No pasarán!

Первые секунды в собственной голове кажутся мне невозможно, почти нестерпимо тихими. Потом начинается шум. — Йован! — Кайлер бросается ко мне первым. В руках у него планшет, похоже, раз Эмиль полетел на Глизе с имитаторами, Кайлер оставался тут за главного в части координационных работ с роботом. — Вас нужно было отключить, слишком долго нельзя… Он говорит сбивчиво и нервно, а я сперва даже не соображаю, что нужно отвечать голосом, до того привык уже, что все мои мысли слышно. — Все нормально, — горло пересохшее, Кайлер видит мои мучения, сразу протягивает стакан воды, и я припадаю к нему жадно. Потом договариваю. — Джордже летит сюда. Мы вытащили его. Он в порядке, через пару часов будет. Кайлер улыбается широко, переглядывается с Ясином, и тот кивает, тоже растягивая губы в победной улыбке: — Отлично. Эмиль тоже возвращается после диверсии. И да, диверсия, отвлечение внимания, то, что заняло Траяна и дало нам время ускользнуть. Мне хочется задавать вопросы, узнать, как все было придумано и сделано, и какой вектор мы выберем теперь, когда Траян совершенно точно понесется в атаку. Но мысли все еще вертятся, не желают собираться в правильные вопросы. — А Виорел? — вот у Миодрага с правильными вопросами все хорошо, голос его звучит так же хрипло, как мой собственный. — В больнице, — отвечает Ясин. — Скоро вернется в строй. Миодраг молчит секунду, а потом заходится тихим смехом, оглядывает нас всех, и его взгляд останавливается на мне: — Мы его уделали! — он поигрывает бровями. — Уделали мудилу! Ничего он не получил в этот раз! И я сам ощущаю то же эйфорическое состояние. Хотя и понимаю, что это мизерная победа, которая далась нам — и лично мне — ценой невероятных усилий и душевных терзаний. Но да. Джордже жив, цел и скоро будет здесь. Виорел тоже цел. Мне не пришлось лично сдаваться Траяну, до нужного момента он не узнал, что все это время у него в плену был не настоящий я, а робот, и остался в итоге ни с чем. И все это можно назвать пусть маленькой, но победой. — Вам двоим что, даже ссать не хочется? — Никола выходит из нейроинтерфейса последним и сразу же отлипает от кресла. — Вы, часом, не роботы? Ох бля… Он чуть покачивается, удерживая равновесие, я поднимаюсь тоже, тело после длительного пребывания в неподвижности кажется чужим. Никола больше ничего не говорит, выходит из помещения, я иду следом, спиной ощущая взгляд Ясина, который явно быстро смекает, что биологические потребности важнее любых расспросов. Джордже с Эмилем прилетят, и мы соберемся снова, а пока есть время прийти в себя после всей этой невыносимо тяжелой операции. — Дай сначала отлить, — говорит Никола, становясь возле писсуара, когда мы заходим в уборную. — Сначала? — я приподнимаю бровь. — До того, как начнешь мозги выносить. — С чего ты взял, что я начну? Я тоже расстегиваю ширинку и подхожу к писсуару. Несколько секунд мы стоим молча, слушая, как вода стекает по кафелю. Потом Никола вздыхает — тяжело, с каким-то надрывом, которого я раньше не слышал. — Потому что он покопался в нас. В тебе и во мне. Основательно. И ты думаешь теперь — а вдруг он прав. Он произносит это не как вопрос. И я молчу. Потому что каждое слово Траяна о том, что Никола устал спасать свой ненадежный, неустойчивый якорь, что он мечтает, чтобы все закончилось, — въелось в память намертво. Но каждое слово Николы — о том, что я могу быть неидеальным, уязвимым, и все равно нужным ему — тоже живы там, никуда не делись. И Траян говорил это, потому что хотел ответить выпадом на выпад, пытался сломать меня, как и задумывал. Но Никола был там — в этой чертовой железной башке, где я единственный торчал словно голый и все мои мысли и эмоции были как на ладони. Он все слышал, все знает. И я не понимаю, что не так-то. И на самом деле, мне не хватает сейчас нейроинтерфейса, где он мог бы услышать мои теперешние мысли, потому