No pasarán!

— …поэтому нам нужно атаковать. Использовать наше преимущество, пока он сидит на таком же совете и думает, что ему дальше делать. Высокий мужчина с густыми седыми усами затихает, оглядывая всех присутствующих грозным взглядом. Вукан Слишкович, один из министров прошлого императора, последний год проторчавший в одной из гостевых резиденций, благополучно забытый, а теперь, когда настали отчаянные времена и про него вспомнили, старающийся доказать свою полезность и вовлеченность. Мудила воинственный, я помечаю мысленно. И опасный. Потому что таким, как он, всегда нужно доказать, что они еще что-то могут. Любой ценой. — Или он именно этого и ждет, — парирует другой мужчина, опрятный блондин, и судя по совсем молодому возрасту, вундеркинд из команды президента Илича. — Хочет выманить нас, заставить раскрыться, оттянуть ресурсы. Нужно ждать, реагировать только на следующий его шаг. Янко Лавич, я вспоминаю. Мудила осторожный, ставлю очередную галочку мысленно. Тоже опасный, но по-другому. Такой скорее сдаст город, чем рискнет проиграть. — Мы потеряем драгоценное время, — настаивает Слишкович. — Но не потеряем ресурсы, — отрезает Лавич. — Вопрос не только в ресурсах, — вдруг вмешивается женщина в темном костюме, до этого молча листавшая какие-то данные на голографическом экране. — Если мы сейчас двинем флот, у нас просядут линии снабжения на внутренних кольцах. У Траяна уже были кампании, где он выжигал именно логистику, а не фронт. Я машинально отмечаю: Милена Ковач. Бывший стратег по тыловому обеспечению. Не дура. Совсем не дура. Я невольно присматриваюсь внимательнее. Говорит спокойно, без попытки перекричать, уверена в себе. Ориентируется на цифры, не на мнения. Она бы выжила дольше остальных. — Он не станет бить по логистике сразу, — возражает кто-то с другого конца стола, сухой мужчина с ввалившимися щеками. — Это слишком очевидно. Он сначала проверит нашу реакцию на давление. Психологическое давление. А вот этот, кажется, Радован Петрович. Теоретик. Никогда не воевал, но книжек прочитал столько, что ими можно убить. И я сдерживаю усмешку. Почти попал. Но “почти” — это и есть разница между живым человеком и мертвым. — Вы все смотрите не туда, — неожиданно раздается еще один голос, спокойный, ровный. — Траян не выбирает между стратегиями, он их комбинирует. Создает иллюзию предсказуемости, а потом ломает ее. Если мы будем пытаться угадать, какой из вариантов он выберет — мы уже проиграли. Я перевожу взгляд. Марко Живкович. Старый офицер, списанный после ранения. Седой, с прямой спиной, несмотря на протез вместо ноги. Он не повышает голос, ему не нужно. И вот он — самый опасный. Думает. Видит чуть дальше остальных. И все же… Никто из них не знает Траяна. — Тогда что вы предлагаете? — резко спрашивает Слишкович. — Не играть в его игру, — спокойно отвечает Живкович. — Укрепляться и ждать, пока он допустит ошибку. Я мысленно усмехаюсь. Ошибку. Траян. Ну-ну. И они продолжают лаяться, а я быстро перестаю слушать, потому что самые громкие идеи действительно нелепые: наше преимущество — в критическом оружии, которым мы потрепали малую часть флота Траяна, а наш собственный флот, даже если и атакует внезапно, большой угрозы для него не представляет. Но они обсуждают версию с ответным ударом всерьез, хотя это больше похоже на дебаты идейных соперников, пытающихся выслужиться перед императором, чем на реальное обсуждение ситуации. Но я не лезу. Хотя… не все из них идиоты. Некоторые даже очень хорошо понимают, как ведется война. Милена просчитывает наперед. Живкович видит то, что другие не видят. Радован понимает, что враг — это гораздо больше, чем