высокий хер тебя глазами уже раздел”, — Никола отвечает раздраженно. “Бля, как ты видишь, он в очках же?!” — не выдерживает Миодраг. “Я чую”. “Ты просто ревнивый черт”, — говорит Миодраг. “Я не ревную, я наблюдательный”. “Херню ты нанаблюдал, он следит, чтобы я не сбежал, только и всего”, — я отмахиваюсь. “Угу. В Тюрьме Рябой Васко тоже… “следил”. Но я с ним побазарил, и он перестал”. И если до этого я пытался обшаривать стену в поисках коммуникаций, то сейчас меня из этого занятия непроизвольно вышибает. “Побазарил с Васко?.. Он мне сигареты доставал вообще-то”. “И что, ты сидел без сигарет?” “Нет”. “Ну и все”. “Нет, ты серьезно базарил с Васко?” “Да. Решил не ждать, пока он предложит отсосать за сигарету, после чего ты попадешь в карцер”. “Да не предложил бы он!..” “Ты иногда такой тупой, Йован, что это даже умиляет”. “Ну спасибо!” “Экскурс в ваше тюремное прошлое, конечно, очень увлекательный, но соберитесь уже, ебанаты, — встревает в нашу беседу Миодраг. — Нам часами тут не дадут бродить”. “Да, — я собираюсь мгновенно. — Иди дальше, ищем”. И мы ищем. Рассматриваем стены, делая вид, что изучаем картины. Женщина с вином — самая безобидная здесь, на остальных изображения, показывающие, что извращенный вкус Траяна распространяется не только на то, что он вытворяет в комнате удовольствий. Ему нравится коллекционировать страдания даже на полотнах, и мы все трое стараемся не слишком концентрироваться на различных изображениях голых мужчин и женщин, подвергающихся изощренным пыткам, но эта мрачная эстетика все равно угнетает. “Вот это что за херня? — Никола спрашивает, когда мы спускаемся на этаж ниже, и в поле зрения попадает висящий под потолком короб. — По-моему, я это уже видел, когда мы съебывали отсюда с чемпионом”. Я не помню, я был слишком испуган и измучен тогда, чтобы обращать внимание на какие-то детали. А сейчас думаю, что этот короб точно выделяется из общего антуража, и нигде прежде мы ничего подобного не встречали. “Да, мы тут были, тут как раз ангар где-то рядом”, — поясняет Миодраг. “Так что это?” — я спрашиваю. “Не знаю. Похоже на распределительный щит для систем жизнеобеспечения. Но не совсем. Может, и для кораблей что-то”. Он поднимает голову робота, рассматривая короб. Металлический, серый, в его панелях угадываются вентиляционные решетки и несколько кабельных вводов. Ничего особенного на первый взгляд. “У меня в лаборатории такое же дерьмо висит, — Миодраг поясняет. — Климат-контроль для изолированных помещений. Чистые комнаты. Операционные. Там, где нужен строгий режим”. “Ты уверен?” — спрашивает Никола. “Не уверен, — Миодраг отвечает честно. — Но похоже. Очень похоже. Но нахрена он тут? Там ангар же”. Я смотрю на короб. Он почти незаметный, если не знать, куда смотреть. Обычная техническая деталь, которых в любой резиденции десятки. Но Миодраг говорит, что это может быть признаком. Признаком того, что где-то рядом — помещение с особыми условиями. Лаборатория. Операционная. Место, где держат тело, подключенное к системе жизнеобеспечения. “Нужно узнать, куда ведут кабели”, — я говорю. Миодраг прослеживает взглядом кабели, один уходит в потолок, второй — в стену справа, в сторону более темного, слабо освещенного коридора, заканчивающегося массивной металлической дверью. “Для этого нужно в ангар попасть”, — говорит он. “Нужно, — я соглашаюсь. — И все проверить”. “И как мы с этими дрочерами проверим?” — Никола напоминает про охрану. Придумать ответ я не успеваю. — Заинтересовался моей коллекцией картин, Йован? — Миодраг резко разворачивает робота. Траян стоит передо мной и рассматривает с самодовольной улыбкой. — На самом деле, я рад, что тебе еще что-то интересно. — Ты больной ублюдок, раз тебе нравится такое, — Миодраг говорит равнодушно, кивая на картину за своей спиной, и опускает взгляд, изображая депрессию, как мы и договаривались. — Хотя ты и не скрываешь. — Это подарок, — Траян говорит без тени обиды. — От одного очень талантливого художника с одной очень маленькой планеты. По совместительству он был ее вождем. Когда-то. А теперь просто рисует. Ясин тоже мог бы. Просто чинить часы, как он любит. Но он почему-то решил, что воевать он любит больше. А ты, Йован… что любишь? Он все еще смотрит на меня как на трофей, но говорит так спокойно, словно друга пригласил на чаепитие. И от этого мне тошно. — Серьезно? — Миодраг приподнимает бровь. — Ты грохнул моего брата, а теперь решил узнать меня получше? — Твой брат сам полез в пекло, — отвечает Траян. — И Ясин полез в пекло и втянул туда целую страну. С теми, кто не переходит мне дорогу, я обычно весьма учтив. “Пусть напомнит, куда там полез я, когда он приказал своему прикормышу меня грохнуть?” — я чувствую, как Никола начинает закипать. “Ничего не говори, молчи, ты нас выдашь!” — я говорю быстро. Но успеха это не приносит. — Побочный эффект от трансляции Джордже отбил тебе память? — Миодраг произносит рьяно, хотя выражения лица и не меняет. И я понимаю, что мы его уже не остановим. — Здесь, в твоем блядском доме Ненад Корбан накачал меня, чтобы вам вдвоем было удобнее иметь меня, после того, как ты приказал пристрелить моего парня, потому что его существование мешало тебе дрочить на себя! — он вытаскивает этот образ из моих мыслей, которые мне не удалось спрятать в комнате, и по моей спине пробегает иллюзорная дрожь. А может, мое тело на Тигардене сейчас и взаправду дрожит. — Правда хочешь знать, что я люблю? Я люблю представлять, как он расправляется с тобой. Каждый раз — по-разному. Но итог один — нет тебя. И мы живем дальше. Все живут дальше и, блядь, радуются. И никто про тебя не вспоминает. И это, конечно, перебор, но обратно не отмотаешь. “Дебил, решили же сломанность изображать”, — рявкает Никола. “Он прав”. “Нет, пусть знает, пусть живет с этим”, — Миодраг продолжает транслировать свой праведный гнев. “Ну ладно, — я вздыхаю, прикидывая, что, наверное, я мог бы сказать так при определенных условиях. — Но глаза не поднимай и в драку не лезь”. “Не ладно, он нас спалит, — цедит Никола. — Соберись и говори с ним нормально, ты не Миодраг сейчас, ты Йован, Йован вообще бы с ним не говорил”. “Блядь, сейчас сам будешь с ним говорить!” — огрызается Миодраг. Траян молчит, улыбка с его лица сползает, но, к моему облегчению, дикой ярости там пока не появляется. — Знаешь, я сам уже думал об этом. О том, что