что сформулировать их внятно у меня никак не выходит. Я полыхаю в эйфории от нашей неожиданной удачи, в крови кипит адреналин, и мне совсем не хочется выносить мозги, мне другого хочется. — Вдруг он прав… — повторяет Никола, отходит от писсуара и идет к раковине. Слова как камни, которые мне не сдвинуть. И вынос мозга, похоже, все-таки неизбежен. — А он прав? — я застегиваю ширинку и встаю рядом. Смотрю, как он подставляет пальцы под воду и разглядывает их. — Частично. — В том, что ты устал от меня? Никола усмехается, тихо и зло, словно это шутка, которую он сто раз слышал и она ему надоела. — В том, что я переделанный ублюдок. Жестокий ублюдок. Не все в башке у меня работает как надо. И я люблю причинять боль. Я застываю, глядя, как струи стекают с его пальцев. С пальцев, которые давят на спусковой крючок, когда он без раздумий сносит бошки врагам. С пальцев, которые он без конца сбивал о чужие рожи — в коридорах Тюрьмы, в подворотнях Тигардена. Сбивал, не жалея, кроша в мясо, потому что это был его личный наркотик, его кайф. С пальцев, которые скользили по моему телу бесчисленное множество раз. Держали меня, когда мне было плохо. И сжимались на моем горле. И я не знаю, что именно из слов Траяна пробило его сильнее всего сейчас, но хера с два он убедит меня, что хоть что-то в нем — не нормально. — Я это и без него знаю. Никола молчит, резко, со стуком жмет на дозатор, снова сует руки под воду, намыливает сосредоточенно. Я не могу оторваться, потому что вот это уже — мой личный наркотик и мой кайф. Его руки на мне. Его голос в моей голове. Иглы под кожей, бешеный пульс, тишина и невесомость. Когда плохо от невыносимой тяжести, когда сердце выскочить готово от эйфории, как сейчас. Всегда. — Как и то, что ты устал. От того, что любишь ломать мудаков, — я тоже подставляю ладони под струю, — а этого никак не можешь сломать. Но сегодня ты поломал много мудаков, и я видел, как ты ликовал. Но Кости ты пожалел. — Я и его хотел разъебать, но вы бы разнылись с Миодрагом. — Я знаю. Но не стал. И похуй, почему. Он не вздрагивает, но его спина становится твердой. Он меня слышит, и где-то посреди этой попытки убедить, что я экзистенциально связан с не меньшим чудовищем, чем Траян, мои слова что-то ворошат в нем. Что-то, что поселил Траян, двигается. Но не до конца. Я смотрю на его отражение в зеркале, он выглядит измотанным. Не физически — после суток в нейроинтерфейсе мы все измотаны. Как-то иначе. Глубже. И нужно больше слов, я это чувствую. Гораздо больше слов, хотя с ним мое красноречие вечно херится где-то, и телом говорить мне легче, чем ртом. Но… слова, да. — Думал, я увижу твой кровавый ад и пересру? У меня такой же, Миодраг, на самом деле, это очень верно подметил, когда плел Траяну, что я фантазирую о его смерти. Я фантазирую, — я подхожу ближе, почти вплотную, и говорю тише. — Как ты его на части рвешь. Взгляд Николы прикипает к моему в отражении. Я касаюсь его спины кончиками пальцев. — И это всегда кроваво. И жестоко. Очень, — дыхание Николы становится громче, он словно борется с собой, чтобы дышать размеренно, но проигрывает. — И нихера меня не пугает. Так что ты хотел от меня спрятать там? Что ты думал? — Думал, ты не увидишь разницу, — он криво усмехается моему отражению. — Между мной и им. — Я, может быть, тупой, — я говорю тихо, но твердо. — Но не слепой и не глухой. Ты когда-нибудь хотел причинять боль мне? Никола разворачивается. Смотрит на меня молча, потом усмехается. — Да без конца. — Не когда я бешу тебя. Просто так? — я добавляю и сам развиваю мысль. — Я был с тобой год. Ничего не хотел, ничего не соображал. Ты что угодно мог делать со мной, никто бы и не узнал. Но то, что ты делал. Что ты говорил. Это все важнее, чем высеры проницательного мудака. Никола молчит несколько долгих секунд, потом поднимает руку к моему лицу и медленно проводит пальцем