No pasarán!

Я останавливаюсь на пороге спальни, у меня ощущение, что я лет сто тут не был. Жадно впитываю взглядом все, что мое. Низкий потолок, узкое окно, за которым припорошенные снегом сосны. Старая кровать, простыни, которые мы еще не успели испачкать. Запах дерева и пыли, который, когда Никола закрывает дверь, становится словно барьером, отделяющим нас от остального мира. Я понимаю, что мой мозг будто отдельно от меня работает, фиксирует детали, но в общую картину их не складывает. И я не могу это остановить. Никола прислоняется спиной к двери, скрещивает руки на груди и смотрит на меня молча. Внимательно, настороженно, словно за щенком глядит, которому только предстоит освоиться в новом месте. Он не наблюдал так, когда впервые меня сюда привел. — Всю ночь там стоять будешь? — я спрашиваю, продолжая оглядывать знакомые, но кажущиеся такими чужими предметы. — Пока не решу, что ты не сбежишь. — Куда сбегу? — Не знаю. От меня. В его голосе нет обычной насмешки, только усталость и еще что-то, что он пытается спрятать за жестким тоном. Страх? — Не собираюсь я от тебя бежать, — я говорю. — Я собираюсь принять душ. И прохожу в ванную, не дожидаясь ответа. Там тоже все мое. Мой шампунь на полке, моя бритва, брошенная на раковине, мои треники в корзине для грязного белья. Все мое. Только мысли — те, которые я не хочу, чтобы были моими. Они похожи на сон после пробуждения — он был, казался важным, но при попытке вспомнить пальцы сжимают пустоту. Мой парень. Готов пожертвовать всем и всеми, в том числе моими друзьями и своей человечностью, чтобы сохранить мою жизнь. Мой брат. Очевидно, надеется, что мы найдем еще какой-нибудь выход, и ему не придется стоять перед весами, на одной чаше которых я, а на другой — Кайлер. Что я сам этот выход и придумаю. Мои друзья. Моя команда. Моя страна. Моя борьба. И я. Могу сыграть ключевую роль в победе, и сама мысль об этом вызывает пугающий трепет внутри. Я не понимаю, как быть, как я должен себя чувствовать. Я не знаю, что делать теперь, и в этом смысле то, что Никола решил за меня, делает ситуацию проще. И сложнее одновременно, по всем возможным фронтам. Потому что то, как он мыслит и о чем говорит, совершенно точно превращает его в того, кем он никогда не хотел становиться. И это не правильно, не должно так быть. Я стряхиваю одежду, раскручиваю кран и подставляю лицо под тугие струи. Вода льется, горячая, почти обжигающая. Я стою, упершись ладонями в холодный кафель, и чувствую, как напряжение понемногу стекает вместе с водой, мышцы расслабляются, но не до конца. В голове все еще шум, который не заглушить даже грохотом капель. Я думаю о том, что сделал Траян. Том, как он это все провернул. О самой возможности поменять якорь. И о том, что делает Никола. Ради меня. Из-за меня. С собой. И если все пойдет по самому пиздецовому сценарию, мы выживем, да. Но кем мы станем после этого? Смогу ли я быть собой, зная, что все погибли, хотя я мог это предотвратить? Смогу ли, как ни в чем не бывало, просыпаться по утрам? Никола думает, моя смерть разрушит его, но моя жизнь в таком варианте разрушит его точно так же. Траян уверен, что он такой же безжалостный, просто притворяется нормальным, но я знаю, что он не хочет таким быть. Это момент, когда любовь ко мне убивает его настоящего, ломает то в нем, что должно на якоре держаться. Я не хочу этого. Не хочу, чтобы он ломался ради меня. Чтобы перестал быть собой, потерял возможность выбирать. А он не сможет остановиться сам, наша зависимость — замкнутый круг, который делает нас живыми и одновременно уничтожает. Я не слышу, как открывается дверь. Только чувствую — сначала движение воздуха, потом присутствие Николы. Оно заполняет маленькую ванную, вытесняя пар и мои мысли. Я слышу, как он стягивает футболку и бросает ее на пол, как расстегивает джинсы. Потом он заходит за мою спину, и кабинка становится тесной. — Экономим воду? — я спрашиваю, не оборачиваясь. Его руки, тяжелые и горячие, ложатся на мои плечи, и