это была моя ошибка. Но кто не ошибается? Все мы люди, — он снова чуть заметно ухмыляется, и Миодраг непроизвольно дергает плечом. — Никола Эракович никак мне не угрожал. Достаточно было просто заткнуть Ясина, и Тигарден был бы моим без всей этой возни. “Смотри, как заговорил…” — начинает Никола. “Нет, не продолжай”, — я еще пытаюсь увести разговор в другое русло, но понимаю, что бесполезно. — А как тебе угрожал Миодраг, что ты десять лет пытал его мать? — холодно произносит Миодраг, кулаки робота сжимаются. Я напрягаюсь весь, Миодраг ходит по очень тонкой грани. “Твою ж мать, он спалит”, — Никола выдыхает. “Нет, пусть ответит, уебок!” — бросает Миодраг, его ярость захлестывает нас всех. “Ответит. А потом разъебет робота, и щеночку сам будешь объяснять, почему мы его не спасли, — продолжает Никола мрачно. — На том свете. Куда тебя отправлю я”. “Ты его не успокаиваешь”, — я замечаю. “А я его и не успокаиваю. Я обрисовываю перспективы”. “Заебали оба, — я повышаю голос. — Уймитесь. А ты не дергайся”. “Я не дергаюсь, — фыркает Миодраг. — Я стряхиваю челку”. “У меня нет челки”. “Бля, какого хера нет челки?” Траян смотрит на меня долго, его взгляд изучающе скользит по замершему после моих слов лицу робота. Наконец он усмехается. — Удивительно. Как у него это получается? — Что? — Располагать к себе всех, при этом ничего из себя не представляя. “Молчи. Йован не будет тебя нахваливать”, — тут же заявляет Никола. — Очень просто, я… — начинает Миодраг. “Бля-ядь! — выдыхает Никола. — Я тебя точно урою потом”. — Я лично проникаюсь всеми, кто жаждет тебя уебать, — Миодраг поправляется тут же. — Единомышленники притягиваются, знаешь ли. — Но теперь, когда ты здесь, — Траян делает шаг ближе и кладет руку мне на плечо, и Миодраг застывает, не отступая, хотя робот и не умеет бояться. — Никто меня не уничтожит. Ни Никола. Ни Миодраг. Никто. Слова падают в тишину коридора, и я чувствую, как Никола там, в своем теле, перестает дышать. Миодраг — в роботе — тоже замирает. Мы все трое перевариваем эту фразу. Она звучит как приговор. Не мне — всем. Как будто Траян знает что-то, чего не знаем мы. Как будто у него есть козырь, который сделает нас беспомощными. “Что это значит?” — Никола произносит первым, и в его мысленном голосе — не страх, а холодная, расчетливая ярость. “Не знаю, — отвечаю я. — Но звучит так, будто он уверен, что мы ничего не сможем сделать”. “Может, блефует, — предполагает Миодраг. — Ему нужно, чтобы мы боялись. Чтобы Йован сломался”. “А если нет? — я спрашиваю. — Если он правда что-то задумал?” Мы молчим втроем. Траян смотрит на меня — на робота — с той же самодовольной улыбкой, которая, кажется, никогда не сходит с его лица. Он ждет реакции. Ждет, когда я спрошу. Когда начну умолять. Миодраг молчит. Я чувствую, как он выдерживает паузу, как заставляет тело робота оставаться неподвижным, хотя внутри у него — у нас — все кипит, а рука Траяна на плече кажется бомбой замедленного действия. — Ты так уверен в этом? — Миодраг произносит наконец. Его голос — мой голос — звучит ровно, почти скучающе. — Что никто тебя не уничтожит? — Абсолютно, — Траян кивает. — Потому что вы, кажется, забыли одну важную вещь. “Какую?” — Никола не выдерживает, хотя Траян не может его слышать. — И какую же? — Миодраг спрашивает вслух. Траян наклоняет голову, разглядывая меня так, будто я — новая картина в его коллекции. Будто он уже видит, как я разваливаюсь на части. — Ты, Йован, теперь здесь. И я решаю, каким ты будешь завтра. Или уже сегодня. А что произойдет с твоим богом, если у него заберут якорь? Я чувствую, как Никола вздрагивает. Там, в своем теле. Но в нейроинтерфейсе это ощущается как удар. Потому что Траян знает. Знает, что для Николы опасна не просто моя физическая смерть. И он только что сказал это вслух. “Он знает, — Никола произносит глухо. — Знает, что если ты ебнешься с концами — для меня это тоже край”. “И поэтому он так уверен, — добавляю я. — Что меня можно даже не убивать. Достаточно просто сломать”. “И весь цирк с диском — для этого? — спрашивает Миодраг. — Но мы же вытащим тебя, он не может об этом не думать”. “Он псих, он наверняка и на этот случай что-то приготовил, — я отвечаю. — Но рассчитывает, что когда Никола придет, спасать тут будет уже нечего”. Траян молчит, давая нам время переварить. Он не знает, что мы сейчас говорим втроем в одной голове. Он думает, что я — Йован — просто стою и смотрю на него с отвращением. И это, наверное, доставляет ему удовольствие. — Что, нет слов? — он усмехается. — Больше не хочешь рассказывать, как Никола придет и тебя спасет? Миодраг молчит. Я чувствую, как он пытается взять себя в руки, чтобы не сказать лишнего. — Или понял наконец, что это бессмысленно? — Траян продолжает. — Что ты никуда не денешься. И твой великолепный бог не сможет тебя спасти, потому что он не бог. Он просто… мальчик, который слишком долго думал, что ему все позволено. “Я убью его, — Никола произносит спокойно. Так спокойно, что мне становится не по себе. — Я убью его, и мне плевать, что будет потом”. “Никола…” “Я не верю, что он тебя сюда притащил, только чтобы сломать, — перебивает Миодраг. — Он явно чего-то еще хочет”. “Чего?” — спрашиваю я. “Не знаю, — Миодраг отвечает честно. — Но если б хотел сломать тебя, мог бы убить Виорела и Джордже во время обмена, или еще чего удумать, у него буйная фантазия. Но с собой-то зачем тебя забирать?” — Так и будешь молчать? — Траян прерывает наши переговоры. — Я начинаю скучать. — А что ты хочешь услышать? — Миодраг наконец подает голос. — Что я боюсь? Что я восхищен, как ты нас уделал, и готов на все, лишь бы он остался жив? Траян улыбается. Эта улыбка — как у кота, который играет с мышью. — Ну, это было бы хорошим началом. — Тогда обломись, — Миодраг произносит жестко. — Если думаешь, что я буду танцевать под твою дудку, потому что ты пригрозил моим парнем — ты ошибся. Я уже терял его. Не один раз. И знаешь что? Он вернулся. И что бы ты ни сделал, я к нему тоже вернусь. Потому что он — это он. А ты — просто жалкий подражатель, который не умеет ничего, кроме как отнимать. “Рано. Это — для комнаты”, — я говорю мысленно, но Миодраг не слушает. — Думаешь, твоя угроза меня сломает? — он продолжает. — Нихуя. Что бы ты ни сделал со мной — я буду ненавидеть тебя каждую секунду, каждую минуту, каждый день, пока ты не сдохнешь. А