No pasarán!

Штаб. Голографическая карта на стене, экраны радаров, отображающие данные со спутников. Красные точки кораблей, движущихся к нам с Глизе. Толпа людей — связных, аналитиков, командиров, снующих туда-сюда, от одного экрана к другому, переговаривающихся друг с другом так, что голоса сливаются в один неразборчивый гул. Ясин не в черном на этот раз, в камуфляже, собранный, сосредоточенный. И глядит на меня так, словно я прямиком из преисподней сюда вылез. Пробил дыру прямо в полу посреди штаба и выбрался. Хотя я себя ощущаю так, будто именно там и был. Не первый день уже так ощущаю, начиная с симуляции и заканчивая той кровавой баней, которая случилась час назад. Дома. Там, где мы всегда чувствовали себя в безопасности. Последний островок покоя все еще не потушили, когда я уезжал. — Он прислал их, потому что вы его выбесили, — сказал Никола жестким командным тоном, глядя то на меня, то на Йована. — Сбежали от него оба, и он в бешенстве. Поэтому отправил этих. Усекли? Это то, что мы должны отвечать на вопрос, что вообще случилось. Траян хотел отомстить за то, что мы его по носу щелкнули. Просто атаковал, чтобы грохнуть нас, необдуманно, импульсивно. Никто не должен знать, что его люди целенаправленно пришли за Йованом. Пришли за Йованом. Взорвали дом, могли убить всех, потому что только Йован был нужен им живым. Могли убить меня. Могли убить Кайлера. Мысль долбится в висках, словно запертая, испуганная птица. Но я не пострадал. И Кайлер не пострадал. Пострадал Срджан. Когда мы достали его из-под обломков, мне хотелось остаться. Меня всего трясло, Кайлер пытался меня успокоить, Йован молчал, словно пришибло его чем. А Никола сказал: “Пиздуй воевать, щеночек, а не то мы все до утра не доживем, не только он”. Мы. Все. Не доживем. До утра. И Срджан… У него было так много ожогов. Мне страшно вспоминать, но картинка не спешит пропадать с изнанки век. Миреле повезло больше, ее просто отшвырнуло и придавило досками. А вот Срджан… В больнице сейчас, куда Никола с Йованом их с Мирелой повезли. В больнице с наполовину эвакуированным персоналом, которому скоро предстоит работать в три смены, когда начнут доставлять раненых солдат. Но возможно, Срджан до этого момента и не дотянет. Я не знаю, как он. Знаю только, что он в больнице. Мой лучший друг. Очередная жертва Траяна. А мы с Кайлером в штабе. И это, возможно, последняя наша ночь на этой земле. И я провожу ее в туманном отупении от того, что повреждения Срджана стоят у меня перед глазами. И они будут стоять там, когда мне придется активировать управление критическим оружием. Возможно, всегда теперь будут, если Срджан не выживет. Не выживет-не-выживет-не-выживет. Бьется в мозгу, как пульс. Все. Все мы сегодня можем умереть. — Что случилось, Джордже? — Ясин подходит ко мне, смотрит напряженно. Меня трясет, все волосы в пепле, руки содраны, кожа лопнула там, где я обжегся. Я приоткрываю рот, но мысли не могут сразу собраться в слова. — На нас напали, — отвечает за меня Кайлер. — Траян прислал своих агентов. Была перестрелка. Он тоже в шоке, я вижу это по его глазам, по дрожащим кулакам. Но он находит в себе силы говорить. И я быстро перестаю слышать. Просто смотрю, как он сообщает Ясину, кто пострадал, сколько было нападавших, а тот слушает и с каждым новым словом становится все более хмурым. И думаю. Думаю о том, что еще сказал Никола. Что нас сдали, раскрыли, где искать наш дом. Возможно, кто-то из присутствующих сейчас здесь сдал нас. Мой взгляд скользит по ним. Ясин. Нет, это точно не Ясин, он знает, где живет Никола, но он занят войной, он весь в этом, он не стал бы устранять союзников. Я перевожу