я выдыхаю, потому что это что-то незыблемое и слишком хорошее посреди того, о чем думает он, и о чем — я. — Бережем нервные клетки, — он говорит тихо, его голос теряется в шуме воды. — Они у нас, конечно, из титана, но всему есть предел. Я чувствую, как его пальцы вминаются в мои мышцы — не жестко, почти невесомо, словно он боится сделать больно. Боится, что я сломаюсь. — Ну давай, — он говорит после долгой паузы. — Скажи, какой я мудила. Что решил за всех. Что за тебя решил. Можешь въебать. Я заслужил. Я усмехаюсь невесело. Он понял, что перегнул — не в том, что сделал, а в том, как преподнес. Но он все еще считает, что он во всем прав, просто пытается смягчить меня сейчас. — Ты решил за всех, — я разворачиваюсь, заглядываю ему в глаза и говорю спокойно. — И решил за меня. — Решил за всех, — он не спорит. Его руки замирают на моих плечах. — Но не за тебя. Я тебе сказал. — Когда уже все решил. — Какая разница? — Такая, что я не ребенок, не способный принимать решения. И меня не нужно оберегать, блядь. — Ты не ребенок, — он соглашается. Его руки соскальзывают ниже, по моей груди, по талии, задерживаются на бедрах. Пальцы чертят узоры на мокрой коже, и я чувствую, как внутри разгорается что-то — медленно, тягуче, не вовремя. — Ты сильный. И упертый. Но это не значит, что я буду смотреть, как ты в петлю лезешь. — Думаешь, я считаю, что пожертвовать собой — это правильно? — я пытаюсь звучать твердо, но голос садится, потому что его ладони сжимают мои бедра, тянут вперед, и я чувствую его член, твердый, горячий, прижимающийся ко мне. — Так ты обо мне думаешь? — Думаю, ты способен на самопожертвование, — его дыхание обжигает мое ухо. — И меня это бесит. — Почему? — Потому что ты мне нужен живым, — он отступает. Его глаза почти черные, и я вижу в них то, что скрывается за его жесткой уверенностью. Страх. Не за себя. За меня. — И если это значит, что Траян не умрет — значит, так тому и быть. Он говорит именно так. Траян не умрет. Он не говорит “умрут все”, но одно подразумевает другое. И боль от того, что у него нет никаких сомнений, в то время как я — одно сплошное сомнение, выталкивает наружу ту мысль, которую мой работающий вхолостую мозг еще толком не перемолол. — Ты можешь найти другой якорь, — я говорю, и его рука на моем бедре замирает. — Что? — Если Траян смог поменять свой якорь на меня, значит, и ты сможешь. Попросить Миодрага, он разберется, как все у тебя работает, и ты сам выберешь, к чему привязаться, и… — То есть ты решил тоже за меня решить? — Никола перебивает меня с усмешкой. — А если я не хочу? Я дергаю плечом, стряхивая его руку, и чуть отступаю, чтобы видеть его лицо. — Если так сделать, тебе не придется, — говорю я, стараясь, чтобы это звучало спокойно, почти рассудочно. — Не придется выбирать. Не придется защищать меня ценой всего остального. Не придется вообще… вот этого всего. Я делаю неопределенный жест рукой — между нами, вокруг нас, будто можно обозначить этим одним движением все, что сейчас на нас давит. — У тебя будет якорь, который не заставляет тебя… — я запинаюсь на секунду, подбирая слова, но все равно говорю прямо: — не заставляет тебя класть болт на чужие жизни. На миллионы чужих жизней. Он смотрит на меня, не мигая. — То есть ты мне предлагаешь разлюбить тебя, чтобы ты мог спокойно пойти и самоубиться ради общего блага? В такой формулировке все звучит уже не так красиво, как мне виделось. Никола не отводит взгляд. Вода стекает по его лицу, по губам, по ресницам. Его челюсти сжаты, я вижу, как он борется с собой, и понимаю, что надо поосторожнее сказать. Или вообще не говорить больше. — Я предлагаю перестраховаться, — но все равно продолжаю, уже чуть тише, но упрямо. — Мы попытаемся его одолеть, но если все по пизде пойдет, я не хочу, чтобы люди пачками гибли из-за того, что я зассал. Никола замирает. Вся его огромная, опасная, сверхчеловеческая сила застывает, сжатая в кулаки, напряженная в каждой мышце, словно он к удару готовится, из последних