ты сдохнешь. Может, не сегодня. Может, не завтра. Но ты сдохнешь. И я буду там. Живой. В своем уме. И я буду смотреть. Траян молчит. Его улыбка исчезает, лицо становится жестким, холодным. Я чувствую, как Миодраг напрягается, готовясь к удару. Но Траян не бьет. Он просто смотрит. Долго. Так долго, что тишина становится невыносимой. — Знаешь, — произносит он наконец, — я думал, ты будешь интереснее. Но ты такой же, как все. Громкие слова, пустые угрозы. Я разочарован. Он поворачивается и идет прочь по коридору. Охранники — те, что стояли за моей спиной, — делают шаг вперед, давая понять, что прогулка окончена. — Проводите его в комнату, — бросает Траян через плечо. — И проследите, чтобы он никуда не выходил. Я навещу его позже. Мы возвращаемся в спальню. Охранники закрывают дверь, замок щелкает, и мы остаемся втроем в тишине, которая давит на уши. “Заебись. И как искать щеночка, если хера с два нас теперь отсюда выпустят? — Никола произносит первым. — Ты идиот”. “Знаю”, — Миодраг отвечает устало. “Нет, ты реально идиот, — Никола не унимается. — Мы только начали, у нас был шанс, а ты решил в героя поиграть. И где мы теперь? Заперты, сука! С охраной у двери. Гениально, ебать”. “А нужно было стоять и молчать, пока он властью наслаждается? — Миодраг повышает голос — мысленно, но в нейроинтерфейсе это звучит как крик. — Пока дрочит на то, что с Йованом сделает?” “Да! — Никола рычит. — Потому что это не ты! Это, сука, Йован! Йован бы молчал, потому что он, блядь, не идиот и понимает, что сейчас не время для этих разборок!” “А я не умею, блядь, притворяться! — Миодраг срывается. — Я не актер! Я вижу этого мудака, слышу его голос, и у меня руки чешутся…” “Руки у него чешутся, — перебивает Никола. — Замахнулся бы хоть раз — он бы понял, что ты робот, и все полетело бы в пизду. Так что спасибо, что хоть тут удержался”. “Хватит!” — я пытаюсь вмешаться, но они не слышат. “А может, и стоило бы, — Миодраг продолжает. — Может, он уже потерял регенерацию, но пытается сохранять лицо. Зассал бы, что с концами грохну, показал бы, где Джордже. Или…” “Или разъебал бы робота, — Никола заканчивает за него. — А потом грохнул бы Джордже. И мы бы проебали все. Связь, преимущество, шанс. Охуенный план”. “Да пошел ты! — Миодраг не выдерживает. — Ты просто пиздишь под руку и ни хера не помогаешь! А я здесь! В его резиденции! Смотрю в ебало мудака, который убил мою мать, блядь, и тебя тоже, между прочим — и не могу ничего сделать, потому что если я сделаю — все, пиздец! И ты еще говоришь, что я идиот?!” “Вы оба идиоты, — я произношу громко, перекрывая их перепалку. — Прекратите, блядь! Сейчас же!” Они замолкают. Я чувствую, как оба кипят, как их мысли мечутся в разные стороны, но они хотя бы не кричат больше. “Никола, — я говорю спокойнее. — Он сделал, что сделал. Обратно не отмотать. Орать на него бесполезно”. “И хули делать-то теперь? — Никола рычит. — Сидеть и ждать, пока Траян припиздует и начнет?..” “Не знаю, — я отвечаю честно. — Но оры точно не помогут”. Я правда не знаю, что предложить. Мы заперты. Охрана у двери. Траян скоро вернется. А Джордже — где-то здесь, но мы не можем его найти. “Могу вообще отключиться, — Миодраг не успокаивается. — Переключить управление обратно на тебя. Здесь никого нет, охрана пока не зайдет. Робот может побездействовать, пока идет переключение”. “Блядь, — я вздыхаю тяжело. — А если я опять психану, и “Геминиус” меня отрубит в самый неподходящий момент? Кто будет меня изображать, Никола?” “Он тут разве не за тем, чтобы ты не психанул? — фыркает Миодраг. — Но да. Будет тебя изображать. Он же так охуенно знает, что бы ты сказал или не сказал”. “Это он на словах знает…” “О. Ну ебануться просто!..” — усмехается Никола. “Да заебали оба! — я не выдерживаю. — Добьетесь сейчас, что нас всех отрубят к херам!” И все замолкают. Переваривают мои слова. “Он не сорвался, — я начинаю снова, говорю Николе. — Не полез с кулаками. Не сказал ничего, что выдало бы, что я робот. Просто был мной… Ненавидящим Траяна”. “Ладно, — вздыхает Никола. — Но если…” “Не если. Уймись”. “Да, уймись”, — начинает Миодраг, но я перебиваю его. “И ты тоже уймись. Все, заткнитесь, дайте подумать”. “Отлично, — говорит Никола. — Всех угомонил, выдай теперь нам его величество план”. И я пытаюсь. Смотрю в окно на цветущий сад, посреди которого темнеет знакомый мне пруд с карпами, и думаю, что нам теперь в этой безвыходной и невероятно нервной ситуации делать. И ничего не лезет в голову, теперь, в тишине там вообще невероятно пусто. Деревья потряхивает на ветру, оранжевые тени медленно проплывают перед глазами. И тут меня накрывает. Карпы. Блядские карпы. “Карпы”, — я говорю вслух. “Карпы”, — соглашается Миодраг. “Да нет. Виорел. На Адаре. Что-то болтал про карпов, — я пытаюсь объяснить, но мысли сбиваются, у меня самого пока не получается оформить их во что-то внятное для себя. — Я подумал, он бредит. Но что, если… он сдался. Остался с Джордже. Придумал что-то и пытался до меня донести?” “И что он сказал-то?” — спрашивает Никола. “Техник. Ночью, под карпами. То, что любил отец”. “О, загадки подъехали, — вздыхает Никола. — Карпов мы нашли. Думаешь, там щеночек?” “Не знаю. Может быть”. “А что там вообще? Подземная тюряга?” “Там может быть лаборатория, — включается в мозговой штурм Миодраг. — Коммуникации соединены с ангаром, но возможно, там просто переключатель, и основное помещение под землей”. “Тогда техник… может иметь доступ туда, — я соглашаюсь. — Возможно, Виорел кого-то завербовал…” “Отлично, и как искать техника, если мы сидим тут взаперти?” — напрягается Никола. “Будем думать, как выйти. И как попасть к пруду, надо узнать, что там, — я говорю с энтузиазмом, надежда топит меня с новой силой. — А третье? Что любил ваш отец?” Миодраг молчит. Долго. Так долго, что мне кажется, он и не ответит, что про отца ему тоже больно вспоминать, хотя того нет уже очень давно. “Отец любил… — он начинает медленно, будто вытаскивая из глубин памяти. — Старые фильмы. Про космос. Смотрел их каждую неделю. Кофе любил. Литрами пил, мать говорила, это его и сгубит. Любил… — он замолкает. — Любил одно место. В Тисмане, на юге Глизе. Каждый год, на месяц, уезжал туда. Меня мелкого с собой брал. Мы жили в домике у озера. Рыбачили. Отец говорил, это единственное место, где он чувствует себя свободным, они и с матерью