No pasarán!

Больница пахнет смертью. Я не знаю этот запах, но от сладковатой тошнотворности, повисшей в воздухе, у меня именно такая ассоциация. И чем дольше я здесь сижу, тем труднее дышать. Коридор пустой. Из-за эвакуации большая часть врачей в убежищах, больных перевезли в другие корпуса, в подвалы, куда угодно, лишь бы подальше от возможного удара с орбиты. Остались только те, кто уже не встанет. И те, кто за ними присматривает. Я сижу на пластиковом стуле, привалившись спиной к холодной стене, и смотрю на Мирелу. Она в нескольких метрах от меня, на таком же стуле, прямо напротив двери в реанимацию. Белая, как простыни, оставшиеся на койке, на которой она наотрез отказалась лежать. Ее лицо словно пустая и безжизненная маска, только глаза живут. Смотрят на закрытую дверь так, будто сквозь нее могут видеть. Будто если не отводить взгляд, то внутри, за этой дверью, с Срджаном ничего не случится. Обезбол ее уже отпустил, успокоительное начинает действовать, и теперь она сидит здесь, тихая и неподвижная, кутаясь в больничную сорочку, которая висит на ней мешком. Я не подхожу. Не могу. Потому что если подойду, придется что-то сказать. А что можно сказать женщине, чей муж лежит там, за дверью, и врачи даже конкретные прогнозы дать не могут? Ожоги по всему телу, сильные ушибы, при благоприятном исходе обезбол вылечит часть повреждений, а с оставшимися — впереди месяцы восстановления. Но есть и неблагоприятный… Я смотрю на свои руки. Сжимаю и разжимаю пальцы. На костяшках — кровь кого-то, кого я застрелил, пока защищал свой дом. Дом, который теперь разрушен. Друг, который, возможно, умрет. Еще один друг, которого я не защитил… И женщина, которая смотрит на закрытую дверь так, будто уже умерла сама. Меня накрывает. Медленно, как тогда, когда я вышел из Тюрьмы. И когда Дардан погиб. Та же липкая, холодная волна, та же пустота в груди, то же чувство, что я стою на краю пропасти и смотрю вниз, а там — ничего. Ни надежды, ни выхода. Тогда я не просто не смог помешать, я ничего не мог сделать, я не выбирал. Смерть Дардана случилась — и все, теперь я это ясно понимаю. Но сейчас? Сейчас я был дома. Я был наверху. Я трахался и кончал, пока внизу убивали моих друзей. Я закрываю лицо ладонями. Дышать трудно. Грудную клетку сдавливает, в горле — ком, который не проглотить, не выкашлять. Если бы я не думал о себе, о своей новой значимости, о том, что с этим делать и том, как я хочу жить, может, я бы смог что-то увидеть. Что-то предотвратить. Понять, что нас атакуют, до того, как они взорвали эту чертову стену. И Срджан не лежал бы сейчас там, за дверью, с неизвестным прогнозом, а был бы со мной, придумывал бы, как мне выжить в сложившейся обстановке. Если бы только я… Или нет. Или никак я не мог этому помешать. Но я все равно не знаю, как смотреть Миреле в глаза, хотя уверен, меня она и не винит. А если Срджан не оклемается… — Хватит. Я вздрагиваю, убираю руки от лица. Никола стоит надо мной, смотрит сверху вниз, и в его глазах — не жалость и не сочувствие. Там злость. — Слышишь? Хорош жрать себя. — Я не жру. — Жрешь, — он бросает. — Я ж вижу. Вертишь в башке, где б мог успеть, что б мог сделать. Итог один — ты мудак. Я открываю рот, чтобы возразить, и закрываю. Потому что он прав. Именно этим я и занимаюсь. — Не надо этой хуйни, — Никола плюхается на сиденье рядом. Говорит тише, но жестко. — Он к нам притащился. И мы оба проебались, тогда уж. И мне тоже пиздецово. Он кивает на Мирелу. — Ей пиздецовее. Иди подойди. — Я? — я встряхиваюсь. Потому что не умею утешать. Потому что несмотря на то, каким он кажется, Никола во всякие такие моменты всегда знает, что сказать, а я теряюсь. Вот и сейчас… Я смотрю на Мирелу. Она не оборачивается, даже виду не подает, что слышит нас. Сидит все так же прямо, неподвижно, с пустыми глазами и сжатыми в замок пальцами. — Да, ты, — Никола отрезает. — Я за водой сгоняю. Он встает и уходит быстрым шагом, не оборачиваясь. Я смотрю ему вслед, потом перевожу взгляд на Мирелу и поднимаюсь. Ноги не слушаются, но я иду. Останавливаюсь рядом с ней, смотрю на редкие светлые волосы, выбившиеся из больничного пучка. — Мирела, — я зову тихо. Она не отвечает, не поднимает головы. Только пальцы сжимаются крепче. Я сажусь рядом и молчу. Зря Никола меня послал, я не знаю, что сказать, не знаю… А потом она поворачивается. Смотрит на меня, и в ее глазах — такая боль, что у меня перехватывает дыхание. — Йован… — произносит она, и ее голос ломается. — А если он не выживет?.. И я ничего не могу ответить. Не могу сказать “конечно нет, все будет хорошо”, не могу соврать. Потому что врачи молчат. И я просто смотрю на нее, и внутри все сжимается так, что нечем дышать. А потом она плачет. Не кричит, не заламывает руки. Просто из ее глаз текут слезы, тихие, беззвучные, и она все так же смотрит на меня, будто ждет, что я скажу что-то, что спасет его, что повернет время вспять, чтобы ничего такого с ним не случилось. Я обнимаю ее. Просто прижимаю к себе, она утыкается лицом мне в плечо, и я чувствую, как ее тело сотрясается от рыданий. Я глажу ее по спине, бормочу что-то бессвязное — не слова, просто звуки, потому что никакие слова не помогут. Она плачет долго. Я держу ее и думаю о том, что она могла бы кричать на меня. Обвинять. Потому что это произошло в моем доме, который я не смог защитить. Но она не кричит. Просто плачет, а я себя ничтожеством чувствую, потому что не могу сделать ничего, а вот это — просто быть рядом — кажется мне недостаточным. — Он говорил, что хочет детей, — шепчет она сквозь слезы. — Сына Йованом назвать хотел. — Я вздрагиваю, она это чувствует. — Красивое имя, говорил. А дочку Станой. А теперь… Она не договаривает. Я сжимаю ее крепче. Внутри что-то близкое к тому, что я чувствовал, когда Дардан умер. Только тогда я сломался. А сейчас — не имею права. Хотя бы вот ради нее я должен держаться. Я слышу шаги. Кто-то идет по коридору, ступая тяжело и шумно. Поднимаю голову и вижу Виорела. Он выглядит плохо, рука на перевязке, явно еще не долечился. Но уже и не в том состоянии, в каком я его на Адаре видел — избитым полутрупом, который на казнь тащили. Он жив, на ногах стоит. Этого достаточно. Он останавливается в нескольких шагах. Смотрит на Мирелу, на меня, на закрытую дверь реанимации. Потом возвращает взгляд на меня — жесткий, вопросительный. — Траян поднял свои корабли, они