по губам. — Он реально проницательный. Заебал нас препарировать. Я открываю рот и втягиваю его палец. Мыльный вкус ударяет в язык, но я не морщусь — смотрю ему в глаза и медленно облизываю подушечку, чувствуя, как он вздрагивает. — Проницательный, — я соглашаюсь, выпуская палец, но перехватываю его запястье и удерживаю руку возле своего лица. — Но узколобый. И не догоняет две вещи. Первая — ты не он. Он снова невесомо, дразняще проводит пальцем по моей губе. И я прикрываю глаза, втягиваю его глубже в рот. Чувствую легкое давление на язык, мгновенно стекающее жаркой волной мне в пах. Он вынимает палец так же медленно, проводит им по моей щеке, оставляя влажную дорожку. Я смотрю ему в глаза. И думаю, сколько раз он мог устать от меня по-настоящему. Не от Траяна, не от постоянной угрозы и смертей, а просто от меня самого. От моих загонов, от неумения видеть очевидное, от моих трясущихся рук и неспособности самому вытащить себя из дерьма. От “выноса мозга”. Он мог бы хотеть кинуть меня. Страдать из-за тупорылой фундаментальной зависимости от неустойчивого якоря. Но он не хочет. Он хочет быть здесь. И все, что несет Траян, не больше, чем белый шум его больного сознания. — А вторая какая? — Никола спрашивает хрипло. И снова проникает пальцем в мой приоткрытый рот. Вынимает. Опять вводит. Короткими, ритмичными движениями, которые ничем не отличить от другого, более интимного действа. Я закрываю глаза, чувствуя, как его палец гладит мой язык, как слюна собирается в уголках губ, как дыхание сбивается. Это не грубо. Это хуже — это нежно и требовательно одновременно, и от этого у меня подкашиваются колени. — Вторая, — я выдыхаю, когда он вынимает палец, давая мне сказать, выпускаю его неохотно. — Меня не пугает твоя жестокость. Я теку от нее, блядь. Никола смотрит на меня потемневшими глазами. Проводит влажной подушечкой по моей скуле, на шею, туда, где бьется пульс. — Да? — Да, — я отвечаю без капли сомнений. — Не от той, с которой ты ломаешь мудаков. От той, с которой ты не боишься делать больно, когда это нужно. Как в Тюрьме. Как когда я не понимаю по-другому. Он это все тоже видел — в моей башке, в твоей башке — и думает, что это твое притворство. Потому что он эмоциональный импотент, не способный видеть грани. А я вижу. Вижу то, что для меня никто никогда раньше не делал. И сука, да, меня это заводит. Я замечаю, как дергается его кадык и зрачки становятся шире. Его палец возвращается к моим губам, и я снова ловлю его, медленно облизываю, от основания до кончика, не отрывая взгляда от его глаз. Никола замирает, глядя на это, его дыхание становится прерывистым. — Ты ебанутый, — он произносит почти шепотом. — Ага, — я выпускаю палец и улыбаюсь. — И ты тоже. Поэтому не прячь нихера от меня больше, я не боюсь того, что могу там увидеть. И пошли уже отсюда. — Куда? — он завороженно смотрит на мои губы. — Туда, где я смогу на тебя смотреть. По-настоящему. Я отступаю нехотя и двигаюсь к двери. Шагаю по коридору по знакомому маршруту, хотя на самом деле хочу быть сейчас далеко отсюда — там, где есть душ, кровать, и время, много чертового времени. Адреналин так и жужжит во мне, заставляет кровь в венах гудеть, будто провод под напряжением, требует выхода. Никола следует за мной молча, я ощущаю его за спиной, и воздух вокруг словно наполнен электричеством. Мы вваливаемся в подсобку, дверь за нами закрывается с глухим стуком. Никола щелкает замком и тут же обхватывает мое лицо, его губы находят мои, и он целует с силой, которую не мог выплеснуть, пока мы были идеально близки и в то же время мучительно разделены в голове робота. — Погнали домой? — он бормочет, спускаясь на шею, ведет по ней длинным, жарким касанием. — Не, нельзя, — хотя я и хочу, так хочу. — Нужно дождаться Джордже. — Ему два часа еще лететь. Два часа. — Нельзя. Я снова ловлю его губы. Вцепляюсь пальцами в его