там познакомились… Ну так и про что именно говорил Виорел?” Я не знаю. Не знаю, что он имел в виду, но уверен, что это тоже важно. И что мы точно что-то поймем, когда найдем техника. Я смотрю на карпов. Они все так же медленно плавают в пруду. Оранжевые тени на темной воде. И возможно, где-то там все еще жив мой брат. Или Виорел действительно просто бредил. Но мне хочется считать иначе. Хочется верить. “Я придумал”, — говорит вдруг Никола. Голос у него такой довольный, что я сразу настораживаюсь. В последний раз он так же говорил, когда угнал у Эмиля приблуду для тестирования сенсоров и чуть не засунул в меня. “Блядь, спасибо, я не хотел этого знать, — скептически замечает Миодраг. — Серьезно спиздили у него эту херовину?” “Ты ее видел?” — оживляется Никола. “Видел”. “Это вибратор!” “Дебилы!” “Бля-ядь!.. Хватит уже об этом!” — я не выдерживаю. “Ты сам это транслируешь”, — говорит Миодраг. “Да епта…” “Да вы будете слушать? — рявкает Никола. — Я серьезно придумал, как нам к пруду попасть”. “Как?” — я вздыхаю. “Мне уже страшно”, — добавляет Миодраг. “Тот охранник в коридоре”, — не обращает внимания на его замечание Никола. “И что с ним?” “Запал. На тебя”. “Да не запал он, блядь!” — я не выдерживаю. “А я тебе говорю, запал. Рябой Васко номер два, только без сигарет. Пока”. “И что дальше?” — спрашивает Миодраг, пока я перевариваю это заявление. “Дальше — все просто. Принесут жратву, он заглянет проверить, не удавился ли ты тут еще, а ты будешь стоять, весь такой красивый и несчастный…” “И что, как склеить-то его? — выдает Миодраг. — У меня не то чтобы много опыта по этой части, просвети”. “Не надо его склеивать! — я выпаливаю возмущенно. — Он же просечет тогда, что я немного… железный”. “Да, склеивать не надо, — Никола тянет загадочно. — Просто стой и страдай. Сам подойдет. И тогда попросишься к пруду”. “Да, так прям и подойдет…” — я вздыхаю. “Бля, вот увидишь! Такие всегда подходят, я на них насмотрелся в Тюрьме, поверь. Сигаретку, водички, поговорить, еще чего предложат, а сами уже фантазируют, как нагибать тебя будут… — Никола вдруг усмехается. — Не, ко мне так не подкатывали, Йован. “Я об этом и не подумал”. “Подумал”. “Ну, подумал”. “Не думай. В общем, он подвалит — скажешь, чтоб отвел в сад. Погулять, цветочки посмотреть. Последний раз перед тем, как…” “Как что?” — Миодраг спрашивает мрачно. “Он лучше знает, что, Йован не первый, кого Траян тут пытает. Он купится, бля буду. Главное, стой так жалостливо. Чтоб сердце кровью обливалось”. “Я не умею”, — говорит Миодраг. “Йован умеет”. “Да где я умею?!” “Да вечно делаешь такую рожу. Как у собаки побитой”. “Иди нахуй, а?” “Не, серьезно. На похоронах люди веселее”, — Никола уже смеется откровенно. “Сука, я тебя уебу, только вылезу отсюда”. “Не, ну правда же. Вон зеркало. Миодраг, тренируй жалобную рожу”. “Дебил”, — я вздыхаю. И следующие полчаса смотрю на то, что Никола называет “жалобной рожей”. И наверное, Никола все же прав, в выражении, которое Миодрагу довольно быстро удается задерживать на моем лице, действительно что-то есть. Хотя я все еще сомневаюсь, что какой-то левый мужик с порога проникнется им, и план кажется мне хуйней. Но другого я не придумал. Через час дверь открывается, служанка приносит обед. Миодраг, натренировавшись, сидит на подоконнике и не отрывается от окна, лишь изредка равнодушно поглядывая на нее краем глаза. Охранник молча встает у двери, дожидаясь, пока служанка составит приборы с подноса на стол. Тот самый. Тут Никола не ошибся. Мы напряженно ждем. “Не сработало, он сейчас уйдет”, — я говорю. “Не, — отвечает Никола. — Смотри”. Служанка заканчивает с приборами, забирает пустой поднос и выходит в коридор. Охранник не торопится закрывать дверь. Миодраг продолжает смотреть в окно. — Поешь, — подает голос охранник. — Ужин только в восемь. “Не отвечай, — быстро говорит Никола. — Рожу еще грустнее”. И я думаю, это все бессмысленно, сейчас охранник пожмет плечами и просто свалит, и ни к чему этот цирк не приведет. — Может, тебе еще что надо? — спрашивает вдруг охранник. “Во-от! — усмехается Никола довольно. — Рябой Васко! Второе пришествие!” Миодраг медленно поворачивается, продолжая сохранять на моем лице это несчастное выражение. — В сад, — он говорит хрипло. — Хочу в сад выйти. Охранник колеблется, сглатывает. Глаз его за очками не видно, но я уверен, сейчас его взгляд бегает по сторонам. — Не положено. Траян запретил, — он отвечает наконец, но голос его звучит не слишком уверенно. — Может, он сам потом отведет… — Отведет? — Миодраг перебивает, с надрывом — намеренным, я уверен, но звучит ужасно правдоподобно. — Боюсь, завтра я уже ходить не смогу, и ты это знаешь. А впрочем, похер. Вали уже, раз Траян приказал… И он резко отворачивается обратно к окну, не выходя из образа. А я думаю, что не прокатит. Что охранник и правда просто сейчас сделает, как ему сказали. “Ну Йован, я не верю, блядь, что ты серьезно не знаешь, как это у тебя работает”, — усмехается Никола. “Иди в жопу”. — Пять минут, — в этот же момент говорит охранник. — И не пытайся сбежать, бежать тут некуда. — Не попытаюсь, — вздыхает Миодраг. И мы выходим за дверь. *** В огромном саду мы проходим по дорожке из белого камня прямиком к пруду. С ним у меня тоже связаны не самые приятные воспоминания. “Серьезно, просто нож тебе дал?” — спрашивает Миодраг. “Да”. “Виорел такой мудила иногда”, — он вздыхает. “Все, Йован, я живой, уже десять раз с тех пор живой, не расстраивайся”, — говорит Никола. “Да вы заебали копаться у меня в мозгах!” — я не выдерживаю. “Ты сам это показываешь”, — замечает Миодраг. “Могли бы тактично промолчать”. — Все, дальше не ходи, — говорит охранник, и Миодраг останавливает робота у самого края пруда. Охранник держится на расстоянии, достаточно близком, чтобы все контролировать, и достаточно далеком, чтобы не мешать. Краем глаза я вижу, как он смотрит на меня с сочувствием. От этого не по себе. “Не, ошибся чуток, — болтает Никола. — Этот не нагнуть хочет, а чтобы ты на груди у него порыдал. А потом нагнуть”. “Отлично, значит, не полезет пощупать нашу железную сущность”, — усмехается Миодраг. “По крайней мере, сразу”, — соглашается Никола. “Дебилы, сосредоточьтесь уже, у нас пять минут”, — я рявкаю, потому что от такого откровенного обсуждения, кто там хочет меня нагнуть и пощупать, мне ужасно неловко, а от того, что