летят к нам, — говорю я, и голос звучит отрешенно, будто не мой. Виорел кивает. Он знает. Конечно, ему сообщили. — Что случилось? — он спрашивает. — Он прислал свой спецназ и взорвал мой дом. Срджан ранен сильно. — Накануне атаки? Зачем? Я смотрю на него. Внутри — медленная, липкая паника. Потому что сейчас я должен смотреть в глаза человеку, который рисковал собой, чтобы спасти моего брата, и врать. Я открываю рот, не зная, что ответить. — О, чемпион! — Никола выходит из-за угла и говорит бодро, слишком бодро для больничного коридора, где пахнет смертью. — Смотри-ка, как новый. Еще неделька, и снова на арену можно, рожи чистить. Виорел смотрит на него, переводит взгляд на меня, потом снова на Николу. — Почему Траян сейчас натравил на вас спецназ? — он спрашивает снова, жестче. — Мы его разозлили, — Никола пожимает плечами. — Умыкнули щеночка из-под носа. Твой план вообще-то был. И он в бешенстве, по ходу. Вот и прислал гостинцы. Он говорит легко, почти небрежно. Но я вижу, как на самом деле он заведен. Как напряжены его плечи, как холодно и оценивающе взгляд скользит по лицу Виорела. Он не доверяет ему. Виорел — в числе подозреваемых. Тот, кто знал, где находится дом. Тот, кто там был. Тот, кто мог сдать нас Траяну. Находился в плену и что угодно мог выболтать. Я сглатываю, мне по-настоящему не по себе. Потому что Виорел рисковал жизнью не один раз. И благодаря его связям, ресурсам и плану мы все еще никого не потеряли. И если он предатель — это же жопа полная… — Только вот как он узнал, где мы, — Никола замечает невзначай. — В адреснике нас нет. Кто-то нас сдал. Виорел смотрит на него внимательно. — И ты думаешь, этот кто-то — я? — Нет, конечно. Ты ж лечился, — Никола улыбается, хотя взгляд его кричит если не “да, именно так я и думаю”, то “а ты опровергни”. И Виорел это слышит. — Я даже не знал, что вы поедете туда. — Не оправдывайся, чемпион, я ж не обвиняю. — Я не оправдываюсь, — он почему-то поворачивается ко мне. — Зачем мне сдавать вас Траяну? Я рисковал жизнью ради твоего брата. И это звучит так, как будто все же оправдывается. — Да, мы скинемся на монумент тебе, только довоюем, — усмехается Никола и кивает на бутылку в своей руке. — Я воды принес. Но кажется, ее тут и так дохера. Мирела поднимает голову от моего плеча, лицо у нее мокрое, на Виорела она смотрит с равнодушной усталостью, похоже, успокоительные начали работать на полную. Но воду из рук Николы берет. — Мне жаль, что твой муж пострадал, — Виорел говорит ей. Смотрит на закрытую дверь реанимации, потом отводит взгляд. — Я поеду в штаб. — Серьезно его подозреваешь? — я спрашиваю, когда его шаги затихают, а Никола устраивается на сиденьи напротив. — А он какой-то особенный? Наш дом взорвали, Йован. Я подозреваю всех. Я забираю у Мирелы бутылку, подношу к губам, а сам взгляд с него не спускаю. Он похож на одну из тех бомб, что я так и не научил его делать. За дверью Срджан борется за жизнь после того, как война нагрянула в дом Николы, а он не смог остановить. Траян легко и играючи пришел за мной, словно он тут хозяин и никто ему не помеха. И кто-то — возможно, из тех, кого я считаю друзьями — сдал наш адрес. И Никола сейчас не думает, в нем поют инстинкты. Те, что одиннадцать лет помогали ему выживать в Тюрьме, те, что Траян каждой своей выходкой затачивает, словно ножи. И он собирается действовать, он и здесь-то сидит до сих пор только потому, что уйти прямо сейчас — неправильно вроде как, когда ты хочешь быть нормальным человеком. Но он на низком старте. А я не знаю, чего хочу — встать с ним рядом или остановить, пока не натворил херни. И может, ничего даже и не придется делать. Потому что корабли Траяна летят к нам, и, возможно, все наши мысли, вся наша ярость и боль — просто наш похоронный марш. *** В какой-то момент свет в коридоре начинает мерцать. Он и так был аварийно-тусклый, потому что больница экономит энергию, неизвестно, сколько еще придется в таком режиме работать. А теперь начинается настоящая светомузыка, и от этого внутри застывает панически все, что еще пыталось трепыхаться. Я смотрю на Николу, его тень за спиной скачет длинно, усиливая и без того похожую на фильм ужасов атмосферу. Он тоже смотрит на меня, тяжело и внимательно, как в душе, когда сжимал мое запястье и орал всю свою жестокую правду. Ценность. В этот миг, когда визг взлетающих кораблей наполняет коридор, хотя в нем даже нет окон, когда первый бой может стать и единственным, он не спускает с меня взгляда. Мирела прижимается ко мне плечом, ее голова лежит у меня на груди, она дышит глубоко и ровно. Заснула, кажется. Отключилась — от усталости, от обезбола, от того, что организм больше не в силах держаться. Я не шевелюсь, боюсь разбудить. Мы с Николой смотрим друг на друга. Не говорим ничего, не нужны тут слова. Там, над нами, за невидимой гладью атмосферы бьются корабли. Корабли Траяна, корабли Ясина. И где-то в штабе мой брат сейчас крошит их на куски. Уничтожает девяносто четыре особо отмеченные цели, которые несут вечный ад. А я — здесь. На пластиковом стуле в больничном коридоре, прижимаю к себе жену лучшего друга, который прямо сейчас сражается за жизнь в мире, от которого может ничего не остаться к утру. Не воюю. Ничего не могу сделать, ни на что не могу повлиять. Только ждать. И верить, что мы выстоим. Что Тигарден не падет. Но даже если мы победим — это не конец. Траян отступит, но будет только злее. Он перегруппируется, придумает новую пиздецовую тактику, вернется снова. И снова. И снова. Пока не сломает нас или мы не сломаем его. А мы не можем его сломать. Потому что я его якорь, и пока я жив — он неуязвим. Я отвожу взгляд. Я всегда представлял себе этот первый бой иначе. Я представлял себя в штабе, вместе со всеми. У карты, среди радаров, с ревом двигателей над головой. А сижу в больнице. Посреди смерти. Посреди чужой боли, которую не могу облегчить. — Пошли, — Никола встает и говорит тихо, чтобы не разбудить Мирелу. — Поспишь в палате, женщина, не разогнешься же завтра. Он подходит и поднимает ее на руки, легко, словно она не весит ничего. Мирела только мычит что-то сонно, открывает глаза на секунду и снова закрывает. И мы идем по коридору, Никола с Мирелой впереди, я следом. В палате темно, кровать не заправлена, на тумбочке полупустой стакан. Никола укладывает Мирелу в кровать, я поправляю одеяло, она не просыпается, только