No pasarán!

— Дурдом какой-то, — я вздыхаю, переворачиваясь на спину. Кровать жесткая и маленькая, пахнет пылью и немного плесенью, и мы с Кайлером без конца толкаем друг друга, пытаясь устроиться на ней хоть с минимальным удобством. Потому что это не наша кровать. И не наша квартира. Мы в квартире некоего Станковича, который сторчался много лет назад. Так сказал Никола, когда ломал дверь. И раньше меня бы такое вторжение в чужую частную собственность как минимум удивило бы, если б не возмутило. А сейчас — похер. Никола дрыхнет на пробитом диване в гостиной, Йован поставил растяжки возле подходов, которые сложно контролировать, а теперь делает бомбы на кухне. Нам с Кайлером дали занять единственную комнату со словами “героям положен приличный отдых”, но отдохнуть по-человечески на этой крошечной койке нереально. Наверное, Станкович был очень мелким, раз спал тут. Впрочем, даже если бы кровать была королевских размеров и с чистейшими простынями, я не смог бы сейчас уснуть. В голове все уже стихло, и пульта управления бомбами я больше перед глазами не вижу, но никакого спокойствия и в помине нет. Я стрелял. Активировал критическое оружие. Уничтожил тридцать два корабля Траяна. А кто-то сдал наш адрес Траяну, и стреляли в меня. Кто-то, кто, возможно, смотрит мне в глаза и улыбается. Или кто-то, кого я и в глаза-то никогда не видел. И если второе — значит, Ясин и сам не в безопасности, у него в штабе крыса, и это плохо, это пиздец как плохо. — Я не думаю, что это Ясин, — я говорю задумчиво. — Зачем ему избавляться от союзников накануне войны? Нет мотива. — Если покопаться, мотив можно найти у каждого, — Кайлер бормочет сонно. И я понимаю, что надо бы отвять от него, все то время, что я находился в симуляции, он вряд ли нормально спал, и сейчас его на глазах вырубает. Но не могу заткнуться. — И какой тогда мотив у Ясина? Кайлер долго молчит, я думаю, уже и не ответит, срубило его окончательно. Но он зевает и говорит тихо: — Якорь. Если “Геминиус” рассказала ему про Йована, он мог сам и организовать это, не Траян. Заполучил бы рычаг давления на Траяна, отсрочил бы атаку. — Но… там и я бы погиб. Оружие… — Он вытащил бы бота и управлял бы оружием сам, — Кайлер говорит спокойно. — Ты мыслишь очень цинично, — я замечаю. — Я мыслю как человек, однажды сдавший всех лидеров сопротивления ради одного тебя. А у Ясина вместо тебя — Тигарден. Если в своей голове он увидит, чем жертва несколькими людьми поможет спасти весь Тигарден — он способен на нее. Я замираю, обдумывая его слова. Определенная логика в них есть, хотя мне и не хочется думать, что все настолько ужасно. Но нужно собраться уже и прямо спросить “Геминиус”, выкладывала ли она что-то Ясину, что вообще он может знать. — Ты серьезно думаешь?.. — Нет, я не думаю, — вздыхает Кайлер. — Я думаю, он ни при чем. Просто говорю, что мотив можно найти у всех. Я хочу спросить, а какие мотивы он может придумать Миодрагу с Виорелом. Или еще кому-то, кто был в штабе, кто мог выяснить каким-то образом этот пресловутый адрес и сдать его Траяну. Кому-то, кто помогал мне на Глизе, возвращал меня оттуда… Или же надеялся, что я оттуда никогда не вернусь… — Кайлер… — я зову. Но он не отвечает. Я лежу тихо, слушаю его ровное дыхание. Оно становится медленнее, спокойнее, и я понимаю, что он отключился. Просто вырубился посреди разговора, потому что больше не в силах держаться. Смотрю в полумраке на его лицо, расслабленное, без настороженности, которая в последнее время словно въелась в его черты. Он выглядит моложе. Уязвимее. И у меня встает. Блядь. Серьезно? Сейчас? Посреди всего этого дерьма, когда