сил держится. Я отмечаю это задним числом, мои слова несутся впереди моих спутанных мыслей. — Я не хочу, конечно, чтобы до этого доходило. Но если дойдет, тебя я за собой не потяну. Кто-то же должен нанести ему последний удар, когда можно будет, — я усмехаюсь криво. — Нормальный, сильный удар. Чтоб наверняка. В общем, я хочу сказать, что моя жизнь — не такая уж ценность, чтобы жалеть ее, если он будет всех остальных… Договорить я не успеваю. В башке только проносится мысль, такая же быстрая, как его кулак. О том, что он никогда меня первым не бил. А это, похоже, все, край. Он бьет. Без предупреждения. Без замаха. Без того, чтобы я успел хотя бы моргнуть. Кулак врезается в мою челюсть, и мир взрывается белым. Я отлетаю к стене, бьюсь затылком о кафель, хватаю ртом воздух, который никак не хочет входить в легкие. Во рту — кровь, губа разбита, в ушах — звон, а перед глазами — красные круги. И это даже не треть его силы, я понимаю, одна десятая, дай бог. Ебанул бы он со всей силы, у меня бы череп треснул. Но и этого много. И я все понимаю. Что-то из того, что я ляпнул, стало последней каплей, подточившей стену его не безграничного контроля. И что лучше заткнуться и не рыпаться, но инстинкт срабатывает раньше. Я бью в ответ. Костяшки вспыхивают, когда мой кулак впечатывается ему в челюсть. Никола отшатывается на шаг, но тут же возвращается — быстрее, жестче. Бьет снова, на этот раз в корпус, и я складываюсь пополам, в легких — огонь. Слепо взмахиваю рукой, попадаю куда-то ему в скулу, чувствую, как его голова дергается в сторону. Воодушевленно хочу еще вмазать — серьезный урон я ему, конечно, не нанесу, но пусть хоть знает, что я не груша боксерская, которая не даст сдачи — но он перехватывает мое запястье у своего лица и с силой вжимает руку в стену возле моей головы. Больше не бьет, наваливается на меня, чтобы и я не бил, и смотрит с такой яростью, словно сам сейчас убьет меня, а следом и себя, не дожидаясь, пока там Траян раздуплится. — Не ценность, говоришь?! — он рычит низко, почти по-звериному. — А как мы определяем ценность?! Этот подыхать не заслужил, этот — еще не пожил, этот — слишком дохера уже потерял? А ты у нас, значит, ничего не стоишь?! — В тебе говорит то… — я начинаю, слизывая кровь с разбитой губы, но закончить он не дает. — О, да-а, во мне говорит! — он встряхивает меня, вминая в стену, не давая даже дернуться. — Даже я ценнее, да, Йован?! Пострадал в тюряге, жизни не видел? Или — “а кто ж его тогда грохнет, если я закончусь”?! А ты у нас — не ценность, тебя можно и в расход? — Пусти, — я хриплю, упираясь ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но он даже не сдвигается. — Пусти, раздавишь, блядь!.. — Да! Раздавлю, сука! — он орет мне в лицо, и я чувствую брызги слюны на своей щеке. — Год! Целый, блядь, год я доказываю тебе, чего ты стоишь! Не для себя, не потому, что я без тебя ебнусь! А потому что это ты! И ты, сука, заслуживаешь жить! Даже если б ты съебал от меня! Даже если б решил где-то в другом месте в подушку сопеть! Но ты должен жить! Потому что ты, блядь, лучшее, что в моей ебаной жизни случилось! И ты не меньше других заслуживаешь жить! Но стоит очередной хуйне случиться — и ты радостно: “Да-а, давайте пожертвуем мной, я ж нихуя не стою”! Я пытаюсь вставить слово, сказать, что все не так, что я не это имел в виду и дело ведь в нем, он тоже заслуживает выбора. Но он не дает. Его пальцы сжимаются на моем запястье, почти ломая, и я вскрикиваю от боли. — Так давай я тебя прямо сейчас грохну?! — он орет, его глаза бешеные, красные, боль и ярость в них почти обжигают. — И Траяна добьют до того, как он припиздует всех мочить, и никому из «ценных» даже жопой шевелить не придется! Этого ты хочешь? Сдохнуть, чтоб всем полегче жилось?! Я смотрю на него. Он сдувает воду, льющуюся по его ресницам. Я чувствую, как он дрожит — от гнева, от отчаянной попытки сдержать себя, чтобы не провернуть то, о чем только что кричал. Внутри меня все смешивается. Паника