плечи, притягиваю ближе, вжимаюсь в него всем телом, и внутри меня — пожар. Не тот, что был там, в железной башке, когда я чувствовал его рядом, но не мог коснуться. Не тот, что в коридоре, когда мы шли сюда, и нестихающий адреналин поджигал мои нервы. Этот — совсем другой, живой, голодный, он пожирает меня изнутри, и единственный способ его утолить — быть еще ближе. Еще. Еще. — Я хочу, — выдыхаю я ему в губы, и голос дрожит, хотя я не хочу, чтобы он дрожал. Но я не могу это контролировать. Не сейчас. — Чего? — Никола отстраняется на миллиметр, и его дыхание обжигает мое лицо. — Всего. — А конкретнее? Я отстраняюсь. Сердце бешено колотится, но это наконец-то не страх, не отчаяние, не что-то удушающее и ломающее. Сейчас это понимание. Что Траян и насчет меня одновременно попал в точку и продолбался. Попал, потому что мне правда нравится это. Чувствовать себя особенным. Тем, кто способен остановить ураган. И продолбался в том, что считает это моей слабостью. Тем, через что меня можно уязвить. Разбить, доломать и потоптаться на осколках моей гордости. Но он так чертовски продолбался. Потому что этот ураган принадлежит мне, я не боюсь его, я управляю им, а не просто цепляюсь, чтобы не сдуло. Я смотрю на замысловатые татуировки, извивающиеся по шее Николы, на необузданную мощь в его теле, и ответ на его вопрос формируется в моей голове, мысль мгновенно скатывается нестерпимым огнем в пах. — Потрогай себя, — я говорю хрипло. Его глаза расширяются на мгновение, в следующее на его губах вспыхивает улыбка чистого, темного восторга. — Черт, — он выдыхает. — Хочешь рулить? А вот это заводит уже меня. И не колеблется. Отступает назад, давая мне пространство для наблюдения, стягивает с себя футболку через голову. Медленно, обдуманно проводит ладонью по своей груди, пальцы обводят темные чернила, скользят ниже, по животу. Я смотрю, и у меня перехватывает дыхание. Я вижу, как под его касанием напрягаются мышцы, как его кожа покрывается мурашками — от моего взгляда, только от моего взгляда. И это знание ударяет в голову, как хороший глоток крепкого виски. — Не останавливайся, — я говорю, и голос садится окончательно. Я отступаю, не переставая смотреть. В комнате все то же самое — тот же диван, те же стеллажи, то же зеркало, но оно не интересно мне сегодня. Весь мой взгляд там — там, где Никола проводит большим пальцем по поясу, нащупывая пуговицу, расправляется с ней и спускает джинсы вместе с трусами, ровно настолько, насколько нужно. Его член уже твердый, он берет его в руку. Сперва толкается медленно, длинным скольжением от основания до кончика. Проводит пальцем по головке, размазывая уже скопившуюся там влагу. И делает это снова. И снова. — Смотри на меня, — я выдыхаю. — Не отводи взгляд. Он смотрит, в его глазах горит огонь, предназначенный только мне. И я невероятно возбужден, мой член настойчиво ноет в джинсах. Но я не трогаю себя. Только смотрю, как его большие, увитые шрамами и татуировками руки работают с собственным телом, как вздымается грудь, как дыхание становится чаще и глубже. Это самое эротичное, что я когда-либо видел, и от осознания, что это происходит из-за меня, кружится голова. — Разденься, — он произносит низким и грубым голосом, не просьба, приказ. — Хочу видеть, как ты кончаешь. По позвоночнику пробегает горячая волна — от шеи до копчика, член дергается в трусах, и я едва сдерживаю стон — от одного только его голоса, от того, как он смотрит на меня сверху вниз. В паху становится совсем тесно и влажно, я уже кончить готов, просто от того, как он произнес эти слова. Я делаю шаг назад, на ощупь нахожу диван, останавливаюсь возле него. Расстегиваю джинсы, спускаю их неловким движением, обхватываю мокрый член ладонью и тут же вздрагиваю — прикосновение обжигает, словно я раскаленного металла касаюсь. — Охуеть, — Никола выдыхает, и в его голосе — восхищение, чистое, ненасытное, жадное. — Как ты весь горишь… — Конечно, блядь, горю, — я усмехаюсь глухо. — Ты же смотришь на меня. Никола сразу ускоряет движения. Его пальцы сжимаются сильнее, он поворачивает запястье при скольжении вверх, надавливает большим пальцем на чувствительное место снизу и резко стонет, не отрывая от меня взгляда. — Быстрее, — я шепчу, хотя не знаю, кому — ему или себе. Сжимаю член крепче, Никола следит за каждым моим рывком, и от этого подкашиваются колени. Я опускаюсь на диван, но не перестаю смотреть на него. — Хочешь увидеть, как я кончу? — Никола спрашивает, и его голос дрожит от напряжения. — Да. — Тогда трогай себя. Везде. Жар внутри требует большего, чем просто прикосновения, тем более, мои собственные, но я сдерживаюсь, я сам это затеял. Подношу пальцы ко рту, облизываю их медленно, чувствуя, как язык скользит по коже горячо и влажно. Никола замирает. Его рука останавливается на середине движения, и я вижу, как его кадык дергается — раз, другой. Он смотрит на мои пальцы, на то, как они блестят от слюны, и его глаза становятся совсем дикими. — Ты… — он выдыхает, голос вырывается из него с тихим скрежетом. — Думал, пошлю? — Думал, скажешь, что ты у нас сегодня босс… — Я, — отвечаю, не давая ему договорить. — И не только сегодня. Стряхиваю джинсы окончательно, откидываюсь на спинку дивана и развожу ноги в стороны. Первый палец входит легко, я закрываю глаза на секунду, привыкая к ощущению. Второй — тяжелее, но я справляюсь, двигаю ими медленно, чувствуя, как растягиваю себя изнутри. Открываю глаза — Никола не моргает. Он меняет хватку и стонет прерывисто, продолжая пожирать меня глазами. Его движения становятся неистовыми, бедра слегка покачиваются навстречу собственной руке, дыхание вырывается из легких резко и громко. — Да, — он шепчет. — Давай, покажи, как тебя уносит. И я трахаю себя пальцами, не отрывая взгляда от его глаз, которые скользят вниз, к моей руке, затем обратно, к моему лицу. Другой рукой я имитирую его ритм, водя ладонью по своему члену, и мои мысли кружатся. Я делаю это для него. Получаю удовольствие под его взглядом. Заставляю его полыхать от того, какое перед ним разворачивается зрелище. Власть этого ошеломляет, мои стоны становятся менее контролируемыми. — Бля-ядь, какой ты охуенный, — его голос грубый и сорванный, но каждый звук пропитан благоговением. — Траян дебил, если думает, что от этого можно устать. Я двигаю пальцами ритмичнее, ощущение огненное, волны наслаждения распространяются по моему телу с каждым прикосновением к точке, которой обычно касается он. — Не устал? — выдыхаю я, чувствуя, как голос срывается на стон. Никола усмехается — коротко, прерывисто, потому что его рука не останавливается ни на секунду. — А похоже, что устал? — он кивает на свой член, блестящий от смазки, которой становится все больше с каждым движением, и добавляет с вызовом. — Хочешь, чтобы я кончил первым? — Нет, не смей, жди! — Тогда поспеши, — он сжимает член у основания, замирая на секунду, явно сдерживаясь. — На такое смотреть и не кончать — это ж пытка. Я двигаю рукой быстрее. Член пульсирует, ладонь легко скользит по смазке. Я чувствую, как напряжение нарастает, как тело выгибается навстречу моим собственным пальцам. — Хочу… — я произношу на длинном выдохе. — Чтобы ты с ума сходил. — Да я ж уже, — Никола усмехается. — Иначе бы трахал тебя сейчас, а не вот это вот… Я надавливаю на простату чуть сильнее, и меня накрывает с головой, я близко, очень близко. Никола стонет громко, не сдерживаясь. Его рука снова работает, теперь с такой скоростью, что я едва различаю движения. Пальцы второй руки впиваются в бедро, оставляя красные полосы. — Ты… — он не договаривает, потому что дыхания не хватает. — Ты меня убьешь сейчас… — Знаю, — я перебиваю. — Я и сам... Я сжимаю пальцы внутри себя, надавливаю снова, и меня прошивает насквозь. С резким