мы едва не погибли, когда я только что уничтожил тридцать два корабля с живыми людьми внутри, когда кто-то из своих хотел меня укокошить — у меня встает на моего спящего парня, который даже не в курсе, что происходит? Я закусываю губу. Пытаюсь думать о чем-то другом — о тактике, о Траяне, о бомбах, о чем угодно. Член даже не думает опадать. Наоборот, пульсирует в такт сердцу, упираясь в ткань трусов так, что это ощущается очень болезненно. Я осторожно выбираюсь из кровати. Кайлер даже не шевелится, только вздыхает во сне и подтягивает колени к груди, занимая освободившееся пространство. Я натягиваю штаны и выхожу в коридор. На кухне горит тусклый свет, когда мы пришли, сразу обнаружили, что единственная лампа перегорела, но видимо, пока я пытался поспать, где-то откопали и вкрутили новую. Йован все сидит за столом, перед ним — россыпь деталей, какие-то провода, пластиковые корпуса. Я смотрю, как двигаются его пальцы, быстро и уверенно, он это делал уже не один десяток раз. Рядом с ним стоит стаканчик с пюре быстрого приготовления. Никола сидит напротив на старом табурете, поджав под себя ногу, и смотрит на Йована с детским каким-то восторгом, словно тот не бомбы делает, а превращает камни в золото простым касанием пальцев. — Готово, — Йован откладывает очередное изделие в сторону, поднимает голову, замечает меня. — Чего не спишь? — Не могу, — я подхожу к столу, сажусь на свободный табурет. — Кайлер вырубился. А я никак. — Есть хочешь? — он не задает лишних вопросов. — Да. Он кивает на столешницу за своей спиной, там я нахожу еще одну порцию этой дешевой дряни в пластиковом стаканчике. Заливаю кипятком из чайника, жду минуту, потом сажусь обратно. — Где он вообще научился их клепать? — Никола спрашивает у меня, кивая на Йована, который в этот момент осторожно укладывает очередную порцию взрывчатки в пластиковый корпус. Я собираюсь пошутить про кружок юного пиротехника имени Горана Ристича, но Йован поднимает на меня взгляд, удивительно спокойный, но от него язык тут же прилипает к небу. — Чему только не научишься, пока готовишь революцию, — он говорит без пафоса и возвращается к бомбе. Взгляд Николы становится еще теплее и восхищеннее. Я тоже смотрю на Йована и думаю. О том, какая ж тяжелая у него, блядь, жизнь. Революция эта сраная: в двадцать лет — возраст, в котором я думал только о кодах, клубах и бабах, он собирал взрывчатку и рисковал башкой. Тюрьма, из которой он вернулся совершенно разбитым. Траян этот ебучий. И новые бомбы. И я. Я вечно проблем подкидываю. То Кайлер, то “Геминиус”, то “пошли свергать империю”, то амнезия, то “давай стрелять по Траяну”. А он не жалуется никогда. Ни на что. Не говорит, что заебался. Просто делает. Отвожу взгляд, потому что горло сдавливает внезапно, и спрашиваю, чтобы хоть что-нибудь сказать: — Что теперь? Что Траян дальше будет делать? — Кто ж знает? — усмехается Никола. — Может, перегруппируется, — произносит Йован, не отрываясь от своей работы. — Может, через день ударит. Может, через час. Или придумает, чем нас еще напрячь, чтоб сами себя жрать начали. — Оптимистично, — я усмехаюсь. — Реалистично, — Никола так и пялится на руки Йована. — А идей поконкретнее у тебя нет? — Есть, — Йован говорит сразу. — Но сперва послушаю, что умные люди на совете скажут. Я ковыряюсь вилкой в стакане, пытаюсь прожевать очередной комок дешевых углеводов и собственных мыслей. — А мы что теперь будем делать? — спрашиваю. — Проснется Кайлер — навестим Срджана, — отвечает Йован. — По одному теперь никуда не ходим. — А это зачем? — я киваю на уже готовые бомбы. — Пригодятся, — глубокомысленно выдает Никола. Я