взгляд. Миодраг сидит в кресле на колесиках, крутя между пальцев очередную шариковую ручку. Ненавидит Траяна. Был на Глизе вместе с Йованом и Николой, спасал меня. Нет, нет же. Эмиль. Я его почти не знаю, но он бросил свой привычный мир, согласившись на мою авантюру. Он не хочет работать на Траяна, иначе давно уже сдался бы и клепал своих роботов для него. Он не знал, где дом Николы. Или откуда-нибудь знал?.. Дорин. Я знаю его еще меньше, но он отказался от своей жизни, чтобы вытащить меня, хотя все пошло не по плану и он мог спокойно сдать меня Траяну еще там, в резиденции, а не спасать, чтобы через несколько часов меня убили здесь. И он тоже не знал, где дом Николы. Но мог ли как-то выяснить?.. Куча людей, которых мы даже по именам не знаем. Но мотивы… Явных нет ни у кого. Однако кто-то сдал нас. Кто? Кто?! — …поэтому через полтора часа они будут здесь, — заканчивает Ясин, и я понимаю, что пропустил половину разговора. — Что? — переспрашиваю я. — Корабли, — Ясин смотрит на меня с тревогой, которую уже не пытается скрыть. — Через полтора часа они будут на орбите Тигардена. Полтора часа. У нас полтора часа. Я смотрю на карту. Красные точки — их много, слишком много — ползут к нам неумолимо. В нижней части экрана — наши, синие, патрули и разведчики. Их в разы меньше. — Нужно настраивать оружие, — говорю я чужим голосом. Я что, правда, собираюсь это сделать? Да. Я собираюсь. — Джордже… — начинает Ясин, но я уже не слушаю. Потому что Ясин встревожен. Не тем, что корабли летят, этого он ждал, готовился. А тем, что рассказал Кайлер. Тем, что нас атаковали в нашем убежище, тем, что кто-то сдал нас, тем, что война началась не там, где мы настроились встречать врага, а здесь, на Тигардене. Внутри нас. Мне нужно собраться. Мне придется управлять критическим оружием, которое должно уничтожить эти долбанные “Колонии”, иначе нам всем пиздец. И я боюсь, что у меня не получится. Боюсь, что мысли не соберутся в кучу. Что в самый ответственный момент я застыну, потому что увижу перед собой обгоревшие руки Срджана — с волдырями, с кожей, слезающей лоскутами, а он даже не кричал, он просто лежал и смотрел в потолок, как будто ничего не видел уже. Я отворачиваюсь. Иду в туалет, и никто меня не останавливает, даже Кайлер. Здесь светло. Слишком светло. Стерильный блеск кафеля, запах хлорки, который смешивается с гарью, все еще въевшейся в мои волосы и одежду — все это бьет по мне, заставляя дышать чаще и жмуриться. Я подхожу к раковине, открываю кран на полную. Вода ледяная, но я не чувствую холода. Смотрю на себя в зеркало. Лицо словно чужое. В саже, с кровоподтеком на скуле, не помню, когда и где успел удариться-то. Глаза красные и сухие, и в них — коктейль из гнева и тоски, который пульсирует внутри меня, ища выхода. Я мою лицо с мылом. Там, где кожа содрана, щиплет. Я настойчиво тру щеки ладонями, сильно, почти до боли, будто пытаюсь стереть не грязь, а само воспоминание о том, откуда она появилась. Воду закручивает в раковине серыми потеками. Потом я замираю. Смотрю на струю. Срджан. Мы гуляли во дворе перед домом. Нам было по пять лет. Он защитил меня от пацанов, которые отбирали у меня солдатиков. Сказал: “Не бойся, они больше не подвалят. А мы бро с тобой теперь”. И мы всегда были. В школе. В борьбе. Всегда. Когда я вляпывался в дерьмо — он вытаскивал, ни разу не послал меня ни с какими моими бредовыми и безумными затеями. Свергать империю, спасать Кайлера, воевать с Траяном — он всегда был рядом. Хотя мечтал о жизни. О семье. О детях. Говорил: “Джордже, когда все это кончится, приезжай на Лейтон, покажу тебе, как я научился рыбачить”. А теперь лежит в больнице