просто армия. И каждый из них в отдельности опасен. Но вместе — бесполезны. Потому что они ищут логику. А Траян — он не про логику, он про контроль. Я рассматриваю остальных, Ясин собрал всех, кто хоть сколько-нибудь разбирается в военных делах, и теперь они упорно меряются своими познаниями в психологии войны, хотя у большинства из них из боевого опыта — только подготовка к провалившейся так-то революции и несколько кампаний по поддержке дальних союзников. Но даже у тех, у кого опыт есть — он не про это. Не про такого врага. Никто. Никто из них не имел дела с настоящей экзистенциальной угрозой, и поэтому все их доводы и домыслы — пустой треп. Я откидываюсь на спинку стула, краем уха слушая очередную однотипную речь кого-то из экспертов. — Мы должны учитывать его политические цели, — продолжает Милена. — Он не просто хочет уничтожить нас. Ему нужно показать остальным системам, что сопротивление бессмысленно. Вот это ближе. Но все равно не туда. Я перевожу взгляд в потолок и считаю трещины на штукатурке. Их семь. Если считать с той, что у окна, но она почти уже на стене. Ясин слушает всех задумчиво, но взгляд его устремлен в одну точку. Виорел опять что-то рисует. Миодраг колупается в планшете, периодически изображая полную вовлеченность. Никола в какой-то момент незаметно двигает ко мне листок бумаги, я отрываюсь от трещин, смотрю туда. Сверху размашистым почерком выведено “Противоречивость”, Никола любит слова, от которых у нормальных людей башка болит. Под ним в столбик уже подписано “Речь”, “Вор”, “Спорт”, “Черт” и неожиданное “Противосвет”. Я смотрю на него, приподняв бровь, Никола улыбается незамутненно, явно предлагая мне продолжить. Я беру ручку, недолго думая вписываю “Твой” и пихаю листок обратно. Никола вчитывается, хмурится и смотрит на меня с красноречивым “Там нет такого слова”. Я пожимаю плечами, мол, пофиг. Никола улыбается расслабленно, дописывает слово, двигает листок ко мне, теперь там “портрет”. Я сосредоточенно складываю буквы, тоже хочу удивить его чем-нибудь сложным, но встряхиваюсь, когда Ясин обращается ко мне: — А ты что думаешь, Йован? И все тоже оборачиваются тут же, я ловлю на себе изучающие взгляды, каждый в этом кабинете определенно считает, что вот их высказанные предположения точно умнее того, что может выродить никому не известный мужик. Ну да. Сейчас посмотрим. — Я думаю, — я откидываюсь на спинку стула, машинально дописывая на листке “острие”. — Первым делом он ударит по союзникам. Или по тем, кого ты можешь позвать себе в союзники. Изолирует нас. Лишит возможности пополнить ресурсы. Позвать на помощь. Даже просто сбежать. Сразу же вписываю в столбик “ответ”. И в этот момент я почти физически чувствую, как у половины из них внутри что-то щелкает. Они понимают. Но поздно. — Поэтому я говорю, нужно бить первыми, — оживляется Слишкович. — У него тысячи кораблей, — замечает Виорел, впервые с начала совета показывая, что все-таки вслушивался в то, что предлагают эти эксперты. — Мы можем обороняться за счет критического оружия, но встречная атака бессмысленна. — Хорошо, — Ясин продолжает смотреть на меня неотрывно. — Он изолирует нас. И что дальше? — Дальше, — я записываю “творчество”, — он атакует. Но он уже понял, что нахрапом нас не взять, и ему не нравится терять корабли. Поэтому он будеть бить по-другому. Точечно, — я не глядя двигаю листок Николе, краем глаза вижу, как он вчитывается в мое словотворчество с улыбкой. — Разбудит своих спящих агентов и будет бить — по ключевым фигурам. По гражданским объектам. По всему, что может подорвать нашу волю к сопротивлению. Где-то сбоку я слышу тихий вдох. Кто-то