от того, что его ярость впервые так остервенело направлена на меня. Он всегда злился на врагов, на ситуацию, на несправедливость, на Траяна — но никогда не на меня. Это страшно. И одновременно я испытываю дикое, необъяснимое возбуждение от того, что он такой сейчас. Сильный, опасный, неуправляемый, здесь, надо мной, прижимает меня к стене, и я чувствую каждый миллиметр его тела. — Нет, — я выдавливаю, голос срывается, звучит почти жалобно. — Чего тогда? — он не отпускает. Становится тише — не голосом, а той бешеной энергией, которая от него исходила. Теперь она сжимается, становится плотной, как пружина. Он говорит тверже, почти спокойно, и это страшнее крика. — Чего ты хочешь? Скажи мне. Ты. Не “что надо”, не “что правильно”. Не “для всех”, не “что ты должен толпе, у которой даже не занимал”. Ты сам чего хочешь? Я смотрю на него. Вода щиплет мою разбитую губу, стекает по подбородку. Я чувствую вкус крови во рту. Хватка Николы жесткая — на моем запястье, на моем плече, и я не могу пошевелиться, не могу отвести взгляд. Внутри — пустота. Все сложные мысли, все конструкции, все «нормально» и «нужно» — они рассыпаются, потому что он требует правды. Простой, настоящей, не прикрытой ничем правды. И эта правда — жалкая, испуганная, которую я прятал даже от себя самого — выползает наружу. — Тебя, — я говорю, и голос ломается. — И не умирать. Слова повисают между нами. Я слышу только шум воды и свое частое дыхание. Никола смотрит на меня. — Я не хочу умирать, — я выдыхаю, и в этих словах нет ни силы, ни бравады. Меня накрывает этим осознанием прямо сейчас, в эту секунду. Я не хочу. Не хочу жертвовать собой, не хочу переделывать якорь, не хочу, чтобы вот это, то, что у нас — менялось. Я просто хочу победить, не знаю, как это сделать, и я в панике. Но я не хочу умирать… Я вжимаюсь в него сильнее, как в единственное, за что можно держаться, когда мир рушится. — Я не хочу умирать, Никола, — повторяю, уже почти шепотом. — Не хочу… И чувствую, как напряжение уходит из его плеч, как разжимаются пальцы на моем запястье, как он выдыхает тяжело, будто его реальность, только что чуть не разлетевшаяся на куски, медленно собирается обратно. — Ты не умрешь, — он говорит тихо, и в его голосе — не приказ, не обещание, простой факт. — Я не дам. Он переводит руку с моего запястья на шею. Не сжимает, просто проводит пальцами по мокрой коже, останавливается под ухом, гладит нежно, почти бережно. Контраст с тем, что было секунду назад, такой резкий, что у меня перехватывает дыхание. Я смотрю на его лицо, мокрое от воды, на разбитые костяшки, где моя кровь смешивается с его, на его глаза, в которых больше нет ярости. И не знаю, кто из нас делает первый шаг — я, он или мы оба одновременно. Я целую его. Жестко и требовательно, вкладывая в этот поцелуй страх, который только что испытал, облегчение, которое пришло ему на смену, и желание, разгорающееся где-то внизу живота. Разбитая губа болит, вкус крови во рту постоянный, но мне плевать. Я прижимаюсь к нему всем телом, трусь, чувствую, как его член снова твердеет, упираясь в мое бедро. Он отвечает мне, так же жадно. Его руки скользят по моей спине, сжимают ягодицы, он отрывает меня от стены и притягивает ближе. Я толкаю задыхающийся стон ему в рот, он рычит низко и довольно. Из ванной мы не выходим — выпадаем, не размыкая губ. Мокрые, горячие, не чувствуя ничего, кроме друг друга. Сбиваем по пути что-то — лампу напольную, кажется — и она падает с грохотом. Да и похер, это вряд ли громче, чем наша драка. Падаем на кровать — не аккуратно, не разбирая, кто сверху, кто снизу. Я на нем, он на мне, мы вертимся, переворачивая друг друга, чтобы еще тереться, еще целоваться, еще чувствовать. Простыни прохладные под мокрой кожей, но мне жарко. Так жарко, я загорюсь сейчас нахер. Никола нащупывает смазку, не отрываясь от меня, выдавливает прямо на мой вход, и я сжимаюсь от неожиданного холода. Жидкость стекает по промежности, капает на простыни, а он растирает ее большим