со страшными ожогами. Я видел, как его грудь поднималась, совсем по чуть-чуть, словно он боялся лишний вдох сделать, потому что каждый вдох — это чудовищная боль. Он не открывал глаза. Или не мог просто, или было так нестерпимо, что жить уже не хотелось. Меня начинает колотить. Сначала это просто дрожь в пальцах. Потом начинают трястись плечи, а следом — все тело. Я сжимаю край раковины, смотрю на свое отражение, и оно расплывается. Я не плачу, не могу плакать. Я чувствую бешенство. Яркое, острое бешенство, разламывающее мое тело, требующее выхода. И ненависть. К ебаному Траяну, который столько времени дерет нас, ломает, унижает, уничтожает. Никола, Йован, Миодраг, я, теперь Срджан. И корабли, которые несутся к нам, чтобы поставить жирную точку в нашей истории. И только я могу их остановить, но остановить их — не равно остановить Траяна. А я хочу, чтобы он сдох, чтобы не было его больше, я так этого хочу. И я ору. От бессилия, от бесконечной боли, в которую Траян превратил мою жизнь, от ненависти. Из зеркала на меня смотрит другой я — измученный, с остервенелым взглядом, жестокий, готовый на все ублюдок, которым я никогда не хотел становиться, но который единственный способен все это перенести. И я все равно бью его в лицо. Чтобы не видеть, чтобы не думать. Костяшки пальцев вспыхивают огнем, наверное, там кровь, но я пока не чувствую. А ублюдок в зеркале скрывается за паутиной трещин. — Полегчало? — я вздрагиваю, когда сбоку раздается голос. Кайлер стоит в метре от меня, молча смотрит, я не слышал, когда он вошел. Его лицо тоже бледное, с царапиной над верхней губой. Он тоже проходит через этот ад, он тоже видел, как разрушили дом и как пострадал Срджан. Он тоже в гневе и испуган. Возможно, и тем, каким видит сейчас меня. — Я… — начинаю я и замолкаю. Потому что нет слов. Потому что если я сейчас заговорю, если попробую вывалить на него все, что чувствую, меня разорвет, и ему тоже лучше точно не станет. Кайлер ждет, не торопит. Просто стоит и смотрит на меня — на мое лицо, на мои руки, на то, как я трясусь. — Он умереть может, Кайлер — выдавливаю я наконец. — А я… — Да, — Кайлер перебивает меня жестко, но я вижу, как дрожат его губы. — Он, возможно, умрет. Траян, возможно, его убил. И нас всех тоже убьет, если ты не соберешься. Слова падают как пощечины. Я замираю, смотрю на него, и в его глазах нет обвинения. И злости нет. Там страх и боль. И он держится на ногах, хотя сам готов рухнуть, только потому что я здесь и я тоже еще стою. — Я знаю, — я говорю, и голос ломается. — Я знаю, но… — Нет никаких “но”, — Кайлер делает шаг ко мне. — Там все рассчитывают на тебя. Миодраг. Ясин. Эмиль. Дорин. Все, кто рисковал жизнью, чтобы ты был сейчас здесь. И Йован. Твой брат. Он в больнице сейчас, но вернется же. Чтобы драться. — Он подходит вплотную. — Он будет драться. И я. Я хочу драться. Не хочу проигрывать. И я рассчитываю на тебя. Он берет меня за плечи. Сжимает — крепко, почти до боли. — Ты должен собраться, Джордже. Не ради них. Ради нас. Ради меня и тебя. Чтобы мы сегодня выжили. Чтобы у нас был шанс победить его. Я смотрю ему в глаза. Вижу там свое отражение — разбитое и перепачканное. И вижу его — Кайлера, который прошел через все выпавшее на нашу долю дерьмище, который шел за мной, ждал меня, верил в меня, не сломался. Я не могу собраться ради себя. Но ради него — могу. Делаю вдох, глубокий, медленный, через нос. Тугой узел в груди потихоньку ослабевает. — Хорошо, — я говорю тихо. — Я справлюсь. Сделаю, что должен. И они не пройдут. Он не возьмет нас сегодня, Кайлер. Кайлер смотрит на меня секунду, потом притягивает к себе и обнимает почти так же