из них это уже просчитывал, но не решился сказать. Потому что это звучит слишком плохо. Все затихают. Кто-то смотрит на меня, как на пророка, кто-то явно подбирает аргументы, чтобы начать спор, но не торопится с этим, ожидая реакции императора. Взгляд Ясина снова становится расфокусированным на короткое мгновение, потом он кивает, жмет на кнопку передатчика и произносит тихо, но твердо: — Усилить охрану больниц, школ, космопортов и транспортных узлов. — Кстати, о спящих агентах и ключевых фигурах, — Никола откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди и смотрит на Ясина с внезапно проснувшимся интересом к происходящему. На листке остается написанным слово “против”, и я не знаю, это окончательный вариант, или он хотел что-то еще дописать. — Как движется твое расследование, император? Ясин замирает на секунду. Потом переводит взгляд на Слишковича, на Лавича, на остальных аналитиков, которые все еще сидят с озадаченным видом, не понимая, должны ли они оставаться или уже могут испариться. — Всем спасибо, — Ясин кивает в сторону двери. — Мы продолжим позже. Советники расходятся быстро, почти бесшумно, будто только и ждали этого слова. Слишкович бросает на меня нечитаемый взгляд, Лавич вежливо улыбается на прощание. Милена задерживается на долю секунды дольше остальных, будто хочет что-то сказать, но передумывает. Живкович уходит последним, на ходу быстро и цепко взглянув сначала на Ясина, потом на Николу, как будто делает пометку. Дверь закрывается, и в комнате остаемся только мы. Охрана снаружи, судя по приглушенным шагам, отходит подальше от двери. — Я допрашиваю уцелевших нападавших, — говорит Ясин устало, потирая переносицу. — Тех, кого вы не убили. Двоих. Пока это не дало никакого результата. Они молчат. Я отмечаю про себя: усталость у него не показная. Значит, либо правда ничего не добился, либо добился чего-то такого, что сам пока не переварил. — Или не знают, — Никола бросает лениво. — Не дали им знать. Чтобы даже под пытками не спалились. — Мы не пытаем, — Ясин отвечает сухо. — Конечно, — Никола произносит с невинным видом. — Мы же цивилизованная империя, не то, что прежняя. Но сейчас война, и это, по-моему, как раз тот случай, когда можно не бояться, что кто-то нечаянно умрет на допросе. Я невольно морщусь: он давит специально, проверяет границы. И, кажется, надеется, что кто-то сорвется первым. Миодраг хмыкает, не отрывая взгляда от планшета. — Это называется “не выдержали стресса”. Очень популярный диагноз. Ясин переводит на него строгий взгляд. — У тебя есть, что сказать по делу? — Есть, — Миодраг поднимает голову. — Если бы это были профи, мы бы вообще никого не взяли живыми. Раз взяли — это расходники. Ничего они не знают. И вот это звучит слишком уж разумно, как будто он не допускает даже мысли, что может ошибаться. — Да, ты не тех допрашиваешь, — Никола подается вперед, его голос звучит спокойно, но я чувствую скрытое напряжение. — Или не всех. Я вздыхаю. Началось. Миодраг закатывает глаза и вздыхает устало. — Ты заебал параноить. Серьезно. Как минимум, ни у кого из присутствующих мотива убивать вас нет. Никола поворачивается к нему медленно. Его лицо не меняется, но взгляд становится тяжелым, как свинец. — Мотив может быть у каждого, — он произносит тихо, почти невесомо, но от этого голоса у меня мороз по коже. — Даже у того, кто пожертвовал матерью. И это уже, наверное, слишком. И я, конечно, понимаю Николу, ему было гораздо легче, когда никто никем еще не жертвовал и ни в чем не признавался. И ситуация, раз за разом вынуждающая его чувствовать себя до конца дней обязанным и испытывать своеобразную “вину выжившего”, хотя