пальцем, вминает в кожу, сперва не проникая, просто обозначая свое присутствие. Я дергаюсь — непроизвольно, от нетерпения, от того, как это сводит с ума. Он вставляет мне сразу два скользких пальца, я готов, можно обойтись и без этого, но я не могу сказать. Вообще ничего не могу говорить, не хочу ни на секунду от него отрываться. Он продолжает целовать меня, глубоко и жадно, его язык проникает в мой рот, на его губах кровь — уже не моя, наша общая. Потом он переводит дыхание на мою щеку, туда, где саднит свежая ссадина. Проводит языком, слизывая кровь, это не больно, это странно — нежно и горячо одновременно, и я закрываю глаза, чувствуя, как его язык скользит по моей коже. — Не закрывай, — Никола шепчет мне в щеку. — На меня смотри. Я открываю глаза. Он нависает надо мной, мокрый, растрепанный, задыхающийся. Он не отпустит. Он не даст мне умереть. Он возвращается к моим губам, жестче, требовательнее, запирает ртом мой стон, который я не могу сдержать, потому что его пальцы внутри меня двигаются, медленно и глубоко. Потом он отрывается от моих губ и спускается ниже. Его дыхание стекает по моей шее, по ключицам, оседает на груди. Он целует шрамы, старые, новые, которые помнит лучше меня. Проводит языком по каждому, будто заново знакомится с моим телом. Я выгибаюсь, вцепляюсь пальцами в его волосы, не давая отстраниться. Веду его сам не знаю куда, туда, где хочется, чтобы он оказался. А хочется — везде. — Никола, — выдыхаю я, просто его имя, потому что больше ничего выдавить я не могу. Он поднимает мою руку, утыкается лицом в подмышку, и я чувствую, как его язык горячо и влажно скользит по коже. Это так интимно, так странно, что у меня перехватывает дыхание. Я никогда не думал, что это может быть эротично, но с ним все эротично. Он облизывает сантиметр за сантиметром, и я дрожу, как тут не дрожать. — Пахнешь мной, — он шепчет, и я не понимаю, что это значит, но внутри все снова переворачивается. Никола возвращается к шрамам, к тем, что я получил в Тюрьме, к тем, которые остались после его же рук. Целует каждый, будто извиняясь, будто заново присваивая. Его пальцы внутри меня двигаются в такт его поцелуям — глубоко, ритмично, ощущение ошеломляющее, всего словно больше, в десятки раз, и меня кроет, как никогда раньше. — Не останавливайся, — я хриплю ему в губы, когда он снова поднимается к моему лицу, я не знаю, что со мной, но знаю одно — я не хочу, чтобы это прекращалось. — Пожалуйста, пожалуйста... — И не собирался, — он усмехается. Снова целует, крепко и дико, и вынимает пальцы. Пустота мгновенная, острая, почти болезненная, но он тут же заполняет ее членом. Толкается без предупреждения, сразу входит глубоко, и я вскрикиваю, потому что это идеально, то, что нужно. — Да, — я выдыхаю, вцепляясь пальцами в его плечи. — Давай. Еще. Он начинает двигаться, вбиваясь в меня так, что кровать скрипит, а я сжимаю простыни, чтобы не улететь. И думаю только о том, как не хочу, чтобы это заканчивалось. Не хочу умирать. Не хочу, чтобы это пропало когда-нибудь. — Быстрее, — это уже не шепот, это какой-то скулеж, где каждый сорванный вдох словно вопит “не прекращай!”. — Пожалуйста, быстрее. Никола слушается, ускоряется. Его пальцы впиваются в мои бедра, он толкается глубже, жестче. Второй рукой сжимает мой член — не гладит даже, просто держит, сдавливает в такт своим ударам, будто ловит ритм моего пульса. Я одновременно распят на его члене внутри и зажат в его кулаке снаружи. И это слишком. Это пиздец как много. Мозг просто отключается, остается только тело — открытое, мокрое, полностью его. Мои стоны становятся громче, я слышу, как они отскакивают от стен, смешиваются с его тяжелым, рваным дыханием. — Давай, не сдерживайся, — командует он. — Хочу слышать тебя. И я кричу. Не контролируя, не зажимая рот, не пытаясь себя приглушить. Просто кричу — от того, как он трахает меня, от того, как его член скользит, задевая мои нервы, от того, как каждая клетка моего тела горит. — Ты мой, — Никола