крепко, как недавно, когда я только вернулся. Только сейчас в этом действии нет отчаяния, он просто дает мне понять, что он со мной. Что я не один в этом всем. Я утыкаюсь лицом ему в шею, вдыхаю его — он тоже пахнет дымом, едва уловимо — одеколоном, и очень сильно — им самим, тем самым запахом, от которого меня ведет вечно и который меня на земле держит. И мы стоим так долго, не считая секунд, не думая о том, что там, за дверью, нас все ждут. Только мы вдвоем, в тишине, нарушаемой одним лишь стуком редких капель о раковину. А потом я отстраняюсь. Смотрю ему в лицо, там нет спокойствия, ни у кого из нас его сейчас нет. Вытираю пальцем грязь с его щеки, и он перехватывает мою руку, прижимает ободранные костяшки к своим губам и бормочет: — Давай, соберись, Джордже. Ради меня. — Ради тебя, — я киваю. И мы выходим вместе и двигаем в штаб, где эти блядские точки ползут к нам, а времени с каждой новой минутой все меньше. *** Корабли прилетели. Я смотрю на красные отметки на радарах, еще час назад они были едва заметными пятнами на дальних подступах, теперь заполонили собой полкарты. Их не десятки, их сотни. Они движутся плотным строем, как осиный рой, и от этого зрелища перехватывает дыхание. В штабе тихо. Слишком тихо для места, где решается судьба наших планет, а история империи Тигарден, возможно, оборвется к утру. Все смотрят на экраны, кто-то замер, не донеся чашку кофе до рта, кто-то сжимает край стола так, что костяшки белеют. Напряжение висит в воздухе, такое плотное, еще чуть-чуть и потрогать можно будет. — Они в зоне поражения, — говорит Ясин спокойно, но я вижу, как дергается его кадык. — Готов, Джордже? Я не отвечаю. Смотрю на карту — девяносто четыре корабля класса “Колония”, отмеченные особым образом. — Девяносто четыре, — повторяю я вслух, будто проверяя, правильно ли я все усвоил. — Среди кучи других, — кивает Ясин. — Но ты справишься. Мы справимся. Я смотрю на Кайлера. Он стоит у окна. прислонившись бедром к подоконнику, и смотрит в небо. Сейчас оно чистое, звездное, обманчиво мирное, ничего там не видно. Но часть наших кораблей уже поднялась, другие готовы к взлету. И скоро там, за атмосферой, все начнется. План Кайлера. Либо спасет всех, либо провалится, и к утру мы превратимся в бессмертную армию кукол Траяна. Кайлер не отрывается от наблюдения за небом. Я вижу только его профиль, таким жестким и напряженным я никогда его не видел. Он сжимает пальцами подоконник. И глядя на него такого, я чувствую, как все мои сомнения тают. Он не умрет сегодня. Я буду стрелять, я буду рвать эти ебучие “Колонии”, и они не доберутся до нас. Это похоже на мантру, на сраный транс, но я повторяю это себе мысленно, как бесконечную песню. Я не боюсь. Он не умрет. Никто не умрет, я всех спасу. В комнате переглядываются. Ясин кивает Миодрагу. Миодраг смотрит на Эмиля. Эмиль оборачивается и бросает взгляд на Дорина, который раскачивается в кресле, словно до конца еще не осознает, в какую переделку угодил. Но все понимают — сейчас. Или никогда. — Начинаем, — Ясин отдает приказ капитанам кораблей, и голос его разносится по штабу, перекрывая тишину. — Всем боевым единицам — занять позиции. Цели — флагманы эскадры. Стрелять на поражение. Не подпускать к орбитам планет. За окном тревожный шум от постоянно взлетающих кораблей. На экранах оживают синие точки — наши, разрозненные, но быстрые. Они стремительно врезаются в красный рой, и я вижу, как первые вспышки помех отмечают места столкновений. — Джордже, — Ясин поворачивается ко мне, стирая каплю пота с виска костяшками пальцев. Взгляд у него больше не спокойный, с огоньком безумия, хотя мы все сейчас один плотный