вздыхает во сне тихо. Я смотрю на нее секунду, потом разворачиваюсь и выхожу. Никола кивает на дверь в конце коридора, ведущую на балкон. — Покурим давай. Я хватаю куртку и иду за ним. На балконе холодно, ночь глубокая, на небе множество звезд, а среди них — полосы от кораблей, они взлетают и приземляются, раз за разом, сворачиваются в крошечные точки, потом исчезают. Я смотрю вверх, но боя не видно. Критическое оружие не здесь, купол активирован там, на орбите. Там все действо. А здесь — только небо, не знающее, что за ним люди убивают друг друга. Никола достает сигареты, прикуривает одну, затягивается и передает мне. Я глубоко вдыхаю горький дым, и на секунду мне становится легче. — Я думал, будет громче, — говорю, кивая на небо. — Ага, — Никола забирает сигарету, затягивается снова. — Почти мирно. Мы стоим рядом, плечом к плечу, и молчим. Смотрим на скрывающиеся из виду корабли, на город, тоже притихший, будто затаивший дыхание. Людей на улицах нет, все или в убежищах, или в подвалах затихарились. И ждут. Все ждут, чем закончится эта ночь. А я смотрю на сигарету в пальцах Николы, на огонек, который может погаснуть в любую секунду. — Может, последняя, — усмехаюсь вдруг. Никола поворачивается ко мне. — Не последняя, — он отрезает. — Нехуй сдаваться, Йован. — Я не сдаюсь. — Сдаешься. А нехуй, — он затягивается, выпускает дым в ночное небо. — Будет утро. Будем еще добивать эту пачку. Я смотрю на него и думаю, что все это пиздец романтично, хотя с романтикой я всегда был на разных концах света. Но мы стоим на этом балконе, возможно, в свою последнюю ночь на земле, курим одну сигарету на двоих, и да, это охренеть как романтично, и… Я ржу. Никола поворачивается ко мне, приподнимает бровь. — Ты чего? — Он наш дом взорвал, — я не перестаю смеяться почти истерично. — И привел армию. Бой идет. А мы тут стоим как на свидании. Секунду Никола смотрит на меня молча, потом усмехается. — Хочешь, пойдем полежим? Я мотаю головой. Смех затихает так же внезапно, как начался. Я смотрю на огни кораблей в темном небе, на дым, который тает в холодном воздухе. — На свидание хочу. Никола рассматривает меня с интересом. — Только не говори, что не был никогда. — Почему? Был, — я усмехаюсь. — Один раз, в школе. И это пиздец был. Мы сидели в кафе, пили ораховачу, болтали. А потом у нее случился анафилактический шок, и остаток вечера я болтал с медсестрами в больничке. — Ораховача? — Никола хмурится. — Она ж из орехов. — Не на орехи аллергия, — я мотаю головой. — На мед. Прикинь! — Жесть! То есть ты героически спас ей жизнь? А почему второго свидания не было? — Она меня избегать начала. Стеснялась, что я увидел, как ее лицо стало размером с тыкву, — я вздыхаю и снова улыбаюсь. — И это правда та еще жесть была! Но я все равно думал еще позвать. Но не успел, их переселили. И я не планировал эту историю, как грустную, и продолжаю давить лыбу, но взгляд Николы становится как при просмотре душещипательной драмы, хотя я в жизни не видел, чтоб он их смотрел. — Куда ты хочешь? — он спрашивает, я так и замираю с лыбой. — Хрень эту пить точно не будем, вдруг я тоже чего-то о себе не знаю. И я застываю весь. Потому что непривычно. Потому что мы с ним были кем угодно. Заключенными. Солдатами. Экзистенциальными любовниками. Даже голосами в одной железной башке. Но никогда не были людьми, которым просто нравится получать простые удовольствия от жизни вместе. И сейчас в нескольких метрах от нас воюет за жизнь Срджан. Траян атакует нашу страну. А я стою и думаю, куда позвать-то Николу, чтобы не выглядеть при этом тупо. В клуб — точно нет, это место у меня ассоциируется с перепихом без обязательств. На бои Никола тоже на две жизни вперед насмотрелся. Куда, бля? И почему я чувствую себя как в свои семнадцать и так боюсь облажаться, когда он и так уже весь мой? — Можно в тир, — я произношу неуверенно, видя, что он ждет. — Или просто в баре посидеть. — В тир, — Никола кивает, улыбаясь лениво. — И в бар. Принято. Заебись. Достает еще одну сигарету. За его спиной очередной корабль взмывает в небо над космопортом. И я вообще не это должен чувствовать — сейчас, когда война, когда Срджан в реанимации, когда мы всем врем. Но… — Я тебя люблю пиздец как, — я чувствую. Грудь сдавливает, и это не боль, не страх, не отвращение к самому себе, это то новое, что только недавно у меня появилось, с чем я еще не умею толком жить. Но так хочу научиться. — Иди сюда, дебил сентиментальный, — Никола улыбается. Я шагаю к нему, он разворачивает меня спиной к своей груди, впихивает сигарету мне в пальцы, а сам обнимает. — Сказал же, не последняя, — насмешливо бормочет над ухом. Я затягиваюсь и замираю в тихом кольце его рук. Мы смотрим в небо, корабли взлетают. Приземляются. Взлетают. Приземляются. И тишина между взлетами хуже взрывов. Дым щекочет горло, страх перерождается в тревожное ожидание. В котором мысли плавают в голове медленно, как карпы в пруду. И одна вдруг задерживается. — Я про якорь все думаю, — я начинаю. Руки Николы на моей груди тут же сжимаются крепче. — Йован… — Нет, не про твой. Про его. Послушай… — я отступаю назад на короткий шаг, вжимаясь в него крепче. — Хочу понять, как это вообще работает. Как он переключился. Он же не влюблен в меня точно. — Упаси боже, если влюблен. Ты точно не хочешь видеть, как я буду рвать его тогда. — Он не влюблен, — я говорю твердо. — Он на это не способен. Но как вообще тогда… У Срджана были догадки насчет тебя, и может, он еще до чего-то догнал бы, но теперь уже нескоро подключится к мозговому штурму. А я хочу понять… чтобы понять, как с ним бороться. Никола молчит. И я думаю, он не хочет об этом говорить, это тема, которую он всегда избегает, отшучивается, чтобы я не думал о себе, как о каком-то механизме выживания. Но сейчас, когда мы даже не знаем, последняя ли это наша ночь, или шанс побороться все же есть, я хочу, чтобы он раскрылся. — Расскажи. Я не буду загоняться, — я стараюсь звучать искренне, хотя и боюсь того, что могу услышать. И он не отвечает мне долго, только дышит короткими рывками мне в ухо. — Я сходил с ума, — он говорит наконец. — Медленно. Дрочил мозаики, чтобы не думать, какую кровавую баню мне каждый день хочется там устроить. Что-то работало во мне, уколы тоже что-то делали как надо. Ненадолго. И агрессия… я ее держал. Чтобы побесить Шакири. Меня охуеть как злило, что он