замолкаю опять. Сижу и думаю о том, какой жопой все обернулось. Мне казалось, у нас сплоченная команда, и Траян — единственная в этой ситуации действительно страшная вещь. Единственный враг. А теперь мы сидим на кухне в квартире какого-то покойного торчка, готовим бомбы и не доверяем никому. — Кайлер сказал, это может быть и Ясин, — сам не верю, что произношу это вслух. Йован поднимает голову, Никола тоже переводит взгляд на меня. — Что, если “Геминиус” ему разболтала, у него может быть мотив. — Взять меня живым? — Йован уточняет почти равнодушно. — А вас зачем убивать? Я об этом не успел еще подумать, но Никола вдруг усмехается и заявляет: — Потому что с живыми нами хера с два он тебя возьмет, — и добавляет негромко, без насмешки, как-то очень по-настоящему. — Красавчик сечет фишку. И я вдруг ловлю себя на том, что хочу задать вопрос, который волновал меня всегда, еще с тех пор, как мы в Тюрьме все вчетвером были. Почему Кайлер — красавчик? Но спросить мне не дает резкий стрекот дверного звонка. — Бля, и тут нашли, — вздыхает Никола, достает пистолет из-за пояса и идет открывать дверь. И когда возвращается, все в нем меняется. Минуту назад он сидел тут и казался мне по-семейному расслабленным, а теперь похож на настороженного хищника с холодными, цепкими глазами. За его спиной я вижу Виорела. — Вас было не сложно найти, — он осматривает крохотное помещение, быстро скользит взглядом по столу с бомбами, по стаканчику в моих руках. — Мы и не прячемся, — бросает Никола, прислоняясь к столешнице за спиной Йована и скрещивая руки на груди. — Чего пришел, чемпион? В его голосе нет грубости, но вся вежливость в нем кажется опасной. Виорел не отвечает, просто подходит к столу и кладет на свободное от бомб пространство шприц. Знакомый мне. Однажды такое вещество колол себе Кайлер, когда мы не знали, можем ли ему доверять после Тюрьмы. И Никола, когда мы думали, что он может не помнить ключевую информацию. — Ясин бы не предложил, — Виорел говорит ровно. — Он начал внутреннее расследование из-за утечки информации. Но я подумал, это может прояснить некоторые моменты гораздо быстрее. Никола отталкивается от столешницы, шагает к столу и берет шприц. Взвешивает в руке, рассматривает и улыбается. — Император правильно делает, что не предлагает. Это ведь так некрасиво — подозревать своих же людей… — его голос становится ниже, темнее, и он не договаривает. Просто смотрит на Виорела с загадочной полуулыбкой, от которой лично мне становится жутко. — Но мы с тобой — не императоры, да, чемпион? Виорел в лице не меняется. Переводит взгляд на Йована, будто намекая, что не давал согласия на смену у нас лидера. — Что он делал с тобой в плену? — Йован откидывается на спинку стула и спрашивает тихо. — Вколи — и все узнаешь. Йован делает вид, что не слышал эту фразу. — Ты его брат. Ты предал его. Переметнулся. И он так просто отпустил тебя, потому что захотел устроить для меня очередной мозгодробительный цирк с этим обменом. Что он делал, пока ты был в плену? Виорел молчит, и я вдруг угадываю ход его мыслей за секунду до того, как он его озвучивает. И меня пронизывает холодным напряжением. — А чего он хотел от тебя? Зачем вообще был цирк с обменом? Стаканчик едва не схлопывается, до того сильно я его сжимаю. — Так мастерски уходишь от неудобных вопросов, чемпион, — замечает Никола, продолжая перекатывать шприц в ладони. — Без этой штуки не интересно тебе разговаривать, да? Или ты пришел нас подопрашивать? Дальнейшее происходит так быстро, что я не успеваю даже пискнуть. Только глаза распахиваю от жути, глядя, как тонкая игла стремительно исчезает в