они оба эту неловкость видят во всей красе — еще хуже. “Ладно, что ищем?” — Никола тут же говорит серьезно. “Не знаю. Виорел сказал “под карпами”. “Под водой? — Миодраг произносит скептически. — Я, конечно, не утону, но если я сейчас прыгну в пруд, охранник точно удивится”. “Не прыгай, просто смотри”. И мы смотрим. Вода темная, почти черная, и рыбы в ней кажутся огненными пятнами. А под ними — камни, водоросли, дно, покрытое илом. И ничего необычного. Никаких люков, никаких труб, никаких признаков лаборатории. Солнце начинает садиться. Оранжевый свет падает на воду, и тени от деревьев вытягиваются, становятся длинными и узкими. И тут я вижу. Не в воде. На воде. Свет от заходящего солнца падает под определенным углом, и на поверхности пруда проступают едва заметные линии. Они не нарисованы на дне — они словно высвечиваются изнутри, когда лучи касаются воды под правильным углом. “Видите?” — я спрашиваю, замирая. “Что? — Миодраг не понимает. — Рыбы там”. “Нет. Линии. На воде. Они словно в символы складываются, в цифры какие-то, что ли. Наклони голову”. “Сейчас”. “Не, не видно. Еще наклони. Не так резко, он решит, что у тебя ломка началась!” Миодраг пытается посмотреть на воду под нужным углом, но освещение все еще слишком яркое и неправильное, чтобы разобрать, что там за символы. Ночью. Ночью все будет видно. “Нам нужно попасть сюда ночью”, — я говорю решительно. “Ага, — отвечает Никола. — И как? Попросим нашего влюбленного идиота нас на еще одну прогулку отвести?” “Думаешь, не поведется?” “С тем, что он влюбленный идиот, ты уже не споришь?” — Никола смеется. “Может, он к ночи вообще смену сдаст и домой свинтит”, — замечает Миодраг. “О, не, поверь, он теперь сверхурочно дежурить будет”. “До ночи нас еще ждет комната удовольствий”, — Миодраг продолжает свой скепсис. Комната удовольствий, в которой нас, возможно, спалят и к этому сраному пруду мы уже не проберемся. И единственная надежда, что этого не произойдет — надежда на то, у Траяна пригорит от сравнений с Николой. Хлипкая и шаткая. И когда Миодраг буднично напоминает об этой перспективе, Николу озаряет, мы все это чувствуем, и… “Нет! Нет, блядь!” “Ну что ты, Йован? Дай герою погеройствовать”. “Он нахуй тебя пошлет! Меня. Нас”. “На что спорим, не пошлет?” “Не буду я его клеить, я не умею”, — добавляет Миодраг. “Да чего тут уметь? — говорит Никола. — Просто дай ему знать, что ему что-то светит”. “Он у Траяна работает, — я говорю резко. — А я пленник Траяна. Он знает, что ему ничего не светит”. “Он тебя привел смотреть на рыбок, и прошло уже десять минут вместо пяти. Надежда. Хрупкая вещь, знаешь ли, Йован, — Никола усмехается. — Поговори с ним, Миодраг”. “Да о чем говорить-то? Я не знаю!” “Подойди. Скажи спасибо за то, что в сад вывел”. Остановить я не успеваю, потому что мысли тревожно мечутся, взвешивая “за” и “против” этой затеи и не находя однозначных минусов. Как минимум, если попробовать то, что задумал Никола, в худшем случае ничего не изменится. А значит, попытка не пытка. Миодраг подходит к охраннику, останавливается в паре шагов. Тот отрывается от созерцания деревьев, смотрит на него. “В глаза смотри, — сосредоточенно инструктирует Никола. — Улыбнись чуть-чуть. Чуть-чуть, я сказал, не скалься, блядь!” Миодраг улыбается, получается криво, но охранник замирает. — Спасибо, — Миодраг произносит тихо. — Что дал сюда прийти. Это было… важно для меня. “Отлично. Теперь опусти глаза. Как будто смущаешься. И снова подними. Медленно. Да-а, вот так, очень сексуально”. Миодраг опускает взгляд, потом снова смотрит на охранника. Я вижу, как у того дергается кадык. Охуеть. Миодраг видит тоже и, похоже, впечатлен. Произносит уже уверенно, без подсказки. — Ночью тут, наверное, вообще очень красиво. Отведешь еще? Когда будут звезды. Охранник молчит. Его лицо не выражает ничего — очки скрывают глаза. Но я вижу, как он сжимает и разжимает кулаки. — Не положено, — он начинает. — Траян… — Не узнает, — Миодраг делает к нему шаг. — А я… отблагодарил бы тебя тогда… “А говорил, не умеешь!” — ржет Никола. “Импровизирую”. Охранник сглатывает. Я вижу, как его кадык дергается снова, как он переминается с ноги на ногу. Он снимает очки, смотрит на Миодрага — на меня — и на его лице не сочувствие. Не жалость. Но и не похоть. Там странная смесь из желания, страха и надежды, дурацкой, нелепой, но оттого еще более сильной. — Я могу попробовать, — отвечает он, прокашлявшись. — Если Траян не… Он замолкает, не договаривает, потому что знает, куда собирается отвести меня Траян и что будет со мной делать. И знает, что я знаю. “Отлично, загорелся наш романтик. Делай грустную рожу теперь. Самую грустную”. Миодраг отводит взгляд, смотрит опять на пруд и кивает. — Да. Если я смогу пойти. Конечно. Он вздыхает — тяжело, с надрывом, и я почти верю, что это не игра. Что это я стою здесь, на краю пруда, и отчаянно сражаюсь с паникой, уверенный, что совсем скоро Траян начнет пытать меня. И неоткуда мне ждать помощи. “Во-о, так и стой. Наш Рябой Васко точно уже думает, как не дать Траяну тебя в комнате запереть”. “А что он может сделать-то?” — я спрашиваю. “А вот это потом узнаем, — усмехается Никола. — На что обещанный отсос толкнет нашего романтика”. “Дебил”. “Ты недооцениваешь силу любви, Йован. Миодраг, еще ему улыбнись. Потом губы оближи. Медленно”. “Ты, по ходу, в прошлой жизни был сутенером”, — заявляет Миодраг. “Я на задании под прикрытием”. “Ты угораешь”. “Хорош болтать, улыбайся ему уже”, — я говорю. “Смотри, как втянулся!” — Никола ржет. Миодраг улыбается охраннику — немного грустной улыбкой с легким наклоном головы. Я видел такую у Джордже, когда он хотел что-то у меня выпросить. И у меня так никогда не получалось. А у Миодрага в моем теле — получается. Охренеть. — Я… — охранник оглядывается по сторонам, проверяя, не следит ли кто. — Попробую кое-что. После ужина… Скажу кое-что, и Траян отвлечется на сегодня. “Охрене-еть! — Никола тянет восхищенно. — Смотри, он уже врать ради тебя готов, Йован!” “Это ради Миодрага”, — я огрызаюсь. “Ради меня, — соглашается Миодраг. — Аж даже неловко”. “Спроси, как его зовут”, — командует Никола. — Как тебя зовут? — Миодраг произносит тихо, заглядывая охраннику в лицо. — Я хочу знать. Чтобы… ну, чтобы знать. Охранник замирает, потом произносит, явно стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Кости. “Кости? — прыскает