пытается меня контролировать, я хотел, чтобы нихуя у него не получилось. Но я знал, что проигрываю, Йован. Что этого мудилу забавляет мое упрямство, но он дожмет меня, потому что никуда я оттуда не денусь. Корабли взлетают и приземляются. Мое сердце углем жжет грудную клетку от того, что приходится снова вспоминать то, о чем он говорит. То, каким Никола был в Тюрьме, когда робот прикатывал со своими блядскими уколами. Он не выглядел тем, кто балансирует на грани безумия, я сам себе казался куда более ебанутым. Он даже не выглядел тем, кто медленно, планомерно умирал. А он умирал… — В первый раз я не выпотрошил тебя, чтобы послать нахуй Шакири. И не хотел делать в тебе новые дырки. И в те, что есть, всякую ебанину пихать не хотел. Ты был слишком чистеньким и правильным для той задницы, в какую попал. И стойким при этом. Но я был уверен, ты сдашься. Он чуть сдвигается, дышит теперь мне в затылок, волна мурашек тут же непроизвольно скатывается по спине, и я сам начинаю дышать реже. — А потом ты стал со мной говорить. Херню всякую нес, ржал. Сука, я сам нихуя не понял, Йован. Просто все орало в башке, а потом там появился ты. И мне хотелось, чтобы ты там ржал. Чтобы болтал всю эту дичь, в которую я не верил, а ты верил, и это тебя держало. Хотелось, чтобы ты — был. Не заканчивался. И вот тогда все стало работать как надо. Я мечтал затащить тебя в койку и не выпускать оттуда никогда, но я догадывался, что я уебан, втыкавший в тебя нож, и того, что у нас сейчас, может никогда не произойти. Что ты можешь ненавидеть. Никогда не простить. Сбежать, роняя тапки, при первой же возможности. Но для того, чтобы не ебнуться, не потерять контроль с концами, мне достаточно того, что ты есть. Я выбрасываю сигарету в банку и разворачиваюсь лицом к нему. Не хочу больше на корабли пялиться, хочу смотреть в глаза. — Ты знаешь, как все было. — Ага, мне чертовски повезло, что ты запал на одного уебка. — Ничего не знаю, я запал на будущего героя Тигардена. Пошли отсюда. — Ты же хотел про Траяна порассуждать. — Что-то пошло не так. Где-то на моменте про мои дырки. Никола ржет и позволяет вытолкнуть себя с балкона. Мы добираемся до ближайшей гостевой палаты, от которой у меня в кармане ключ-карта. Я дышу лихорадочно, не хочу больше неба, войны и думать, что утро не наступит. Хочу здесь, сейчас и его. Никола захлопывает дверь, но свет не включает. Единственное освещение — тусклая полоска от аварийной лампы, пробивающаяся из-под двери, но мы оба не смотрим туда. Мы смотрим друг на друга. В полумраке лицо Николы кажется высеченным из камня — жесткие скулы, глаза, в которых нет спокойствия, только голод и привычный насмешливый огонек. Потом он шагает ко мне, я двигаюсь навстречу. Мы сталкиваемся грудь в грудь, это не нежность, это удар, какой был, когда мы дрались, а потом он впечатал меня в стену. Но теперь между нами нет раздирающей душу в клочья ярости, нет безумного надрыва и болезненного недопонимания. Есть только тела, горячие даже сквозь слои одежды, и дыхание, которое уже смешалось в одно общее. — Скажи мне “нет”, — Никола требует, выдыхая мне в губы. — И ты остановишься? — Угу, — он кивает обстоятельно и при этом глаз не спускает с моего рта, словно там магнит для его взгляда. Я не продолжаю тупой треп, хватаю его за затылок и притягиваю к себе. Целую грубо, почти больно, кусаю нижнюю губу, провожу языком по сжатым зубам, и он открывается, впуская меня. Его рот — горький вкус табака и какая-то отчаянная влажность, и я всасываюсь в него так, будто это в последний раз. Кто знает, может, так и есть. Никола мычит мне в рот, и звук разносится по всему моему телу, от макушки до пальцев ног. Он кладет руки мне на поясницу, впивается пальцами в куртку, сжимает и тянет. Я помогаю, перехватываю и выпутываюсь, бросаю куда-то в темноту, он в этот момент проворачивает то же самое со своей. И вот мы в одних футболках, снова вжимаемся друг в друга, тремся через тонкий хлопок, и это почти так же хорошо, как кожа к коже. Почти. Но недостаточно. Никола разворачивает нас, я прижимаюсь спиной к стене, он наваливается сверху. Втирается бедрами в мои, от соприкосновения его твердого горячего члена я воспламеняюсь изнутри так, что кажется, будто кожа сейчас плавиться начнет. — Хочешь меня сейчас? — я толкаюсь бедрами навстречу, дыхание тут же сбивается, у меня стоит уже колом. — Всего. Как ты любишь. Я не знаю, выдержу ли, после того, как сильно у нас все было совсем недавно. Но сейчас, когда корабли Траяна рвутся к нам, когда за окном гремят взрывы, а все разговоры про свидания, якоря и любовь — всего лишь набор бессмысленных успокаивающих звуков — мне плевать. Плевать, если честно, уже на все. Никола замирает на секунду, в его глазах мелькает что-то, очень похожее, на шок, но тут же пропадает, и он усмехается, криво и опасно. — Хочу ли я отыметь тебя всего? — он берет меня за подбородок жестко и запрокидывает мою голову. — Втрахать в эту стену так, чтобы медсестры слышали? — Да. Хочешь? — я провожу языком по губам, смотрю на него из-под ресниц. Он не отвечает. Сжимает край моей футболки и стягивает ее через голову одним резким движением. Я тут же проворачиваю то же самое с ним, и мы влипаем друг в друга обратно, встречаемся кожей, горячей и влажной от испарины. — Я хочу, — он вминает меня в стену, трется грудью о мою, и я выгибаюсь, потому что это остро и неожиданно приятно. — Хочу выебать тебя так, чтобы ты через неделю помнил, как я тебя имел. Хочу кончить в тебя. На тебя. Залить тебя так, чтоб весь был мой. Он целует мою шею, кусает, всасывает кожу, наверняка оставляя следы. Я запрокидываю голову, давая ему доступ, и не сдерживаю стон. — Сделай, — я вцепляюсь ему в волосы, заставляю смотреть себе в глаза и говорю громко и четко. — Трахни меня. Кончи на меня. На лицо мне кончи. Чтоб я глаза открыть не мог. Мне посрать, как это будет выглядеть и как выглядит само то, что я это произношу вслух. В нашу возможно последнюю ночь на земле на все мне посрать, я хочу только, чтобы он делал со мной все, что способен придумать. Чтобы это было последним, что я запомню до того, как Траян подчинит нас и тоже начнет “придумывать”. Никола набрасывается на мои губы с рыком, ловит мой стон — животный какой-то звук, потому что от мыслей о том, что он сделает со мной, у меня в трусах уже мокро, и это бесит, потому что я хочу чувствовать его — его кожу, его пальцы, не джинсы, не слои ткани, его. — Сделай, — я повторяю, когда он отрывается от губ, снова сдвигаясь на мою шею. — Никола… — Я слышал. Выебать тебя, чтоб ходить не мог. Сделать, что хочу. — Да. — Не, — он вдруг поднимает голову и смотрит мне в глаза. — Я не собираюсь делать тебе больно только потому, что тебе стояк в башку ударил. — Да бля! — я толкаюсь бедрами в него сильнее, наши члены трутся друг о друга так, что это почти болезненно — слишком много одежды, слишком мало контакта. — Нас, может, уже не будет к утру, и ты хочешь, и я хочу, сделай. Сейчас сделай. — Я хочу, — его улыбка становится опасной. — И я буду. Завтра. И послезавтра. И через неделю. Но не сейчас. — Да почему?! — мой голос срывается во что-то жалобное, мне хочется врезать ему за этот отказ едва ли не больше, чем ощутить его член в себе. Долбанный стояк, зажатый со всех сторон джинсами, горит и пульсирует в унисон с искрами ярости, которые наверняка мерцают сейчас у меня в глазах. — Потому что завтра будет, Йован, — он усмехается. — И мы пойдем с тобой в тир, а потом в бар. А потом я выебу тебя так, что ты имя свое забудешь, будешь только мое помнить. Но сейчас ты пахнешь страхом. А я тащусь, когда ты пахнешь мной. Я открываю рот, чтобы возмутиться — и закрываю. Он прав. Я хочу его безумно, но действительно боюсь, что завтра не будет. А он не боится. И я ему верю. — Ладно, — я вздыхаю. — Как знаешь. Но если я в ближайшие полчаса не кончу, у тебя самого завтра не будет. Никола смеется хрипло и затыкает меня поцелуем. На этот раз менее отчаянным и более глубоким, я пытаюсь сдержать стон, потому что в коридоре кто-то ходит, а он ловит мой звук, и его дыхание сбивается окончательно. Он втирается бедрами в мой пах так сильно, что я чувствую каждую косточку в спине от того, как он вжимает меня в твердую стену. Но этого мне мало, и это совершенно невыносимо. — Сними, — я мычу, закусывая нижнюю губу. — Быстро. Сними уже, пока я все не порвал к херам. Он усмехается, но подчиняется. Отходит на шаг, расстегивает джинсы. Не спешит, напротив, делает это медленно, почти демонстративно, глядя мне в глаза. Ширинка поддается с хрустом, он стягивает джинсы вместе с трусами, ткань уже липкая и тяжелая, он течет по мне не меньше, чем я по нему, но как-то умудряется себя сдерживать. Я смотрю на его член, темный, набухший, с мокрой от смазки головкой, и сглатываю. Потому что он красивый. Потому что я хочу его так, что сводит зубы. — Теперь ты, — говорит Никола. Я снимаю свои джинсы сам — быстро, дрожащими пальцами, потому что терпеть больше нет сил. Член выскакивает наружу, вжимается в живот, и я успеваю углядеть тень самодовольной улыбки на губах Николы. Он отталкивает ногой мои соскользнувшие на пол штаны и снова втирается в меня, вминается всем телом, твердыми сосками, кубиками живота, цепкими пальцами. Потом мы снова двигаемся одновременно, отлаженной, тренированной командой — секунда, и я хватаюсь за его плечи, другая — и он усаживает меня на тумбочку, предварительно стряхнув на пол россыпь блистеров с таблетками. Разводит коленом мои бедра в стороны и трется о член членом, теперь без тряпок, идеально. Снова берет за подбородок, выверенным движением поворачивает голову так, чтобы дотягиваться до вены на шее. Укус вырывает из меня резкий, неожиданный стон: больно, по-хорошему, по-настоящему, никогда не замечал, что у него такие острые клыки. Я вцепляюсь в его волосы, удерживаю его там, Никола глухо стонет мне в кожу. Потом отрывается на секунду, отстраняется совсем на чуть-чуть, достаточно для того, чтобы заглянуть мне в лицо, но по-прежнему прижимается опасно близко. И возвращается снова, впиваясь губами в очередной сантиметр моей шеи, и кожа пульсирует, когда он прихватывает ее зубами и отпускает. “Пьет меня”, проносится в мозгу и тут же стекает в пах острым возбуждением. Я откидываю голову назад, упираюсь затылком в стену, распахиваю ноги шире и выгибаюсь. Черт, почему такая банальная штука так сильно, оказывается, заводит?.. Его член скользит по моему, без одежды все совсем по-другому ощущается. Я толкаюсь бедрами вперед, моя головка упирается ему в живот, проезжается, оставляя дорожку из смазки. Он трется медленно, почти лениво, но я улетаю почти сразу, потому что каждый миллиметр его кожи, каждая вена, каждая дрожь ощущаются так остро, будто мы одно целое. — Быстрее, — я командую. — Вежливо попроси, — усмехается он. — Быстрее, блядь. Он хмыкает, подчиняется. Сжимает оба наших члена в кулаке, притискивает друг к другу, двигается рваными рывками. Я цепляюсь за его предплечье, пытаясь подвинуться еще ближе, он стонет мне в плечо, кусает кожу, оставляя влажный след. — Так люблю, когда ты такой, — бормочет тихо. — Какой? — Мокрый. Заведенный. И рулишь. — Заткнись, — я смотрю на него сверху вниз, тумбочка дает это преимущество, и я собираюсь им пользоваться, и внутри разливается что-то темное и жадное. Он способен убивать голыми руками. Способен быть чистой силой, не принимающей сопротивления и возражений. И этими же руками он сейчас делает то, что я приказываю, и дрожит от звука моего голоса. — И продолжай. Он кивает, его зрачки расширены так, что радужки не видно, и ускоряется. Теперь его кулак ходит вдоль наших стволов с влажным, чавкающим звуком, мы оба течем, как ненормальные. Каждое его движение отдает искрами где-то в основании позвоночника, я едва держусь, чтобы в голос не орать. — Так лучше? — Никола шепчет мне в ухо непринужденно, но я знаю, что он сам уже на грани. И меня ведет от желания так, что я почти перестаю соображать, и в то же время точечно испытываю потребность управлять им, потому что это разжигает жар внутри меня до каких-то немыслимых температур, сметает все другие мысли к херам. — Остановись, — я выдыхаю. Никола замирает, его кулак сжимает нас, но двигаться перестает. В его глазах промелькивает удивление, тут же сметенное нетерпением и голодом. Но он ждет. — Возьми в рот, — я прошу. Хочу еще попросить сменить позу и, черт, поверхность, но боюсь сбить это неистовое напряжение, от которого нам обоим так охуенно. Никола не раздумывает. Наклоняется и проводит языком по всей длине моего члена, и от этого влажного, горячего прикосновения я хватаюсь за его волосы, чтобы не упасть, и ахаю на длинном выдохе. Я еще не кончил даже, а мне уже хочется повторить. — Еще, — я шепчу. Он не торопится, не