клубок нервов. — Твой выход. Я закрываю глаза. Сосредотачиваюсь. Темнота под веками оживает. Знакомая карта разворачивается перед моим мысленным взором. Я щупаю дальше и настраиваю ряды тумблеров, экраны целеуказания, прицелы. Я все еще толком не знаю, как именно это работает, я просто чувствую. Как будто эти бомбы — еще одна часть моего тела, и они заработают, стоит мне только захотеть. — Первая цель, сектор семь, — произносит Ясин, и я мысленно нащупываю бомбу, расположенную ближе всего к названным координатам. — “Колония”, идентификатор 415. Я тянусь, мои воображаемые пальца находят тумблер. Я нажимаю. В голове раздается тихий щелчок. И где-то там, высоко в атмосфере, бомба отделяется от носителя, ложится на курс и летит. Я не вижу этого, но я знаю. — Цель поражена, — докладывает кто-то из аналитиков через секунду. — “Колония” 415 уничтожена. И все заходятся в радостном гуле, какой на футбольном матче бывает, когда любимая команда забивает первой. Миодраг хлопает меня по плечу, но я не открываю глаза. Потому что вторая цель уже у меня на прицеле. — Сектор двенадцать, “Колония” 089, — машинально произносит Ясин. Щелчок. Третий. Четвертый. Пятый. В небе не видно этого боя: там, за атмосферой, разрывают ткань пространства взрывы, но отсюда, с поверхности, видно только звезды и корабли, возвращающиеся для дозаправки и перезарядки, и взлетающие обратно. Но Кайлер все равно смотрит, не отрывается от окна. Впивается взглядом в черноту, будто может разглядеть эти миллисекундные вспышки, словно это важно для него — видеть, как его план воплощается в жизнь. — Сбит наш “Сокол-7”, — сообщает кто-то. — Тридцать человек на борту. Я вздрагиваю, но заставляю себя не отвлекаться. Нащупываю гамма-лазеры, для следующей цели активирую их и, кажется, цепляю не только “Колонию”, но и прикрывающий ее рядом линкор “Цитадель”. Получи, сука, не ждал, что мы будем огрызаться?! Так жри теперь, Траян! В штабе снова кричат, потом затихают тревожно. И опять кричат. Кайлер оборачивается, смотрит на меня, кивая медленно, будто тоже считает, сколько еще осталось этих “Колоний”. И они не такие, как остальные. Они крупнее, медленнее, но и защищены лучше, и постоянно находятся в сопровождении. Однако мои бомбы находят их неуклонно, прошивают насквозь. И все же мы могли ошибиться, и сраные диспергаторы — на других кораблях, тех, которые сдерживаю не я, а наш флот. И возможно, уже прямо сейчас что-то распыляется, и скоро нам всем пиздец. Но я стараюсь не думать об этом сейчас. Я просто делаю то, что от меня зависит. Восемнадцатая. Девятнадцатая. Двадцатая. — Попадание в “Грифон-2”, возвращаются в порт, командир ранен. Голоса долетают до меня как сквозь вату. Я проваливаюсь в себя, я весь теперь — этот мысленный пульт, эта тьма, где только цели, траектории и тумблеры. Двадцать вторая. Двадцать третья. Их девяносто четыре, у нас может не хватить бомб, одна пролетела мимо, еще одна, черт, че-ерт! Минуты превращаются в часы. Я не знаю, сколько времени прошло — пятнадцать минут, полчаса, два. Я весь мокрый, футболка липнет к спине так, что очень хочется почесаться, но отвлекаться нельзя, слипшиеся от пота волосы лезут в глаза, но я не могу их смахнуть — боюсь потерять цель. — Двадцать шестая. Двадцать седьмая. Двадцать восьмая. В какой-то момент я краем глаза замечаю движение. Виорел заходит в штаб тяжело, прихрамывая, рука у него на перевязке, лицо бледное. Похоже, до конца он еще не вылечился, но он здесь. Подходит к Ясину, что-то спрашивает, я не слышу, но вижу, как Ясин кивает. Как Виорел задумчиво смотрит на карту, на наши поредевшие синие точки, на красный рой, который все еще