Никола. — Серьезно? Это позывной, что ли?” “Уймись, — я говорю, тоже срываясь на нервный смех. — Ну, назвали человека Кости, ну что теперь”. — Спасибо тебе, Кости, — Миодраг явно старается, чтобы наше неожиданное веселье не отразилось на лице робота. — Я… не забуду. “Теперь отойди. Не переигрывай”, — говорит Никола. Миодраг отступает, бросая еще один взгляд на пруд, символы на воде все еще неразличимые. — Нам пора, — Кости говорит, голос у него севший окончательно. — Скоро ужин. Траян придет за тобой. — Да, идем, — Миодраг кивает. И мы возвращаемся в резиденцию. Кости все так же идет сзади, но расстояние теперь значительно меньше. Я чувствую его взгляд даже через железное тело. Он отводит меня обратно в спальню и закрывает за собой дверь, напоследок кивнув мне с робкой улыбкой. “Повелся, — констатирует Никола. — Трусы небось стирать побежал”. “Или зассыт”, — я замечаю. “Ты глаза его видел? Он уже представляет, как в закат тебя увозить будет”, — веселится Никола. “Да не представляет, я ничего такого ему не обещал!” “Ага. Ничего не обещал, а он уже думает, как ломать дверь в комнату удовольствий”. “Ты переоцениваешь нашего героя”, — усмехается Миодраг. И я тоже думаю, что фигня это все, возможно, у Кости и возникли какие-то отчаянные мысли, но вряд ли у него получится всерьез противопоставить что-то Траяну. Хотя, если он и правда сумеет как-то отвлечь Траяна, оттянуть мой поход в комнату удовольствий хотя бы до завтра, нам может хватить этого времени, чтобы узнать, что там в пруду, и понять, как найти и вытащить Джордже. Но это тоже вилами по воде писано, и не факт, что затея вообще выгорит… “Хватит, Йован, — Никола прерывает мой поток сомнений уже спокойно и серьезно. — Мы сделали, что могли. Теперь только ждать”. Да. Ждать. Я смотрю на темнеющее небо за окном, на чертов пруд, в котором спрятан какой-то ответ. И мы должны его найти. *** Дверь снова открывается через час. На пороге — другой охранник, за его спиной — еще один, а Кости я нигде не вижу. Зато вижу Траяна. Он смотрит на меня с той же самодовольной улыбкой, которая, кажется, приклеилась к его лицу намертво. — Время ужинать, — говорит он. — Пойдем. Не хочу, чтобы ты думал, что я плохой хозяин. Миодраг поднимается с кровати. Я чувствую, как он старается выглядеть максимально подавленно. “Ты сломлен, — напоминаю я. — Не хочешь есть, но идешь, потому что у тебя нет выбора”. “Знаю, — отвечает Миодраг. — Где, блядь, Кости?” “Спроси, — говорит Никола напряженно. — Оторвись немного, и спроси у вон того мощного”. “Легко сказать”. Мы идем по коридору. Охранники двигаются по обе стороны от меня, Траян — впереди, его спина маячит перед глазами, и я снова чувствую этот образ — кулак, пробивающий позвоночник. Никола, блядь. “Не сейчас”, — я говорю мысленно. “Знаю”. — А где Кости? — Миодраг спрашивает тихо, чуть замедлив шаг. Охранник слегка поворачивает к нему голову, явно удивленный, что с ним вообще заговорили. — Перевели, — он отвечает коротко. — Подмена. “Твою мать”, — Никола вздыхает разочарованно “И что теперь?” — спрашивает Миодраг. “А ничего. Действуем по обстоятельствам, — я говорю, стараясь звучать не слишком расстроенно. — Смотри в пол. И не болтай с ним особо”. Столовая выглядит точно так же, как в прошлый раз. Траян усаживается во главе огромного стола. Кивает на место справа от себя. — Садись. Миодраг садится. Робот послушно занимает стул, складывает руки на коленях. Я чувствую, как он сканирует обстановку — приборы на столе, вино, закуски, горячее. Все выглядит так, будто Траян действительно рад принимать гостя. Но мы знаем, что это — часть игры. — Ты не будешь есть? — Траян поднимает бровь. Миодраг молчит. Смотрит в одну точку на столе и делает вид, что не слышит. “Ответь, — я говорю. — Скажи, что не голоден. Сломленно, без вызова”. — Не голоден, — Миодраг произносит ровно, не поднимая глаз. Траян усмехается. Наливает себе вина, отпивает и смотрит на меня поверх бокала. — Знаешь, я ожидал большего. Думал, ты будешь орать, драться, может, убить меня попытаешься, как в прошлый раз. А ты сидишь, как кукла. Скучно. Миодраг молчит. Я чувствую, как внутри него закипает злость, но он держит себя в руках. “Молодец, — одобряет Никола. — Не хер трепаться с ним, пусть скучает”. “Я орал на него утром, он знает, что я не сломлен” — говорит Миодраг. “И пусть, — я говорю. — Пусть сам себя развлекает”. “Кстати, жалко, что жрать нельзя, — замечает Никола. — Вон та рыба круто выглядит. Бля, сколько мы уже не жрем?” “Хватит, соберись”. Траян отодвигает тарелку. Поднимается, обходит стол, останавливается за моей спиной. Я чувствую его дыхание — робот не чувствует, но Миодраг передает ощущение, и мне становится мерзко. — Даже не смотришь на меня, — Траян говорит тихо. — Обидно. Я ж ведь стараюсь быть гостеприимным. Миодраг молчит. — Думаешь о своем боге? — Траян продолжает. — Как он там, на Тигардене, рвет на себе волосы, потому что не может тебя спасти? “Не отвечай, — я говорю Миодрагу. — Не реагируй”. Миодраг молчит. Его плечи — плечи робота — расслаблены. Он смотрит в одну точку на столе. Делает вид, что его здесь нет. Траян садится обратно на свое место. Наклоняется вперед, пытаясь поймать мой взгляд. — Ты меня слышишь? Миодраг медленно поднимает глаза. Смотрит на Траяна пустым взглядом — тем самым, который мы тоже репетировали. — Слышу, — произносит он ровно. — И? — И иди нахуй. Траян откидывается на спинку стула. Его лицо меняется — улыбка исчезает, появляется что-то другое. Раздражение. Нетерпение. — Ты начинаешь меня бесить, — говорит он. — Не интересно смотреть на статую, знаешь ли. — Подумал бы об этом до того, как привозить меня сюда, — Миодраг произносит тихо. — Нашел бы кого поинтереснее. — Еще рыпаешься, — Траян кивает довольно. — Знаешь, на день всех обычно хватает. Думаешь, продержишься дольше? И твоему божку еще будет кого спасать? Миодраг молчит. Я чувствую, как он подбирает слова. — Думаю, по тебе театр плачет, — произносит он наконец. — Никогда о карьере актера не размышлял? “Он уже кипит”, — замечает Никола. Траян смотрит на меня долго. Потом усмехается. Но в этой усмешке — не веселье, а что-то другое. Злость. — Знаешь, что? — говорит он. — Я забрал тебя. И могу забрать еще больше. Не только твое тело. Твою надежду. Твою веру. Я могу заставить тебя умолять меня о смерти. “Понеслась душа