берет сразу в рот, водит языком по головке, по стволу, потом вообще перемещается на мой живот, стирая смесь нашей общей смазки. Я чувствую его дыхание на своей коже, и это так же охуительно, как если бы он меня ртом трахал. — Возьми уже, ну, сука, возьми, — я бормочу. — Не заткнешься — я кончу прямо сейчас, — Никола усмехается и, не дожидаясь реакции, берет мой член в рот. Я завожу протяжный стон, пока горло не перехватывает спазмом. Все тело горит, пот льется, пальцы, вцепившиеся в край тумбы, дергаются нервно. Я чувствую, как его рот опускается на меня — медленно, почти небрежно, будто у него полно времени и никуда не надо спешить. Губы плотно обхватывают головку, язык проводит по уздечке, и у меня темнеет в глазах. Я вцепляюсь в его волосы свободной рукой, второй все еще держусь за край тумбы, потому что кажется, что если отпущу — свалюсь. Никола берет глубже. Не спеша, с каким-то пьяным наслаждением проталкивает член в рот, пока головка не упирается в небо. Потом еще глубже, пока я не чувствую, как он давится — но не останавливается, просто сглатывает, пропуская меня дальше, в горло. — Твою мать… — я выдыхаю чужим голосом. Он поднимает глаза на меня — мутные, затуманенные, с расширенными до предела зрачками — и все внутри меня переворачивается от этого взгляда. Он сосет мне так, будто пытается проглотить меня целиком, сделать частью себя. А потом его свободная рука ложится на мою мошонку — тяжелую, набухшую, мокрую от смазки и пота. Он массирует ее медленно, перекатывая пальцами яйца, и от этого мне становится одновременно легче и хуже, потому что напряжение разливается по всему низу живота горячей волной. Его пальцы скользят выше. По корню моего члена, по лобку, по животу — оставляя за собой липкую дорожку. Я дергаюсь, когда он дотягивается до моего соска — твердого еще после того, как он весь терся о меня, болезненно чувствительного — и сжимает его между пальцами, слегка тянет, крутит. — Блядь… — я запрокидываю голову, ударяюсь затылком о стену, но боли не чувствую, только это — его рот на моем члене, его пальцы на моем соске, его глаза, которые не отпускают ни на секунду. Пытаюсь взять себя в руки. Скомандовать что-то — “не спеши”, или “быстрее”, или “стой” — уже не важно. Но из горла вырывается только то, что звучит скорее как мольба. — Пожалуйста… Никола усмехается — насколько вообще можно усмехаться с членом во рту. Я чувствую вибрацию, и от этого все внутренности скручивает в тугой узел. Он начинает двигаться — глубже, быстрее, проводя носом по моему животу, сглатывая на каждом толчке. — Подожди, — выдыхаю я, и это звучит как "не останавливайся, блядь, ни в коем случае". Он останавливается. Поднимает голову, вынимает член изо рта медленно, с каким-то неприличным, влажным звуком. Слюна тянется от его губ к моей головке, и он смахивает ее тыльной стороной ладони, глядя на меня тяжело, победно. — Что, командовать уже не можешь? — он усмехается. — Могу, — я выдавливаю из себя, но голос дрожит, и мы оба это слышим. — Ага, — он наклоняется, коротко целует меня в висок. — Сейчас додрочу, и просто кончим. Без команд. Хорошо? Я киваю. Потому что сил спорить нет. Потому что я хочу того, что он обещает. Он снова сжимает оба члена в кулаке, теперь они абсолютно мокрые — от слюны, от смазки, от всего, что успело натечь за эти минуты. Он водит рукой вдоль стволов, прижимая их друг к другу, и я слышу каждый влажный звук, чувствую, как его головка скользит по моей. — Так охуенно, — шепчет он мне в губы. — Как будто мы уже внутри друг друга. Я не отвечаю. Потому что каждое его движение вышибает из меня воздух. Потому что свои собственные звуки я слышу будто со стороны, и они возбуждают нещадно. Потому что он водит кулаком ритмично, меняя темп, сжимая нас сильнее на головках, будто выдавливая сперму из наших членов, и от этого напряжение скручивается — до треска, до скрежета в зубах, до точки, за которой нет “еще чуть-чуть”, есть только “да, прямо сейчас!”. — Кончай, — шепчет Никола. — Нет… я… — я пытаюсь держаться, не знаю зачем, просто по инерции. — Сейчас, — он повторяет тихо. — Давай. И я прогибаюсь с первым спазмом. Сперма бьет ему в кулак, член пульсирует, и каждое сокращение выносит из меня новую порцию, и это длится и длится, я никак не могу остановиться. Никола кончает следом, его член дергается у моего, горячая жидкость покрывает нас обоих, смешивается с моей, стекает по его пальцам, по моему животу. Он стонет глухо и сдавленно, утыкается лбом мне в плечо. И мы замираем так — мокрые, грязные, дышащие так, словно кросс пробежали. Я чувствую, как сперма медленно течет по моему члену на яйца, капает на тумбу. В комнате остро пахнет сексом. — Как будто неделю не трахались, — выдыхает Никола мне в шею. — Ага, — я усмехаюсь, и смех тут же переходит во что-то похожее на всхлип, потому что тело все еще дрожит. — Сука… это было… — Я знаю, — он поднимает голову, смотрит на меня, в его глазах — тепло, с которым ни на кого он больше не смотрит. — А завтра будет лучше. — Лучше? — я приподнимаю бровь. — Уверен? — Уверен, — он целует меня мягко, я чувствую на его губах свой собственный вкус. — Выебу тебя по-настоящему. Только найдем, где кости кинуть. — Обещаешь? — Обещаю. Я откидываю голову, упираясь затылком в стену, и лениво наблюдаю, как он ищет салфетки, вынимает несколько штук и кидает мне остальную пачку. Ловлю, вытираюсь, движения до сих пор тяжелые, заторможенные. Когда я заканчиваю, Никола уже одевается и подходит к окну. Я смотрю ему в спину, на то, что видно из-за его плеча, я не бросал туда взгляд, пока мы были заняты друг другом, а теперь вижу — корабли все взлетают и приземляются. Взлетают и приземляются. И мысли возвращаются к нашему разговору, который я прервал. — Если это так работает… — я произношу задумчиво. — Что взаимность якоря не обязательна, только его существование… То на чем у Траяна все завязано? — В душе не ебу, — Никола пожимает плечами. — Ненависть? Он тебя то сломать, то поиметь пытается, а ты все держишься. Бесишь его наверняка. — Да, — я киваю. — Это точно что-то деструктивное. И вызывает в нем другие чувства, не как у тебя. Нехотя нашариваю одежду, принимаюсь натягивать джинсы, а в голове все вертятся и вертятся эти мысли. — Если наши догадки верны, он был помешан на своей абсолютной силе. На власти. На том, как все его боятся и подчиняются ему. — Никола