рычит, вколачивая меня в матрас так, словно со всем миром сражается, выталкивает из себя каждого врага, каждую пулю, каждый опасный момент, каждое мое собственное тупорылое слово, и пронзает ими меня насквозь. — Ты слышишь? И никогда, ни один уебок тебя у меня не заберет. — Да, — выдыхаю я, и слово тоже выходит как стон. Он стонет — громко, сорванно — и я чувствую, как его член пульсирует внутри меня, как он изливается горячей струей. И огонь накатывает сразу отовсюду — от трения, от жара его прикосновений, от самой наполненной адреналином жизни, и накрывает, выбивая из моей груди хриплый, почти животный звук. Я кончаю, и это так сильно, что темнеет в глазах, живот намокает мгновенно, тело выгибается дугой. Крик, который вырывается из меня, я слышу будто со стороны — долгий, громкий, почти истеричный. Никола не останавливается — продолжает двигаться, медленнее, но все еще глубоко, и я чувствую, как пульсация внутри не затихает. Как мышцы сжимаются вокруг него снова и снова. Как вторая волна накатывает раньше, чем я успеваю перевести дыхание. — Да ладно? — Никола выдыхает удивленно, замедляясь. — Ты еще не все? — Не смей! — хриплю я, голос срывается на полувсхлип, потому что слишком сильно, слишком много. — Не смей останавливаться, блядь! Он смотрит на меня сверху — на мое лицо, мокрое от пота, на мои пальцы, вцепившиеся в простыни, на то, как мое тело дрожит под ним. В его глазах — восхищение. Чистое, голодное, почти благоговейное. — Твою мать, Йован, — он бормочет тихо, в его голосе — неверие, смешанное с жадностью. Он начинает двигаться снова — медленнее, глубже, вбиваясь в меня так, что каждый толчок отдается в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев. Я чувствую, как приближается вторая разрядка — быстрее первой вспышки, острее. Простата пульсирует, и каждый раз, когда Никола касается этой точки, меня простреливает током. Я кричу. Уже не стоны, именно крики, потому что это слишком, потому что я не могу молчать, потому что каждый нерв моего тела горит и просит еще. — Смотри на меня, — Никола хрипло выталкивает сквозь зубы. — Хочу видеть тебя, смотри, не отворачивайся. Я открываю глаза. Его лицо мокрое от пота, в его глазах — только я. Его губы приоткрыты, и я вижу, как он дышит — так же тяжело, как я. — Давай, — срывается у меня почти беззвучно, потому что голоса уже нет. — Сломай меня. Напряжение достигает пика стремительно — я не успеваю даже вдохнуть. Кончаю насухую, уже нечем, но тело выгибается и содрогается так, что Николе приходится за бедра меня схватить, чтобы не упал с кровати. Открываю рот, но крика нет больше, только спазм, который рвет горло изнутри. Мышцы внутри сжимаются с такой силой, что Никола стонет протяжно, изумленно, уперевшись влажным лбом мне в плечо. — Охуеть! — он выдыхает. — Ты просто… охуеть, Йован. Ты какого хера такой? Я сам чуть второй раз не кончил, блядь. Он замирает, не выходя из меня, словно боится, что если шелохнется — я рассыплюсь, и смотрит на то, как мое тело все бьется в мелких судорогах, как я хватаю ртом воздух, как по лицу текут слезы — не от боли, от того, что слишком сильно. Я чувствую, как мои пальцы дрожат, как икры сводит судорогой, как сердце колотится где-то в горле. — Это… все ты, — я выдавливаю. Голос не слушается, слова слипаются, из горла вырывается что-то похожее на смех, но похожее и на рыдание. Никола наклоняется, прижимается губами к моему виску — нежно, почти бережно, потом тычется куда-то в скулу, в уголок рта, не глядя, будто вслепую ищет. — Ебать, — он шепчет, явно тоже еще в себя прийти не может. — Это кто кого еще сломал. Возвращается к виску, задерживает губы там. — Больше года… А ты все удивлять меня умудряешься. Потом наконец выходит из меня медленно, и пустота внутри становится почти физической. Никола ложится рядом, прижимает меня к себе, и все вокруг становится им — его сердцебиением, его дыханием, его теплом. Он гладит меня по спине, лениво, невесомо, его пальцы блуждают по моей мокрой коже. И