сорванным стоном я кончаю, глядя ему в глаза. Сперма падает на живот, на грудь, даже до подбородка долетает — и все льется и льется, растекаясь по телу медленными дорожками. Никола смотрит на это, впитывает каждое мгновение моего оргазма, каждую мою дрожь, и его взгляд становится совсем неистовым. — Блядь, — выдыхает он. — Блядь, Йован… Его рука работает яростно, и он кончает следом — сильно, длинно, белые струи падают на пол между нами. Его тело выгибается, он запрокидывает голову, и я вижу, как дергается его кадык, как напрягаются мышцы пресса. Несколько секунд мы молчим, я слышу только наше тяжелое дыхание и стук крови в ушах. Потом Никола сползает по стене на пол, а я падаю на спину и смотрю в потолок, который кружится и подрагивает. — Ты идеальный, я тебе уже говорил? — доносится до меня его усталый голос. — Было дело. — Ну, такое и повторить не грех. — Иди сюда. Я слышу, как он встает, чертыхается, споткнувшись о свои же штаны, стряхивает их окончательно и добирается до дивана. — Не поместимся. — Я подвинусь, — говорю и с усилием сдвигаюсь к спинке. — Домой бы, — Никола садится рядом, сосредоточенно проводит пальцем по моей забрызганной спермой груди. — В душ и продолжить. По-нормальному. — Два часа, — я вздыхаю, поворачиваюсь и прижимаюсь лбом к его плечу. И мы молчим. Идеально, мирно, так, будто не было совсем недавно этой головокружительно опасной миссии, будто я не сходил с ума от тревоги за брата, и никакого пиздеца в нашей жизни больше нет. Так, как хотелось бы, чтобы было всегда. И как никогда не бывает. — Он сделал тебя своим якорем, — голос Николы разрывает тишину, как копье, брошенное в грудь. — Твой брат сказал на корабле, когда вы отключились. Он знает точно, мудила выдал ему в симуляции. Я замираю. Словно время останавливается, словно воздух в комнате превращается в лед. Словно я только что не кончал от того, как Никола смотрел на меня, а теперь меня в прорубь с размаху бросили, не дав даже осознать, что сейчас произойдет. — Что? — я сажусь резко, сердце пропускает удар, потом начинает колотиться где-то в горле. — Как? Никола не смотрит на меня. Смотрит в стену напротив, на стеллажи с какими-то коробками. Его профиль — жесткий, челюсть напряжена так, что о нее порезаться можно. — Хуй знает. Привязал свою регенерацию к тебе. Теперь твоя смерть — единственный способ его убить. Слова падают в тишину, тяжелые, как свинцовые плиты. Я перевариваю их, но они не помещаются в голове. — Блядь… — мой голос срывается в хрип. Потому что я понимаю и другое. Он знал. Все это время он знал. — И когда ты собирался сказать? — Сразу и собирался, — Никола поворачивается ко мне, в его глазах — знакомая усталость, но не раскаяние. — Но не в туалете же. Я упираюсь локтями в диван. Смотрю на его руки, которыми он только что ласкал себя, на губы, которые шептали, какой я охуенный. И понимаю, что он делал все это, уже видя во мне… это, и не выдал ни единым движением, ни намеком. И чувствую, как внутри поднимается что-то темное и вязкое. От того, что я могу ему верить, могу владеть им и подчинять, но до сих пор не могу его читать. — Может быть, он поменяет его? Теперь, когда Джордже смылся и предупредит нас, — я произношу неуверенно. — Может быть, — кивает Никола. — Или нет. И я пытаюсь уложить все в башке, а оно никак не хочет укладываться. Многое теперь становится яснее — почему Джордже был так уверен, что Траян не станет сбивать корабль, зачем он вообще забрал меня и что имел в виду, когда говорил, что ничего мы ему не сможем сделать. Ничего. Если не убивать меня. Потому что моя смерть — это одновременно уничтожение Николы. И Траян уверен, что никто из нас на такую отчаянную жертву сразу двумя членами команды не пойдет. А Никола — не уверен, я вдруг понимаю это остро и отчетливо. — Кто знает? — я спрашиваю глухо, хотя уже догадываюсь, что ответ мне не понравится. Никола, наконец, переводит