он ни о чем подобном не просил — это как подпаленный фитиль, из-за которого ему все сложнее держать себя в руках. И все-таки это слишком. Миодраг не взрывается, просто смотрит на Николу долго. — Ты сейчас либо очень смелый, либо очень тупой, — он говорит спокойно. — Я еще не решил. — Решай, — Никола кивает. — Только учти, я не подъебываю и не шучу. И мне вот прям очень хочется, чтобы это оказался не ты. Я моргаю и разжимаю кулаки, которые не знаю, когда сжал. Отлично, драки бессмертных, похоже, сегодня не будет, и то счастье. — Так возьми и просто перестань ебать мозги себе и всем, — Миодраг пожимает плечами. — Не могу, — Никола смотрит прямо. — Их привели на мой порог. И мне немного не до нежных чувств сейчас, уж прости. Миодраг открывает рот, чтобы еще что-то ответить, но Ясин вмешивается раньше. — Хорошо, — он спрашивает холодно. — Говоришь, мотив у каждого? А у меня какой, по-твоему, мотив? — Критическое оружие, — Никола пожимает плечами, но говорит без веселья. — Любишь войнушку, решил поиграть в нее в полной мере. Я наблюдаю за Ясином. Он выслушивает внимательно и ни один мускул на его лице не дергается. — Смело, — он кивает. — Хоть и не логично. — Да похуй, — Никола улыбается криво. — Логика — это у выживальщиков в твоих книжках. А мы тут живьем воюем. Я невольно усмехаюсь и тут же гашу это, не время. Ясин смотрит на Николу несколько секунд, растягивающихся в вечность. Потом улыбается, и вот эта улыбка мне не нравится. — Я точно так же могу сказать, — он произносит медленно, — что это был ты. Решил устранить моего аналитика и моего генерала накануне войны. — Чтобы что? — мгновенно отзывается Никола. — Чтобы потом самому их заменить? Я, конечно, талантливый, но не настолько универсальный. — Чтобы посеять панику, — Ясин не повышает голос. — Разрушить доверие внутри команды. Ослабить нас до первого удара. — А, то есть ты уже допускаешь, что нас можно ослабить изнутри, — Никола кивает. — Прогресс. — Я допускаю все варианты, — отвечает Ясин. — В отличие от тебя. — Я тоже допускаю все, — парирует Никола. — И не боюсь их озвучивать. В отличие от тебя. — Потому что я не устраиваю цирк на военном совете, — отрезает Ясин. — А зря, — Никола откидывается на спинку стула. — Иногда цирк — лучший способ понять, кто клоун, а у кого нож за спиной. Виорел, до этого следивший за их перепалкой молча, вдруг тихо смеется, и Никола переводит взгляд на него. — Пока что клоун тут ты, — Виорел поясняет. — Я клоун с опытом выживания, — Никола не обижается. — Редкая специализация, знаешь ли. — Так все же, — Ясин перетягивает внимание обратно на себя, — я назвал твой мотив. Убрать ценных людей, устроить грызню внутри команды. Что скажешь на это? Никола замирает, я почти физически ощущаю, как он начинает закипать. — Осторожнее, император… — он начинает тихо. Виорел продолжает усмехаться. Миодраг стучит пальцами по экрану планшета, выражение его лица отчетливо кричит “Вы все здесь ебнулись!”. Воздух вокруг Николы нагревается до критических температур. А я думаю, что Ясин знает же прекрасно, что Никола не может убить меня, не поставив под удар себя. И если он так запросто обвиняет — возможно… кто-то из тех уцелевших бойцов, которых он допрашивал, уже сознался, что приказа убивать меня не было? Меня прошивает холодом осознания. Хотя это может быть и просто совпадением. Так или иначе, нужно прекратить это, увести разговор в менее опасное русло. — Хватит, — я обращаюсь в первую очередь к Николе, но взгляды всех тут же устремляются ко мне. — Если мы так и будем собачиться, Траян победит, даже не высаживая десант. — Для этого кое-кому нужно перестать называть