однородный, все еще опасный. Как указывает пальцем на одну из “Колоний”, подбирающуюся к нам на критически близкое расстояние в окружении четырех “Цитаделей”. — Не пробью, — я вскрикиваю, даже не успев подумать. — Слишком плотное окружение, они перехватят залп! Внутри поднимается паника. Она слишком близко, эта “Колония”, минута, и она окажется на достаточном расстоянии от нашей атмосферы, чтобы начать распылять свою дрянь. А я никак не могу ее снести, я тупо не успею! Двадцать восемь. Я сбил двадцать восемь кораблей, но этот может все вообще закончить… — Если увести ее? — Ясин смотрит на Виорела с надеждой, его палец скользит по карте, указывая на один из наших кораблей. — Направить “Сокол-9”, он ближе всего, сбить прицел. — Не успеет, — Виорел качает головой. — “Цитадели” раскроются, но будет уже поздно, “Колония” войдет в атмосферу. И все внутри меня кипит от бессилия и отчаяния. Я не пытаюсь смотреть на Кайлера, боюсь его глаз сейчас. В голове гудят все эти ставшие вдруг такими бесполезными бомбы. — Но там есть слепое пятно, — говорит вдруг Виорел, и мы с Ясином смотрим на него одновременно. Он быстро чертит пальцем по карте. — Траян использует это построение десять лет, и там брешь. Если сбить траекторию на тридцать градусов, ракета пролетит вот здесь, и “Цитадели” физически не смогут ее перехватить. Я смотрю на карту, на воображаемую линию, по которой бомба должна пробиться через строй. — Уверен? — Ясин жестко вскидывает голову. — Пробуй, — отрезает Виорел, и он прав, терять все равно уже нечего. — Джордже, тридцать градусов от экватора, вектор… Он называет цифры, я стреляю. И первый снаряд уходит в пустоту, квадрат из кораблей смещается за долю секунды до того, как ракета, выпущенная по настроенной мной траектории, достигает цели. По штабу прокатывается разочарованный выдох. Словно игрок на последних минутах матча заработал пенальти, подарив всем надежду, и тут же сам его не реализовал. — Еще раз, — спокойно говорит Ясин, но красные огни с экрана радара, отражающиеся в его глазах, делают его спокойствие откровенно жутким. — Та же координата, смещение на два градуса. Я сосредотачиваюсь. Стараюсь не думать об утекающем сквозь пальцы времени. О том, что его, возможно, уже и нет больше. Ни о чем стараюсь не думать, просто запускаю бомбу по выстроенной траектории. Снаряд улетает, быстрее и злее, чем прошлый. Секунда. Еще одна. Еще. И красная точка на радаре мигает и гаснет. — Попали! — кричат в штабе. — Охуенно! — Миодраг пытается обнять Виорела, тот улыбается чуть заметно и морщится тут же, похоже, больно ему до сих пор. — Хороший выстрел, — кивает Ясин, продолжая завороженно смотреть на карту. Я осмеливаюсь взглянуть на Кайлера, он отвернулся от окна, небо теперь его не интересует. И на меня он тоже не смотрит, стоит, закрыв глаза. Возможно, молится. Или просто пытается перенестись мысленно подальше отсюда. Туда, где нет войны, где безопасно и не страшно. И все — для этого. Для того, чтобы у нас был хотя бы шанс когда-нибудь оказаться в этом “безопасно и не страшно”. Я снова поворачиваюсь к Ясину. — Следующая цель? И стреляю. Корабли Траяна упорно прут на нас. Наши гибнут. Я слышу цифры — потери, разрушения, кто-то, кто сегодня уже домой, к семьям не вернется. Я сжимаю зубы и продолжаю. Тридцать первая. Тридцать вторая. Блядь, как же их много! Мне кажется, я скоро упаду просто, башка трещать начинает, а они все не кончаются и не кончаются, эти чертовы “Колонии”. В какой-то момент с другой стороны на экране вдруг появляются новые синие точки, они теснят красные. — А вот и Нембус, — Ясин улыбается довольно. Нембус. Помощь. Но их мало, слишком мало, флот