взгляд на меня, прямой и жесткий. — Я, ты и Джордже. Пауза падает между нами, как гильза на пол. — И все, — он добавляет. — И так и останется. Я медленно выдыхаю, провожу рукой по лицу, будто пытаюсь стереть с себя только что услышанное. — Ты уже решил за всех, да? — голос звучит спокойнее, чем я себя чувствую. — Даже не обсудив? — А что обсуждать? — он пожимает плечами. — Хочешь голосование устроить? Ставки простые: твоя жизнь против шанса замочить Траяна. — Это команда, Никола. — Это стая, — он обрывает резко. — И в стае выживают не те, кто честнее, а те, кто быстрее соображает. Так вот — я быстро соображаю. Я смотрю на него, пытаясь удержаться в этом спокойствии, не сорваться. — Ты им не доверяешь? — Я не доверяю ситуации, — он двигается ко мне, но не касается. — И не доверяю тому, что люди делают, когда прижаты к стенке. — Это не просто "люди", это наши люди. — Наши, — он повторяет тихо. — До тех пор, пока не появится шанс закончить войну. Я сжимаю зубы. — Ты правда думаешь, что кто-то из них… — Я думаю, — перебивает он, — что если выбор будет между тобой и миллионами — кто-нибудь хотя бы задумается. Слова попадают точно в цель, потому что я тоже об этом подумал. Я отвожу взгляд, сажусь, обхватывая колени, и сжимаю пальцы в замок. — И ты решил, что лучше лишить их выбора. — Да, — он отвечает просто и без сомнений. — Красиво, — я усмехаюсь, но без веселья. — Очень по-твоему. — Тебе же нравится, — он чуть касается моей спины кончиками пальцев, легко, почти невесомо, и оставляет их там. — Моя жестокость. Я поворачиваюсь к нему. И по глазам вижу — он не шутит. — Вот она, — добавляет он тихо, но с нажимом. — В чистом виде. Я за них выбрал. И сделаю так, чтобы у них даже мысли об этом варианте не мелькнуло. — Не спросив меня, — говорю я. — Ради тебя, — он отвечает сразу. И это не звучит как оправдание. Это звучит как факт. Жесткий, простой, пугающий факт. Он пожертвует всеми остальными — их доверием, их правом знать, их жизнями, если потребуется. Ради меня. То, что никто никогда для меня не делал. То, что должно меня пугать. Явное, открытое, во всей красе. — Ты понимаешь, что если они узнают… — я начинаю. — Не узнают, — он отрезает. — Никола. — Не узнают, — повторяет он, жестче. — Я уже позаботился. Я замираю. — Ты… угрожал Джордже? Он молчит секунду. Я чувствую, как под его пальцами напрягаются мышцы — мои мышцы. Как он считывает меня через прикосновение. — Нет, — он говорит наконец. — Джордже и сам все понял. — Но если он передумает… — Я объясню ему расклад. — Как? — я хмурюсь. — Так же, как ты “объясняешь” мудакам? Никола прищуривается. Его пальцы на моей спине замирают. — Осторожнее. — Нет, это ты осторожнее, — я не отступаю. — Это мой брат. — И именно поэтому он будет молчать, — холодно отвечает он. — Потому что в отличие от тебя, он быстрее считает последствия. Это заявление бьет наотмашь. Я делаю вдох, пытаясь не перейти ту грань, за которой это уже не разговор, а драка. — Я понимаю, зачем ты это делаешь, — я говорю наконец, тише. — Правда понимаю. Это логично. Это даже… правильно, если смотреть с одной стороны. Он ничего не отвечает, просто смотрит. Пальцы на моей спине снова начинают движение — медленное, успокаивающее, будто он гладит зверя, который вот-вот бросится. — Но ты не имеешь права решать такое в одиночку, — добавляю я. — Уже решил. — В этом и проблема, — я устало провожу рукой по волосам. — Ты всегда решаешь один. — Потому что кто-то должен. — Потому что ты не умеешь иначе, — поправляю я. Пауза долгая и тяжелая, его пальцы лежат на моей спине, легкие и неподвижные. — Будь это я, ты бы рассказал? — наконец спрашивает он. Я не отвечаю сразу. Потому что ответ не такой очевидный, как мне хотелось бы. — Я бы… — начинаю и замолкаю. Он усмехается без радости. — Вот именно. И он прав. Я бы не рассказал. Или рассказал бы, но не сразу. Или