предателями всех подряд, — как бы между прочим замечает Миодраг. — Для этого кое-кому нужно поднапрячься и найти утечку скорее, — Никола отвечает едко, не спуская глаз с Ясина, встает и бросает мне. — Пошли. Я поднимаюсь, засовываю в карман исписанный листок и иду за ним, но на полпути к двери останавливаюсь и поворачиваюсь к Ясину. — Свою охрану тоже усиль, ты цель номер один для него. — А твой брат? — он кивает и спрашивает. И об этом я тоже уже думал. Теперь, когда куча людей знает, что Джордже управляет критическим оружием, вопрос непродолжительного времени, когда об этом узнает Траян. — О своем брате я позабочусь, — я говорю и выхожу за дверь. Никола дожидается меня на улице у выхода с наполовину выкуренной сигаретой. — Тебе не кажется, что ты жестишь? — я останавливаюсь напротив него. — Мне не нравится, что у нас больше нет дома, а ты с этим поясом смертника ходишь, — он кивает на мою куртку, в каждом кармане которой лежит по бомбе. — Пусть роет лучше. — Ты кого-то конкретного подозреваешь? Только не говори “всех”, передо мной-то можешь не выделываться. — Я никого конкретного не подозреваю, — он затягивается в последний раз и протягивает сигарету мне. — Но заметил, например, что тут стало очень много людей чемпиона. — Полезных людей чемпиона, — я поправляю. — Полезных, — Никола соглашается. — Но это не отменяет того, что все они с Глизе. Больше он ничего не говорит, только осматривает окрестности цепким взглядом, будто выискивая, где могут засесть в засаде агенты Траяна. Я докуриваю неторопливо, тоже думая о том, как мы влипли. Обстановка гораздо хуже, чем та, что была половину моей жизни, пока я воевал против империи, тогда за моментами пиздеца хотя бы шли короткие передышки. Мы могли неделями просто валяться на диванах в берлоге и что-нибудь лениво планировать. Или резаться в гейм-диски. Оттягиваться в клубах, слушать музыку и знать, что в дом никто не придет, потому что он надежно спрятан от имперских ищеек. И тогда я казался себе сильнее. А сейчас передышек нет. Сейчас война даже за то, чтобы просто продолжать дышать. И нет никакой уверенности, что мы вообще выстоим. Просто трепыхаться — это уже привычка. И мы только в самом начале пути, выигран только первый бой — а все вокруг уже давит так, что как только не расплющило нас еще? — Они не готовы все, — я говорю, разглядывая тлеющий кончик сигареты. — Ясин собрал их, а они сидят, хуями меряются, и никто не представляет, как вести настоящую войну. — Хорошо, что он слушает тебя, а не их, — хмыкает Никола. — Я тоже не готов, — я поднимаю на него глаза. — К этому вообще невозможно подготовиться. Все спрашивают, что он дальше будет делать — а я не знаю. Что-то думаю, но он ведь может совсем по-другому все… — А ты и не обязан знать, — Никола перебивает жестко. — Ты не лез в аналитики. И в императоры. Это он с детства настраивался воевать. А ты — нет. И то, что мы таскаемся на его советы и ты подсказываешь ему, как не обосраться — это одолжение. Потому что душа у тебя широкая. А не потому что ты обязан. Мы в этой войне, потому что спасаем себя, Йован. Это он вызвался спасать всех, вот пусть и спасает. Сможешь быть полезен — супер, не сможешь — и похуй. Но ты не обязан быть безупречно эффективным, он тебе даже не платит. — Ты знаешь, что когда ты так пламенно говоришь, у меня встает? — А у тебя вообще падает? — Никола усмехается. — Только когда сплю, а сплю я в последнее время мало. Он задумчиво осматривает меня с ног до головы. — Боюсь, до сна еще долго. Твой мелкий теперь главная мишень, надо подхватить его из больницы. — Сперва домой поехали, — я киваю, выкидываю окурок в урну и поправляю