мышце Николы, как срабатывает поршень, и он закатывает глаза, изображая блаженство, которого совершенно точно не бывает от этой сыворотки. Ебанат больной. Уголки рта Виорела дергаются в подобии улыбки. На лице Йована не проскальзывает ни тени эмоции, хотя вот мне заорать хочется. Никола выдаст же сейчас все, расколется, как миленький. Блядь, бля-ядь! — Охуенная наркота, всегда хотел попробовать, — Никола открывает глаза и усмехается. — Ну давай, спрашивай, чего тебе там интересно? Я смотрю на него и очкую, дико, до тошноты. Виорел пришел сюда с готовностью доказать, что он не предатель, а Никола устраивает эту демонстрацию уверенности в себе, чтобы что? Хочет посмотреть, какие вопросы будет задавать Виорел? Думает, это как-то выдаст его? Но не проще было бы реально допросить его под сывороткой, как он сам и предложил? Потому что теперь… Внутри у меня все дрожит, и мне хочется молиться, чтобы он знал, что делает, потому что иначе пиздец ведь… — Зачем Траян устроил цирк с обменом? Зачем забрал Йована? Виорел улыбается шире, смотрит на Николу, как на одного из своих соперников на арене перед тем, как начинает разделывать их под орех. Никола проводит ладонью по лицу, будто стряхивая морок, потом вздыхает глубоко и тоже улыбается. Йован не двигается, не меняет положения тела, не моргает даже, хотя и не выглядит при этом напряженным. — Он забрал Йована, чтобы играть, — начинает Никола, ни один мускул на его лице не выдает того, что он борется с собой, пытаясь что-то скрыть. — В игру “разъеби дружную команду”. И играет в нее успешно. Вот — мы. Допрашиваем друг друга. До пыток пока не дошли, и то счастье. Виорел цепко сканирует глазами каждое микродвижение на лице Николы, каждое изменение его интонации. — И все? — он спрашивает. — А ты надеялся на что-то погрязнее? — усмехается Никола. На несколько секунд в кухне становится абсолютно тихо. — Он смеялся, — наконец произносит Виорел. — Смеялся мне в лицо. Бил — и смеялся. Он не был в ярости, ему было весело. Йован медленно откладывает очередную бомбу в сторону. Спрашивает негромко, почти задумчиво, но в этой задумчивости — ледяное спокойствие снайпера: — Ты помнишь, как он смеялся. А что он говорил до того, как начал бить? Иногда слова перед ударом важнее самого удара. Виорел смотрит на Йована долго. — Он утверждал, что мы все проиграем в тот момент, когда он получит тебя, — он говорит наконец. — И я хочу знать. Почему он говорил именно это. Напряжение внутри меня становится таким плотным, что я никакой частью тела пошевелить не могу. И как дышать, кажется, забыл. На волоске. Все висит на волоске. — Потому что это убьет меня, — Никола отвечает просто. — Убьет щеночка. Император тоже сразу просядет, он вцепился в Йована, как в свою “палочку-выручалочку” с первой же встречи. И ты сам… Он шагает вперед решительно и останавливается в паре сантиметров от Виорела, сознательно наплевав на такой пустяк, как личное пространство. Виорел застывает, не пытаясь отодвинуться, смотрит прямо ему в глаза. — Не хотел бы, чтобы он попал к Траяну, не так ли? — продолжает Никола, насмешливость в его глазах очень напоминает ярость. — Потому что считаешь его ценным. Очень ценным. Незаменимым. Таким, кого точно не стоило бы убивать. Или уже нет? — Думаешь, утечка — моих рук дело? — Виорел хмыкает. — Ты мне расскажи. Ты ведь с этого и начал. — Ты истратил сыворотку. — Без этой шняги расскажи. Или ты только с ней честный? Несколько секунд Виорел просто стоит, не двигаясь, в этом колышущемся от искр, возникающих при столкновении одной железной воли с другой, воздухе. А потом отступает на шаг и поворачивается к