в рай”, — вздыхает Никола. “Сейчас в комнату потащит. Убивать надежду. Где, блядь, этот Кости?” — Миодраг говорит раздраженно. “Эх, не спасет нас наш храбрый герой, — вздыхает Никола. — Вот так и умирает вера в романтику”. “На что мы там спорили?” — я напоминаю. “Мы не договорились”. “Пусть пироги печет, — говорит Миодраг. — Всю неделю. С яблоками. Пока мы воюем с этим дебилом. Поддержка в тылу”. “Да ты охуел!” “Он просто расстроен, — я успокаиваю. — Поклонник свинтил, хочет зажрать пирогами свое разбитое сердце”. “Это вообще-то был твой поклонник”, — напоминает Миодраг. Лицо робота все это время остается неподвижным, Миодраг только моргает. Траян поднимается. — А могу сделать так, чтобы ты умолял меня не отпускать тебя, — он произносит медленно. — И я думаю, пора тебе напомнить, кто ты без твоего бога. Миодраг молчит. Траян берет меня за подбородок — робот передает прикосновение, и меня передергивает от отвращения. Миодраг не двигается. Позволяет. — Никто, — Траян продолжает неспешно, смакуя каждое слово. — Ты никто без него. Он отпускает мой подбородок. Отходит к окну, смотрит на сад. На карпов, которые все так же медленно плавают в пруду. — И я уже говорил тебе, что я люблю больше всего, — он произносит, не оборачиваясь. Миодраг молчит. — Наблюдать, как люди ломаются. Как их душа трещит по швам, как они теряют себя, как превращаются в пустые оболочки. Это искусство. Настоящее искусство. Он поворачивается. Смотрит на меня, и в его глазах — предвкушение. — И ты, Йован, будешь моим шедевром. “Искусство изнасилования! — выдыхает Никола. — Ты у него в башке был, с чего он так ебнулся? Или всегда таким был?” “Не знаю. В детстве недолюбили?” “Нормально его долюбили, — отрезает Миодраг. — Виорел же не ебнулся”. Траян ждет хоть какого-нибудь ответа, но Миодраг молчит, только чертит пальцем линии по колену робота с задумчивым видом. Траян подходит ближе, смотрит сверху вниз. — Вставай, — говорит он. — Покажу тебе, как все теперь будет. “Ну, здравствуй, комната!” — вздыхает Никола. Миодраг поднимается, послушно следует за Траяном. Мы выходим из столовой, охранники двигаются за нами на расстоянии, я мельком успеваю заметить только лица двоих из них, но, похоже, Кости здесь нет. Коридор становится уже, свет — тусклее, я узнаю эту дорогу. И мне становится страшно, несмотря на то, что за весь день здесь, в постоянном контакте с Николой и Миодрагом мне было относительно спокойно. “Справимся, — говорит Никола. — Мы же знали, что так будет, мы готовились”. Но это ничего не меняет. Воспоминания о том, что Траян делал со мной здесь в первый раз, накатывают плотной удушающей массой, и у меня не получается от них отстраниться. И я готов надеяться на что угодно — что придет этот несчастный Кости, что случится что-нибудь еще из ряда вон выходящее, лишь бы мне только не пришлось переступать порог этой блядской комнаты. “Сейчас ничего такого не будет, Йован, — говорит Миодраг. — Сейчас самое страшное — это что он нас спалит”. “И мы тогда не спасем Джордже”. “Да. Поэтому успокойся. Думать мешаешь”. Я пытаюсь собраться. Ничего не случится. Я железный, я не один, он меня не тронет. И все же нам всем не по себе. Я чувствую, как мимо промелькивает мысль о ломающихся костях в экзоскелете, Никола сразу давит ее, и у него это получается лучше, чем у меня. Миодраг тоже явно размышляет о чем-то невеселом, движения робота становятся жестче, неестественнее. “Молчишь. Потом провоцируешь, — я перечисляю, пытаясь отвлечься. — На крайняк — истерика. Помнишь?” “Помню”. “Тогда все”. Возле комнаты стоят другие охранники, Кости среди них тоже нет. Последний шанс отделаться малой кровью растворяется перед лицом жестокой реальности. Траян открывает дверь и пропускает меня внутрь. Я узнаю стены, узнаю койку, узнаю все окружающие приблуды. И мне хочется провалиться сквозь землю. — Не переживай, — говорит Траян. — Сегодня я не полезу в твою башку, сегодня я для тебя другое приготовил. Миодраг смотрит на кровать. На пристегнутые к изголовью наручники. На все эти приспособления, назначение которых я не хочу даже представлять. “Не молчи, — я говорю. — Скажи ему что-нибудь”. — И что же? — Миодраг произносит тихо. Голос — мой голос — дрожит. Хорошая игра. Или не игра. — О, сейчас увидишь, — Траян подходит ближе, — и убедишься, что никто — слышишь? — никто сегодня не придет тебя спасти. Он не ждет ответа, отходит к столику, наливает что-то из графина в стакан и протягивает мне. — Выпей. Тебе станет легче. “Наркота, небось”, — говорит Никола. Миодраг смотрит на бокал, но не берет. — Обойдусь, — произносит он ровно. — Тебе правда станет легче. — Охуеть ты заботливый. Траян смеется. Громко, искренне — впервые за все время. — Ты мне нравишься, Йован. Правда. Даже вот такой, в полном дерьме, ты все еще пытаешься шутить. Он ставит стакан на стол, снова подходит и останавливается вплотную. — Но шутки кончились, — он говорит. — Теперь ты будешь делать, что я скажу. Он тянется к пуговице на моих джинсах. “Сейчас, — я почти вскрикиваю. — Провокация”. — А знаешь, ты не ошибся, — Миодраг говорит тут же. Траян замирает, заинтересованно приподнимает бровь. — Насчет Николы, — поясняет Миодраг. — Когда решил, что он тоже бог. Потому что да. Он бог. Но не “тоже”. Потому что ты — не бог, Траян. Траян слушает, легкая улыбка пока еще держится на его лице. — Он — бог, потому что ему не нужно кого-то ломать, чтобы это доказать. Не нужно никого унижать. Он просто есть. И все знают, что он есть. И все любят его, потому что он есть. Я. Твой брат. Наш народ. Все. Он получил всех. И никому при этом ничего не доказывал. А ты не можешь без этого. Потому что ты никому нахер не сдался без этого. А бог, который никому нахер не сдался и должен что-то доказывать — разве это бог? Губы Траяна вздрагивают, в глазах вспыхивает ярость, и Миодраг добавляет громче: — Так давай. Свяжи меня. Выеби. Сломай меня. Докажи, насколько я прав. И насколько ты пустой и жалкий без этого. Он замолкает. Слова повисают в воздухе, тяжелые, как свинец. Я чувствую, как Никола там, в своем теле, задерживает дыхание. Как Миодраг — в роботе — внутренне сжимается, готовясь к удару. Потому что Траян — непредсказуемый. Потому что он может и рассмеяться, и взбеситься, и ударить, и придумать что-то такое, отчего все точно пойдет под откос. Но Траян не смеется. Не бьет. Он просто