мысль возвращается с новой силой. Я не хочу умирать. Я хочу жить. С человеком, который меня боготворит. Жить и испытывать это все. Малодушно, не по-геройски — но да, я хочу именно этого. И нужно искать способ добиться того, чтобы я жил. — Давай все-таки расскажем Срджану, — я прижимаюсь к Николе крепче и выдыхаю ему в плечо. — Он может подкинуть какую-нибудь дельную идею, потому что у меня… сам видишь. Никола молчит, ждет, что я еще скажу. — Он никому не растреплет, я точно знаю, — я продолжаю. — И кстати, он тебя всегда защищает, когда ты мудак. — Это он зря, — Никола усмехается глухо. — Или не зря. — Давай расскажем, — вряд ли это звучит уверенно и настойчиво, сейчас, когда мой голос — одна сплошная дрожь, но я надеюсь, что Никола услышит скрытую за ней надежду. — Ладно, — он сдается наконец. — Только ему. Больше — никому. Я улыбаюсь и закрываю глаза. Тело все еще потряхивает, в ушах звенит, внизу живота — приятная, расслабляющая тяжесть. Я почти засыпаю, слыша, как он продолжает неразборчиво шептать мне что-то про то, как я из него веревки вью, мне так тихо и спокойно. И в этот момент раздается взрыв. *** — Блядь, вот тебе и охрана императора! — Никола подскакивает с кровати мгновенно, натягивает джинсы. Я не сразу могу собрать себя в кучку. Мышцы расслаблены, голова гудит, и этот грохот, который только что вырвал меня из полудремы, кажется ненастоящим. Слишком резкий контраст с тем, что было секунду назад. Но Никола уже у двери, и в его руке — пистолет, который он откуда-то достал, пока я моргал. — Вставай, блядь, Йован! — он рявкает, не оборачиваясь. Я вскакиваю, на ходу нацепляю одежду, хватаю первый попавшийся пистолет с тумбочки, проверяю магазин. Голова все еще не соображает, но тело помнит, что делать. — Вот же неугомонный мудила, — Никола уже в коридоре. Я вылетаю следом, на ходу пытаясь понять, откуда стреляют. Снизу слышны грохот, крики и звуки перестрелки. В воздухе пахнет гарью. Мы добегаем до лестницы, Никола спускается первым, я прикрываю его спину. На этаже — никого, только разбитое окно в конце коридора, занавески колышутся на ветру, на полу уже приличная куча снега. — Твою мать, — выдыхает Никола, когда мы добираемся до гостиной. Застывает резко, и я едва ему в спину не влетаю. — Похоже, император нам теперь не только байк должен, но и дом. И вижу, что стены нет. Точнее, она есть, но наполовину раскурочена. И все помещение, где час назад мы ужинали и смеялись над рассказами Мирелы про комедию — теперь груда досок и хлама. За которой виднеется ночное небо и силуэты деревьев, раскачивающихся на ветру. И среди этого всего мельтешат люди. В черной одежде, в брониках, с автоматами. Кайлер прячется за обломком стены, стреляет короткими одиночными, попадая сразу куда надо, Джордже рядом с ним, тоже палит, но у него левой рукой это получается куда хуже. Я смотрю, как Роско вцепляется кому-то в руку — здоровенный мужик тут же роняет автомат, пытается отбиться, но пес вгрызается так, что с рукой мужик может попрощаться. Никола бросается в гущу сразу. Сперва стреляет, коротко и точно, и почти тут же принимается драться. Голыми руками, пистолет он не отшвыривает, просто впечатывает кому-то в череп вместе с кулаком. И крошит лица, перехватывает руки, выкручивая их так, что про них обладателям тоже можно забыть. Уворачивается от ударов и бьет в ответ — в корпус, в челюсть, в горло, выверенно, жестко и смертельно. И я знаю, что ему это нравится. Он наконец себя отпускает и кайфует от этого, хотя сам факт, что кто-то вломился к нам в дом — это топливо для его ярости. Но эта бойня — не битва в роботе, не движения железного тела, это то, что он делает своими руками. Просто бьет, ломает, уничтожает, разбирается. И тащится от того, что наконец может себя не сдерживать. Я стреляю в того, кто целится в него со спины. Пуля попадает мужику в плечо, он вскрикивает и падает, Никола даже не оборачивается — просто продолжает разбираться с теми, кто перед ним. Трое. Четверо. Пятеро. Я