Йовану. — Я ничего не знаю про утечку. Никола тоже отходит, снова проводит рукой по лицу, словно проверяя, все ли на месте, и вдруг начинает беззвучно смеяться, прикрывая рот ладонью. Виорел бросает на него беглый взгляд и продолжает, не обращая внимания: — В плену… он допрашивал меня. Хотел понять, почему я выбрал быть здесь, а не остаться с ним. — И что ты ответил? — спрашивает Йован. Уголок рта Виорела дергается, но улыбка выходит не насмешливая, скорее, горькая. — Про это я, пожалуй, без сыворотки не расскажу. Никола усмехается в голос. — Стесняешься? Или осторожничаешь? — он качает с головой. — Пришел, понимаешь ли, с предложением, а сам… — Я пришел развеять подозрения, — Виорел поворачивается к нему. — А не душу на блюдечке выкладывать. — Но видишь, какое дело, — Никола прижимает руки к груди в театральном жесте. — Мы бы и рады думать, что он не перевербовал тебя в плену и ты все еще на нашей стороне. Но не выходит пока. Потому что ты пришел сюда на допрос. Но по-настоящему честен тут пока только я. Я нервно усмехаюсь внутренне от того, с какой легкостью Николе удается пиздеть под сывороткой. Он мелет все подряд и выглядит при этом так, словно каждое слово — чистейшая правда, вырванная из глубин подсознания. И это значит, что секрет Йована в безопасности. По крайней мере, пока. — Ты очень нам помог, — продолжает Никола как ни в чем не бывало. — Но ты предал Траяна. А он ведь тебе доверял столько лет. Думал, ты его жопу прикрываешь. Так что есть вероятность, что ты и Ясина можешь предать, если поймешь, что так для тебя выгоднее. Вот какие у меня мысли, чемпион. Ну давай, опровергни. Виорел смотрит на него без вызова, только с тяжелой какой-то решимостью. Потом снова переводит взгляд на Йована, и что-то меняется в его лице, становится жестче. Или мягче. Я не понимаю. — Я не предал его, я выбрал, — он говорит. — Есть разница. — В чем разница? — хмыкает Никола. — О, ты знаешь, в чем, — Виорел поворачивается к нему медленно, делает шаг, улыбаясь задумчиво. — Знаешь, какие мысли бывают, когда выбираешь не исполнять приказ. Не причинять боли больше необходимого. И не убивать, когда сказано четко — “не жалей”. Знаешь ведь? Никакой новой настороженности на лице Николы не появляется, он вообще не меняет выражения, но впервые не спешит отвечать. А Виорел продолжает, снова переводя взгляд на Йована: — Есть момент, — он добавляет тише, словно не собирался этого говорить. — Когда понимаешь, что все, что ты делал раньше, перестает иметь значение. Что приказ — это просто слова. И они больше не значат ничего. На секунду воздух словно еще плотнее становится. И я не понимаю, о чем он говорит, но, кажется, это только я не понимаю. Потому что Йован молчит, но не отводит взгляд. А Никола склоняет голову, будто разглядывая Виорела заново, и в уголке его рта появляется едва заметная усмешка. — И когда ты добровольно выбираешь, чьим оружием быть — не для покоя, не из привычки, не для системы, а потому что считаешь, что так правильно — мало что уже способно развернуть тебя обратно, не так ли? — Виорел снова поворачивается к нему, сам теперь подходит на опасно близкое расстояние. — Боль, пытки, угрозы — не больше, чем фоновый шум, когда ты выбрал. И ты знаешь, как это. Ты точно знаешь. Напряжение — как одна-единственная струна, вибрирующая тонким звуком. Никола не отвечает сразу, не пытается отодвинуться, смотрит прямо в глаза Виорелу пристально, словно примеряя его слова на себя. Или кого-то еще. — Ага. Красиво говоришь, чемпион, — он выдает наконец. — Прям так и хочется поверить. Если забыть, что за все время ты не ответил ни на один прямой