смотрит. Долго. Так долго, что тишина становится невыносимой. Его лицо — каменное. Только глаза горят. И я уже не понимаю, что в них — ярость или что-то другое. Что-то, чего я боюсь больше, чем удара. “Приготовься к истерике, — я говорю Миодрагу. — Если он сейчас…” — А знаешь, это очень трогательно, — Траян говорит вдруг. — То, каким особенным ты его считаешь. И себя. И да, ты особенный для него, это правда. Я заглядывал к нему в башку, пока он тут был. “Сука!” — выдыхает Никола. Я молчу. — И он за тобой придет, — продолжает Траян. — Ты его якорь. Такой слабый, неустойчивый и вечно ломающийся якорь. От которого он жутко устал. “Да епта! Он пиздит, Йован, я не уставал”. — Но и бросить не может, — Траян снова берет в руки стакан, чуть покачивает, рассматривая перекатывающуюся жидкость. — Привязался. Он же так хочет быть нормальным. А нормальные никого не бросают. Не нарушают слово. Тащат эту ношу, раз уж сами вызвались. И он придет сюда умирать, я не сомневаюсь. Потому что я изучил его. По молекулам, Йован. И он такой же, как я. А такие, как мы, не умеем любить. “Бля, ты, может, и не умеешь, дебил”, — выпаливает Никола. “Тихо, сам-то не заводись”, — говорит Миодраг. “Да заебал он меня с собой сравнивать!” Я молчу. Траян играет в свою обычную игру, его слова — остро заточенные стрелы, нацеленные в чувствительное место, о котором он точно знает, он же копался у меня в мозгах. Но при этом он почему-то кажется мне сейчас ужасно искренним. — Когда-то умели, — он пожимает плечами. — Но регенерация выжигает все, Йован. И остается умение притворяться. И привычки. Я вот, например, люблю чужую боль. И он тоже. Любит бить и ломать. Разница между нами только в том, что я честен. А он пытается притворяться нормальным. “Блядь, да не слушай его, Йован!” — выплевывает Миодраг, не выдерживая тоже. Но я не могу. Мы здесь. Он говорит, и от этого не скрыться. Я пытаюсь не придавать значения. Но все звучит… больно. — И он будет делать это раз за разом, — говорит Траян. — Защищать тебя. Подставляться. Сюда притащится. Огребет опять. Дам ему воскреснуть — снова притащится. И снова огребет. Потому что так он считает себя нормальным. Он проходит к кровати, задумчиво поправляет пальцами кольца наручников. — И знаешь, что самое интересное? — Траян чуть наклоняет голову, разглядывая меня. — Он каждый раз приходит за тобой. Каждый. Раз. И каждый раз в его голове мелькает одна и та же мысль: “Сколько еще?” Не “как спасти”, не “что сделать”… а именно это. Сколько еще он будет тебя вытаскивать. Он отцепляет наручник, прокручивает на пальце. Металл звякает в пустой голове робота щелчком, похожим на выстрел. Но куда больше напоминает выстрел то, что говорит Траян. Прямое попадание в душу. — И ты думаешь, я враг. Сейчас разберетесь со мной, и все будет нормально. Но всегда будет что-то еще, Йован. Новый вызов, новый враг, и ты посыпешься, а он побежит за тебя огребать. А если не будет врага — это будешь ты сам. Потому что, поверь, он понимает, что ты — его главный враг. И там, глубоко, куда он сам заглядывать боится и никому никогда не покажет, он мечтает, чтобы все закончилось. Чтобы однажды ты не выкарабкался — и все. Потому что вот такой у тебя бог, Йован. Уставший врать себе, что ему не в тягость каждый раз собирать тебя по кускам. “Все, заебало слушать его, — говорит Никола. — Миодраг, врубай истерику”. “Может, ответить ему чего? А, Йован?” “Йован грузится”. “Я не гружусь”. “Да какого хера ты всегда на эту хуйню ведешься?” — бросает Никола. “А какого хера он всегда ее несет?” И среди нашего общего яростного напряжения я тянусь, сам не знаю, куда, думая, что нужно донести, дать Николе понять, что все нормально. Что, что бы Траян ни увидел в его башке, это в порядке вещей, человек может устать ото всего, хотеть, чтобы всякое кошмарное и тяжелое никогда больше не происходило. Но натыкаюсь на нерушимую стену контроля. Словно вот теперь Никола изо всех сил старается, чтобы никто — а особенно я — не увидел то, чего никто, по его мнению, видеть не должен. И это… неприятно. И мне дико некомфортно от того, что, похоже, только мои мысли и эмоции сейчас выставлены на всеобщее обозрение. — Ну все, сегодня ты разобрал Николу, садись, пять, — Миодраг не спрашивает, нужно ли отвечать, сам произносит равнодушно, хотя его раздражение прорывается даже сквозь его же фильтры. Но больше ничего добавить не успевает. Потому что в тишине раздается звук, резкий пронзительный сигнал, который, кажется, идет откуда-то из глубины резиденции. Траян вздрагивает. Поворачивается к двери, потом снова ко мне. — А вот и он. Так быстро, — произносит он с усмешкой. — В лоб, значит, полез. Что ж, пойду встречу и посмотрю, как он опять огребет. Он делает знак охранникам, резкий, короткий жест. — Уведите его в комнату. Двое охранников сразу подходят ко мне, третий встает где-то за спиной. “Что за сигнал? — спрашивает Миодраг. — Кого он там встречать собрался?” “Ну точно не меня, — отвечает Никола. — Кости, что ли, куражится? Если он, я ему открытку с благодарностью потом пришлю”. “Серьезно?” “Нет, конечно. Зубы приеду выбью, за то, что тек на тебя тут”. “Ты сам сказал Миодрагу его склеить!” “На что ни пойдешь ради важного дела”. Мы идем в ту же спальню, где были раньше, других охранников на пути не встречается, похоже, все ломанулись туда, где продолжает гудеть тревога. И кто бы ни был ее причиной, кажется, на сегодня наши связанные с комнатой удовольствий мучения он прервал. Охранники открывают дверь и вталкивают меня внутрь. Миодраг сразу шагает к окну, у всех у нас одно желание — посмотреть, может быть, увидим, что там происходит снаружи, и поймем, кто попытался проникнуть на территорию резиденции. Но в этот же момент за спиной раздается звук, как будто что-то тяжелое с грохотом падает на пол. Дважды. Миодраг оборачивается, как раз когда один из охранников закрывает дверь комнаты изнутри. “Кости?” — я успеваю подумать. “Решил взять быка за рога?” — Никола напрягается. Но охранник поворачивается, снимая свои дурацкие очки. И я вижу. Серые глаза. Измученные, с красными прожилками и темными кругами, но живые. Серые глаза, которые я знаю с детства. Которые смотрели на меня, когда я показывал, как кататься на велосипеде. Которые блестели от слез, когда меня впервые избили. Которые горели яростью, когда меня пытали в Тюрьме. Мой брат. Джордже.