попытался бы сначала сам найти выход, а когда не нашел — уже тогда открылся бы остальным. Потому что это не просто секрет. Это приговор, который кто-то другой может привести в исполнение, если узнает. Так что да. Он сделал правильно. Спрятал информацию там, где никто не найдет, и ключи оставил только у тех, кому можно доверять до конца. Но внутри поднимается тревожный, липкий шум. Как будто мысли сбиваются в стаю и бьются о стенки черепа. Потому что если отбросить все лишнее, в сухом остатке выходит одно. — А если, — я сглатываю, чувствую, как пересыхает во рту, — это единственный шанс? Если мы ничего другого не придумаем? Никола не двигается. Вообще. Только пальцы на моей спине замирают, как будто их отключили. — Чтобы его победить, нужно его убить, — я продолжаю, уже смелее и жестче, потому что сам от себя я не могу спрятаться. — И что, если это единственный способ? Он отвечает сразу, без малейшего колебания. — Значит, этого мудилу я на части не порву. И никто не порвет. Такая вот засада, Йован. И все внутри у меня леденеет. Не потому что я не ожидал. А потому что именно этого и ожидал. Но все равно надеялся на другое. Я утыкаюсь взглядом в пол, на досках разводы от каких-то химикатов, которые я раньше не замечал. Сердце частит, мне снова по-настоящему страшно. От того, что Никола прекрасно понимает, что делает. Что промолчать — это не просто меня защитить. Это — осознанно оставить Траяна жить. Принять все, что он способен сделать, все, что он будет делать дальше. — Ты ведь понимаешь? — я сжимаю челюсть и спрашиваю тихо. — Что даже если мы отобьемся, выиграем одну битву, другую… мы не протянем вдолгую? У Ясина тупо нет ресурсов, и Траян… — Да, — Никола отрезает. — Я понимаю. — Все погибнут. Рано или поздно. Или его куклами станут, — я все-таки проговориваю и наблюдаю за ним. Его лицо не меняется. — Да. — И это можно остановить, но мы не остановим. И всем конец нахуй. Никола чуть наклоняет голову, снова смотрит на меня прямо и спокойно, как делает всегда, когда внутри меня все мечется. — Мы — это не “все”, Йован. Не путай. И я не думал, что может стать еще холоднее. Потому что он проводит четкую грань. Где есть мы. И все остальные. И “мы” здесь — не семья, не команда, не люди Тигардена. Мы — это я и он. А остальные — переменные. Расходники. Я провожу рукой по лицу, медленно, пытаясь собрать себя обратно, но выходит плохо. — То есть… В любом раскладе… — Мы выживем, — заканчивает он за меня. И смотрит на меня так, будто запечатал мой секрет в своем черепе и убьет любого, кто попытается его достать. А меня будто разрывает изнутри. Потому что все это неправильно, настолько неправильно, что даже думать больно. Потому что это слишком большая цена, выбор, который он не имеет права принимать в одиночку. Потому что так нельзя. И в то же время… Никто. Никогда. Для меня. Такого. Не делал. Я поднимаю на него взгляд, и в груди сжимается что-то острое, почти болезненное. — Ты понимаешь, какой это пиздец? — я шепчу. И знаю, что все он понимает, он с самого начала, еще в сортире все понимал. И даже скрывать не пытался. Не пытается и сейчас. — Понимаю. Я закрываю глаза на секунду, глубоко вдыхаю, но легче не становится. Мысли крутятся, сталкиваются, ломаются друг о друга — Джордже, мои друзья, команда, миллионы людей… и он. Всегда он. Я думал, что держу это под контролем. Что сдерживаю его, стою между ним и чем-то большим, опасным и неконтролируемым. Что спасаю всех не только потому, что у меня нет выбора, но и потому что могу, а он поддерживает меня в этом. Но он ясно дает понять, что в этой точке, где цена из абстрактной превратилась в конкретно озвученную, и эта цена — моя жизнь, игры в босса, в выбор и в “я что-нибудь придумаю” закончились. Я открываю глаза, смотрю на него и вдруг осознаю с ледяной ясностью. Я не останавливаю ураган. Я внутри него. Я всегда был внутри него.