смотрит на меня сосредоточенно. — Что, если в какой-то момент это перестало работать? Мы выбили у него якорь, и решение сменить его на меня было не осознанным? А спонтанным, как у тебя? Он просто искал, за что зацепиться — и нашел. Значит, я вызываю у него схожие чувства с теми, что давал ему предыдущий якорь… — Бля, постоянные “чувства к тебе” и мудила в одном предложении вызывают у меня желание пойти и кому-нибудь въебать, — Никола усмехается нервно. — Это точно не те чувства, — я качаю головой. — Но если мы поймем, какие они — мы сможем сделать так, чтобы я перестал их у него вызывать. Сломать его якорь. В глазах Николы — живой интерес и что-то, похожее на надежду. — Но это если отталкиваться от того, как все у тебя, — я тру подбородок, погружаясь в мысли. — Нужно обсудить с Миодрагом, он наверняка лучше понимает, как вообще работает якорь… И упускаю момент, когда настроение в палате меняется. — Какое слово во фразе “держим язык за зубами” тебе не понятно, Йован? — Никола спрашивает жестко. — Скажи, я растолкую. — Я не собирался рассказывать ему… — А то он такой тупой и поверит, что ты все эти вопросы задаешь из любознательности. От его твердого голоса, полностью исключающего саму возможность вариантов, во мне тут же закипает — не злость, нет. Отчаяние. — Ему тоже не доверяешь? Он столько уже сделал… — Кто-то сдал наш дом, Йован, — перебивает Никола. — И Срджан теперь там, за стеной, подыхает. И знаешь, что самое хуевое? — Что? — Что этот кто-то не знал, что ты якорь. Но знал, что может сделать Траян. Этот кто-то со спокойной душой решил, что нас можно отправить на смерть. Или на что-то хуже смерти. И пока я не выясню, кто эта сука — да, я не доверяю никому. Я открываю рот, чтобы возразить — и закрываю. Потому что он прав. Кто-то сдал нас жестокому ублюдку, зная, что нас не пощадят. Кто-то, кто может быть кем угодно. И даже если завтра будет новый день — мы не можем спать спокойно, зная, что этот кто-то ошивается где-то поблизости. — Я не хочу рисковать, — Никола мое замешательство трактует в сторону протеста. И напрягается тут же, словно удара ждет. — Думаешь, можно как-то по-другому? — Мне не нравится думать обо всех так, — я произношу тихо. — Не нравится параноить. Но еще меньше мне нравится, когда взрывают мой дом. И стреляют в моих родных. Поэтому когда найдем суку — не убивай его сразу, я в глаза сперва посмотреть хочу. Он смотрит на меня секунду, другую. Потом делает шаг и останавливается вплотную. Решительно жесткий в тусклом освещении, смертельно опасный. — Хорошо, — он говорит просто. И я не знаю, что хорошо. “Хорошо, мы найдем тварь и разделаем ее”, “хорошо, ты посмотришь ей в глаза”, “хорошо, что ты не споришь” или все сразу. Но то, что призвано устрашать всех остальных, действует на меня как опиум, и в коридор я выхожу следом за ним уже абсолютно спокойным. И вижу, что красная лампа над реанимацией больше не горит. А молодой врач стоит, прислонившись спиной к двери, и смотрит на респиратор в своих трясущихся руках. — Как он? — я спрашиваю тут же. — Ожоги удалось минимизировать до десяти процентов от площади тела, — доктор говорит четко, как по учебнику. — Дальше — реабилитация. Пока что он в медикаментозном сне, к вечеру попробуем его разбудить. Я почти ничего не слышу, в голове долбится только примитивное “Жив-жив-жив!”. И надо бы сказать спасибо человеку, который самоотверженно спасал Срджана, хотя мог бы спрятаться в убежище, как другие. Но я ничего из себя выдавить не могу, боюсь, что если попытаюсь, выйдет только радостный вой на высоких частотах. — Круто, док! — Никола кивает, и я слышу в его голосе облегчение, которое он пытается спрятать за привычной бравадой. — Он мужик сильный. Дальше выкарабкается. Врач кивает устало, поправляет маску и уходит, шаркая негнущимися ногами по полу. Я смотрю ему вслед, потом перевожу взгляд на дверь реанимации, за которой теперь не смерть, а просто тяжелый, медикаментозный сон. — Нужно Миреле сказать. — Успеется, — Никола кивает в сторону ее палаты. — Не фиг ее дергать, пусть поспит. Завтра будет пиздец из радостных обнимашек. Я хочу возразить — кажется, что новость о том, что Срджан жив, не терпит отлагательств, что Мирела должна узнать это прямо сейчас, сию секунду. Но потом смотрю на закрытую дверь и понимаю: Никола прав. Она и так уже прошла через ад этой ночи, которая никак не заканчивается. Пусть хотя бы несколько часов не знает ничего — ни хорошего, ни плохого. — Ладно, — выдыхаю. — Пошли тогда… Я не успеваю договорить. Сначала повисает тишина. Такая, что закладывает уши. А потом накрывает шумом. Не взрывами, нет — другим шумом, живым, человеческим, нарастающим, как волна. Голоса. Женские, мужские, срывающиеся на крик, на смех, на рыдания. — Отступил! — кто-то орет в конце коридора. — Траян отступил! Мы выиграли! Я смотрю на Николу. Он смотрит на меня. Недоверие в его глазах за секунду сменяется каким-то особенным светом. — Слышишь? — он спрашивает. — Да. — Что я говорил? — Что будет утро. — Во-от. Шум становится громче. Из других палат, из сестринской, откуда-то с лестницы: люди выходят, переглядываются и улыбаются. Кто-то плачет. Кто-то обнимается прямо в коридоре. И мы стоим посреди этого внезапного, почти нереального праздника, и я чувствую, как внутри меня — там, где с самой ночи сидел холод — начинает разливаться что-то теплое. Траян отступил. Мы выиграли. Не всю войну. Один-единственный бой. Но выиграли. Джордже сделал это. Ясин сделал это. Все они — те, кто был на орбите, кто был в штабе, кто рисковал собой, кто не спал эту ночь — сделали это. И я. Я ничего не сделал. Я сидел в больнице. Подставлял свое плечо Миреле, как носовой платок. Трахался с Николой на тумбочке с таблетками. Грузился. Смеялся. Боялся. Но сейчас, когда этот шум — голоса, крики, смех, звуки жизни, которая продолжается — заполняет коридор, я не чувствую вины. Не чувствую, что должен был быть там, вместе со всеми. Я чувствую только радость. Грязную, усталую, почти истеричную, но такую настоящую. *** В штабе царит гул. И я не узнаю это место. Еще вчера здесь было тихо, напряженно, люди говорили шепотом и смотрели на карты с ужасом. Сейчас все смеются, разговаривают в голос, обнимаются, кто-то еще рыдает, кто-то хлопает по спинам, кто-то уже открывает бутылки. Пахнет кофе, потом и, кажется, шампанским — какой-то оптимист, похоже, припас