Траяна — это огромная, подавляющая мощь. И хотя “Колонии” мы разрушаем, но другие корабли напирают, рвутся к нам, и никак мы не сможем их удержать, нас попросту меньше, это вопрос времени — когда они будут здесь, в нашем небе. Но я не об этом должен думать, я должен стрелять-стрелять-стрелять. Я, кажется, не дышу уже даже, только жму на эти чертовы тумблеры… — Он отступает! — вдруг вскрикивает Дорин, вскакивает на ноги, тыча пальцем в экран. — Смотрите-смотрите! Они улетают! Я заторможенно поворачиваюсь к радарам и тоже это замечаю — красные точки разворачиваются, начинают двигаться в обратном направлении. Сначала медленно, будто нехотя, потом все быстрее, выстраиваются так, чтобы прикрывать оставшиеся “Колонии”. Траян решил сохранить свои особенные корабли. Я пытаюсь сбить еще хоть один, прежде чем они выйдут из зоны поражения, но обе бомбы пролетают мимо. — Все, Джордже, хватит, — голос Ясина звучит устало, но с облегчением. — Они уходят. Уходят-уходят-уходят. Мы выстояли. Все закончилось. По крайней мере, этой безумной ночью… — В атмосфере чисто, — тут же сообщает “Геминиус”. — Никаких следов использования диспергаторов. Я жмурю глаза крепко, потом снова открываю. На сетчатке все еще тумблеры и прицелы, мысленно я не сразу выныриваю из управления оружием. А когда прихожу в себя окончательно, осознаю, что стою посреди штаба, мокрый, дрожащий, с затекшей шеей и гудящими ногами. Эмиль смотрит на меня со смесью восторга и уважения. Миодраг улыбается и покачивает головой так, словно все еще не может поверить в то, что все — правда, что мы выстояли. Дорин явно едва держится, чтобы прыгать не начать. Кайлер отталкивается от окна, идет ко мне резко. — Сработало, — я выдаю. — Мы его отогнали! — Мы это сделали, — он произносит, и его голос не дрожит, хотя он сам явно усилие делает, чтобы не трястись. — Первый бой за нами. Он прижимается ко мне всем телом, не обращая внимания ни на кого другого. И я тоже не хочу ни о ком больше думать, хоть пару минут — просто стоять так и не отпускать его от себя. Но взгляд невольно мечется по комнате, останавливается на карте, на которую в горячке боя я даже не смотрел. Я вижу, сколько синих точек погасло, и пока не могу оценить, насколько поредел наш флот. Но, кажется, сильно. И все же Траян отступил. Он атаковал нас, но не прорвался. Мои руки на спине у Кайлера до сих пор дрожат, мое сердце никак не хочет входить в спокойный ритм Я думаю о Срджане и Миреле. О том, что дом, который мы считали крепостью, разрушен. О том, что кто-то нас сдал. И о том, что Траян вернется, мы разозлили его снова, мы только и делаем, что злим его. Он вернется обязательно, он захочет нас все же сломать и добить. Но сегодня мы выиграли. Показали, что Тигарден не сдается, что так просто нас не взять, и это определенно победа. — Нет, победа — это когда он сдохнет, — говорит Кайлер, похоже, что-то из своих мыслей я произнес вслух. — А то, что сегодня — это просто мы показали ему, что он такой же человек, как и все. — Человек, — я киваю, отпуская его наконец, и он смотрит на меня, упрямый, усталый, но довольный. — Смертный… — Осталось показать ему, что такое — настоящая смерть! — бодро говорит Миодраг, глаза его блестят живым азартом. И все остальные — Ясин, Виорел, Эмиль, вообще все вокруг — заряжены, пропитаны этим эйфорическим ощущением победы. А мы с Кайлером стоим в эпицентре празднования, единственные, кто знает, что ради настоящей победы мой брат должен умереть. А значит, не будет ее никогда. Но я запрещаю себе думать об этом, тяну Кайлера снова к себе, прижимаясь губами к его виску. Первый бой — наш. Это все, что я хочу сейчас знать.