вопрос. Виорел не реагирует, только на секунду сжимает челюсть сильнее, чем нужно, Никола улыбается едва заметно. И мне кажется, что-то сейчас взорвется, и это точно будет не одна из бомб на столе. И в этот момент на кухню заходит Кайлер. Взлохмаченный, в смятой в гармошку футболке. Он трет глаза, щурясь от тусклого света лампы. — Я один тут спал, что ли? — он выдает и тут же переводит взгляд на шприц, валяющийся на краю стола. Потом на Николу. На меня. Снова на Николу. — Это?.. — Она самая, красавчик, — усмехается Никола, мигом расслабляясь и отступая. — Вколол себе, чтобы болтать с чемпионом было интереснее. Душевнее так, знаешь ли. Кайлер смотрит на Виорела, потом опять на меня, в его взгляде промелькивает паника, которую он тут же старательно давит. — И как оно? — он спрашивает ровным тоном. — Охуенно, — заявляет Никола. — Башка гудит, конечно. Зато кайф сразу такой… честный. Он поворачивается к Виорелу и вдруг становится совершенно серьезным. — Но все, поболтали и хватит. Тебе пора, чемпион. — Мы не закончили… — Мы закончили. У нас планы. — Я могу подождать. — Сказал же — не надо, чемпион, — Никола отрезает, его улыбка теперь та, что ясно дает понять — спорить бесполезно. — Доверие ты не вернул, но и не проебал окончательно, на том и разойдемся. До совета. Если понадобимся — ты знаешь, что найти нас не сложно. Виорел смотрит на него секунду, другую, потом по очереди нас всех оглядывает и кивает резко. — Как скажете. — Осторожно, там растяжки, но ты уже видел, да, — непринужденно бросает Никола, выпроваживая его за дверь. И только когда возвращается в кухню, я наконец вдыхаю как следует. И меня тут же накрывает: — Ты ебанат конченый! Самое время хуями с ним мериться! А если б ты выдал?! — я начинаю, сжимая кулаки крепко, и поворачиваюсь к Йовану. — Ты что, ничего не скажешь?! На секунду на лице Йована промелькивает испуг — видимо, он не ожидал от меня такой яростной реакции, и я вообще-то не понимаю, почему. В следующую он смотрит на Николу, на короткий миг замирает и вдруг начинает ржать. — Серьезно?! Какого хера, бля, Йован?! Никола тоже стоит и лыбится, глядя на него с каким-то зашкаливающим восторгом. Кайлер проходит к плите, ставит на конфорку уже успевший остыть чайник и наконец говорит то, что умеривает мой праведный гнев. — У него устойчивость к этой штуке. Я делаю вдох. Еще один. Устойчивость. К сыворотке. Организм, приобретающий иммунитет ко всему, что в него однажды попадает. Точно же. — Да? — я все равно уточняю, глядя на Николу. Тот кивает. — Но чемпиону не обязательно знать, что мне ее уже кололи. Йован отодвигается на стуле, роняет голову на руки, не переставая трястись от смеха. — Дебилы, — я качаю головой. — Так до инфаркта довести можно! — Кто виноват, что ты тупой? — Никола пожимает плечами. — Иди нахер, а? — я выплевываю, но потом добавляю спокойнее. — Мы ему верим? — Как минимум, он жопу рвет, чтобы мы ему верили, — Никола говорит твердо. — И уж не знаю, зачем это ему. Пусть император разбирается. Йован, хорош ржать, пожри уже, нам в больничку пора и на совет этот сраный. Йован только издает какой-то хрюкающий звук и стучит ладонью по столу. Кайлер тоже смеется, забавно жмурясь. Никола улыбается довольно. И глядя на них, я не знаю, что чувствовать. Я пересрал знатно, мы из дерьма никак голову высунуть не можем. Мы пережили атаку, в которой я сносил вражеские корабли, и кое-как уцелели, когда кто-то дал отмашку уничтожить лично нас. Но они не сдаются. И даже находят в себе силы увидеть веселье посреди кромешного ада. И наверное, это что-то да значит. Как минимум, то, что мы еще живые. И я улыбаюсь тоже.