заранее. Ясин стоит у экрана центрального радара, на котором уже нет красных точек — только синие, наши, поредевшие, но уцелевшие. Он улыбается. Впервые за долгое время — не дежурная улыбка, не политическая, настоящая. Миодраг сидит в кресле, на его футболке цвета хаки на этот раз нет никаких животных. Он выглядит измотанным, но довольным, сразу выцепляет меня взглядом и кивает, тоже улыбаясь. Эмиль с Виорелом что-то спокойно обсуждают возле одной из голографических карт, Дорин сидит в углу, глядя на свои руки, как человек, до сих пор не осознавший, что его реальность выстояла перед лицом экзистенциальной угрозы. А в центре всего этого я вижу Джордже. Он сидит на стуле перед терминалом связи с кораблями, согнувшись, уперев локти в колени и закрыв лицо руками. Его футболка прилипла к спине, волосы растрепанные, тоже влажные. И в праздновании он не участвует, просто сидит и дышит, как будто марафон только что осилил и едва выжил после него. Кайлер сидит рядом с ним, тоже осунувшийся и бледный, не говорит ничего. Я иду сразу к ним. — Джордже, — говорю тихо. Он поднимает на меня усталые, красные глаза. — Йован, бля… — он выдыхает. Я обнимаю его тут же, крепко, и он не сопротивляется: прижимается, утыкается лицом мне в плечо, и я чувствую, как дрожит его тело, будто внутри него разряжается то напряжение, которое держалось там все эти часы. — Ты это сделал, — я говорю тихо. — Уделал его. — Он вернется, — бормочет он мне в плечо. — Придумает еще что-нибудь и припрется обратно. — Но не сегодня, — я покачиваю головой. — Сегодня ты с ним справился. Ты такой молодец. Я так, блядь, тобой горжусь! Мы молчим несколько секунд, а потом Джордже отстраняется, вытирает лицо тыльной стороной ладони и смотрит на меня уже более осознанно. — Как Срджан? — он спрашивает. — Будет жить. И поправится. Джордже закрывает глаза на секунду, кивает и смотрит на Кайлера. — Мы победили сегодня, — он говорит. — Мы победили, блядь. Кайлер просто молча протягивает руку и накрывает его ладонь, сцепляя пальцы. Ясин отходит от экрана, поворачивается ко всем, и в его глазах — та самая усталая, но искренняя радость человека, который делал ставку на свою способность вести войну и не прогадал. — Мы выиграли первый бой, — он говорит громко, перекрывая гул. — Траян отступил. Но это только начало. Сейчас — передышка. Нужно просчитать, какие будут его следующие шаги. Через несколько часов собираем совет, мы должны подготовиться к тому, что нас ждет дальше. — Охуенная идея, — Никола подает голос из-за моей спины. — Можно еще вынести на совет то, что кто-то сдал адрес нашего домика Траяну, — он заканчивает с кривой усмешкой. — И нас пытались устранить. Накануне атаки. Напряжение врезается в толпу, будто ножом разрезает праздничную атмосферу. Ясин перестает улыбаться, смотрит на Николу остро, и его челюсть заметно напрягается. — Я понимаю твои эмоции, Никола… — Мои эмоции, император, — Никола перебивает мягко, почти ласково, но я слышу сталь, которая сочится из каждого его слова, — в том, что мой дом взорвали, моего друга чуть не убили, и все это случилось за пару часов до того, как Траян напал. И я несколько в ахуе. А кто бы не был, да? — Мы разберемся, — Ясин начинает твердо, но Никола не дает ему договорить. — Конечно, разберемся, — он улыбается, и эта улыбка не предвещает ничего хорошего. — Вот на совете и предлагаю начать разбираться. Кому было выгодно, чтоб я сдох. Или Йован. Или Джордже. Или все мы разом. Уж не знаю, на каких бумажках у тебя был записан мой адресок, но он, видимо, уплыл не туда, и вот с этим да, надо бы разобраться, император, и поскорее. Ясин молчит секунду, другую. Потом произносит — спокойно, но с нажимом: — Я разберусь. Обещаю. — Конечно, — Никола кивает, и его улыбка становится еще шире. Он не верит. Ни единому слову. В тишине, которая повисает в комнате, Миодраг поднимается с кресла. Я смотрю на него и вижу, как он пытается сохранять непринужденность, но что-то в его расслабленном до этого лице меняется, становится жестче. — Ты кого-то конкретного подозреваешь? — он спрашивает. Никола поворачивается к нему, смотрит пристально. — Да, — он отрезает. — Всех. Миодраг замирает на секунду. Потом усмехается натянуто. — И меня тоже? — Всех, — Никола повторяет то же слово тем же безжалостным тоном. Миодраг меняется в лице. Я вижу, как тускнеют его глаза, как он мгновенно убирает эту фальшивую усмешку и выглядит так, будто его ударили — не по лицу, по чему-то более важному. Никола даже не смотрит на него. Он поворачивается к Ясину: — На совет мы придем. Когда отдохнем. — Я могу предложить место, где вы могли бы пока устроиться, — говорит Ясин в попытке сгладить все, вернуть контроль. — И усилить охрану… — Не сильно помогла нам в прошлый раз твоя охрана, — Никола перебивает. — Сами справимся. Он разворачивается и уходит, не оглядываясь. А я остаюсь в центре комнаты, под взглядами всех, кто там находится. Ясин изучает меня, в его глазах не гнев, что-то другое. Разочарование? Осторожность? Миодраг тоже на меня смотрит, и в его взгляде теперь нет той теплоты, что была минуту назад, на его лице какая-то горькая усмешка. Виорел следит за мной неотрывно, словно я сейчас пистолет вытащу и примусь палить по всем, но его лицо — непроницаемая маска. Даже Эмиль, который определенно считает, что уж его-то наши разборки никак не касаются, смотрит напряженно. Они все ждут, что я скажу. Что я сделаю шаг навстречу к ним и извинюсь за Николу. Что объясню, почему все так и что на самом деле мы не подозреваем кого-то из них. Я не делаю ничего. Потому что я с ним. В этом — абсолютно. Кто-то из этих людей — или тот, кого здесь нет — сдал нас Траяну, чтобы он нас замочил. И пока я не узнаю, кто это был, я не скажу ни слова ни в чью защиту. — Пошли, нужно поспать, — я смотрю на Джордже и говорю ровно. — Еще раз всех поздравляю. И увидимся на совете. Джордже смотрит на меня устало, пропускает Кайлера перед собой, во взгляде, который тот бросает на меня, читается отчетливое “Не парься”. Они идут к двери, я двигаю следом, не оборачиваясь. Но спиной я чувствую взгляды. И догадываюсь, что все думают: что Никола ведет себя как параноик, что разрушает команду в разгар войны, не доверяя никому, а я просто слепо иду за ним. Но я не слепо. Я знаю, что он прав. Потому что кто-то хотел, чтобы мы умерли. И пока угроза не обезврежена, я об этом не забуду.