сбиваюсь со счета, просто палю, чтобы ни одна сука с пушкой не обламывала ему кайф. — Йован, у них снайпер! — кричит мне Кайлер. И я вижу это как в тумане. Точка лазерного прицела, скользящая по мне, я делаю рывок, но понимаю, что не успел бы. Что на открытом пространстве снайпер снял бы меня. Если бы хотел. Это проще простого было. Но он не собирался стрелять в меня. Он узнал меня и не выстрелил. Им приказано меня не убивать. — Блядь! — пуля свистит, Никола дергается и хватается за руку. — Ты как? — я вскрикиваю, сердце заходится бешеным стуком. — Сними его! — он отталкивает боль, хотя кровь брызжет из его простреленного плеча фонтаном, продолжает драться. Мой взгляд мечется, я просчитываю траекторию пули и выцепляю его, темное пятно на снегу среди деревьев. Прицеливаюсь, стреляю, попадаю. Тут же поворачиваюсь и стреляю снова, сношу еще одного, собиравшегося накрыть Николу сбоку. Двое бросаются на него одновременно — он уходит вниз, пропуская удар, бьет одного в колено, другого — в пах, встает и добивает того, кто пытается подняться, ошметки его зубов долетают до меня. Краем глаза вижу, как Роско рвет кого-то с остервенением — мужик уже не сопротивляется, просто стонет и безуспешно пытается отползти. Кайлер стреляет. Джордже стреляет. Никола дерется, все наши пули свистят вокруг него, создавая решетку для арены его боя. А потом все заканчивается. Так же внезапно, как началось. Последний нападающий падает — я даже не вижу, кто его добил, Кайлер или Никола. И воцаряется тишина, нарушаемая только потрескиванием огня и стонами раненых. — Чисто, — Никола произносит, оборачиваясь. Кровь стекает из его рассеченной брови, из начавшей уже затягиваться раны на плече, грудь ходит ходуном, но он улыбается. Коротко, жестко и довольно. — Хуйня, а не бойцы. Я опускаю пистолет. Руки дрожат, от адреналина, от страха, азарт бойни до сих пор не отпускает. Делаю шаг к нему и замираю, потому что Джордже проносится мимо меня туда, в заваленную полыхающими обломками гостиную. — Срджан! Срджан, блядь, ты где?! — он орет сорванно. — Мирела?! Я не могу пошевелиться. Слушаю его крики, пропитанные отчаянием. И мысль догоняет — если бы Срджан был жив, он бы уже отозвался. — Они как-то узнали, где нас искать, — цедит Никола, смахивая кровь со лба. Смотрит туда же, куда и я, и всполохи пламени отражаются в его темных глазах. — Кто-то сдал, где мы. Но я не могу об этом думать сейчас. Я заторможенно смотрю, как Джордже ковыряется в обломках, отдергивает руки, обжигаясь, но не останавливается. Голоса обрушиваются на меня. Никола, Кайлер, Джордже, я уже не разбираю, кому принадлежат реплики. — Он не отзывается! — Ебучий Траян! — Он ведет к нам корабли, нужно в штаб! Он атакует через несколько часов! — Как он, блядь, узнал, где искать нас?! — Срджан, да где ты?! Блядь, Срджан! Джордже орет. А Срджан не откликается. Ни он, ни Мирела. Тишина. А я был наверху. Трахался. Кончал как никогда в жизни. А они эту дурацкую комедию смотрели внизу. Пока наш дом окружали, пока минировали стену, пока готовили этот взрыв — я был в своей постели, с Николой, в своем сраном оргазме. А теперь дом разрушен. Стена выворочена, пол горит, все завалено щепками. И Срджан не отзывается. Джордже кричит снова, рвет голос. Кайлер бросается к нему, тоже что-то орет, и они гребут обломки вместе, голыми руками. А я стою, не могу шевельнуться. Траян пришел за мной. Это из-за меня все, он меня упустил и хочет обратно забрать. Вернуть свой якорь, держать под рукой. Его корабли только на пути сюда, а он уже убивает моих близких. И пока я был наверху, живой и счастливый, Срджан и Мирела умирали внизу. Я чувствую руку Николы на своем плече, но не могу обернуться. — Йован, ау, — он говорит тихо. — Посмотри на меня. Давай, посмотри на меня. А я не могу. Я хочу жить. Я понимаю это так сильно, как никогда раньше. Но Траян начал войну. И люди будут умирать. И мой дом разрушен. И Срджан, возможно, мертв. И все это я могу остановить, но я так хочу жить.