капюшон. — Посмотрим, что уцелело. У Станковича ж даже трусов нет. Никола ржет в голос, кое-кто из прохожих оборачивается, но ему плевать. — Знаешь, это не прям проблема, — он понижает голос до полушепота, от которого у меня действительно встает все, что может вставать — от волосков на руках до члена. — Что трусов нет. После больницы я собирался затащить тебя в душ и смыть с тебя этот военный совет. А потом сделать то, что обещал недавно, и для этого тебе тоже трусы не нужны. Я делаю шаг ближе, останавливаюсь в миллиметрах от его улыбки. — У Станковича нет горячей воды. Но если у нас дома осталась хоть одна не сгоревшая ванная… — Ты ужасный человек, Йован, — он тянет восторженно. — Тебе же нравится. Никола не перестает улыбаться, когда мы сворачиваем за угол, направляясь к остановке такси. Я уже достаю передатчик, чтобы вызвать машину, но замираю. Сначала это похоже просто на звуки, наложенные на гул ветра. Потом я начинаю различать слова. — Я не врал тебе! — это голос Эмиля, жесткий, громкий, совсем не похожий на его обычное спокойствие. — Не врал, да. Просто забил, — Дорин отвечает тем же злым тоном, но в нем и еще что-то проступает, очень похожее на обиду. Или усталость. Или все сразу. — Я не забивал, я прятался. И я не знал, что ты у Траяна, Виорел сказал, ты в безопасности. — В безопасности, ага. Такая вот хуевая была безопасность. Совсем не та, что ты обещал. — Что он сделал? — А тебе не пофиг? — Не пофиг. — Десять лет было пофиг, и вдруг стало не пофиг? — Дорин смеется. — Я спрашиваю… — начинает Эмиль, но Дорин перебивает. — Когда забрали тебя, я ждал. Ждал, что ты сбежишь оттуда. Что вернешься. Заберешь меня, как обещал. А потом я перестал ждать. Но к Траяну я попросился сам. Когда еще надеялся. Когда думал, что ты у него, и возможно, ты просто не можешь сбежать. И тебе нужно помочь. Но там тебя не было. Нигде не было. И уже потом я обнаружил отметку о твоей смерти в учетной книге граждан. Сам. Никто не мне не говорил. Но ты ни разу за десять лет не попытался со мной связаться. Поэтому что там было со мной у Траяна и чего не было — не твое уже дело, Эмиль! Вали уже, куда шел, и отвянь от меня. Мы с Николой переглядываемся, он с театральным придыханием произносит одними губами “Драма!”, я говорю тихо: — Вот тебе и люди с Глизе… Эмиль долго смотрит на Дорина молча, словно собираясь все же что-то ответить. Но потом разворачивается и уходит быстрым шагом. Дорин остается стоять у стены, не плачет, просто дышит тяжело, сжимая и разжимая кулаки. — Надо подойти, — Никола изрекает глубокомысленно. — Бля, что у тебя за тяга заставлять меня всех успокаивать? — Такая у нас команда. Я плохой коп, ты — хороший, — он усмехается. — И если я с ним заговорю, он очканет сразу. — Ты с ним уже говорил, — я напоминаю. — В роботе! И это был ты. Пошли, хочу знать, как наш душка-инженер напортачил, что так его расстроил. — Нет, ты хочешь знать, ты и говори с ним… — Йован, пока ты ломаешься, он сдриснет, пошли уже, — он не ждет больше, подталкивает меня в плечо, и я нехотя двигаюсь к Дорину. Тот замечает нас не сразу, только когда мы останавливаемся в паре шагов. Поднимает голову, вздрагивает, но быстро берет себя в руки. — Я Йован, — я говорю сразу. — Брат Джордже. Настоящий, не робот. А это Никола, он был… в роботе. Дорин косится на Николу, который стоит чуть в стороне, сунув руки в карманы, с видом человека, который просто наблюдает, но не вмешивается. Потом переводит взгляд обратно на меня, и я вижу, что ему явно некомфортно. — Мы слышали, как вы повздорили, — я произношу тише. — С Эмилем. Как ты? Он вздыхает, опять косится на Николу. — Все нормально. Просто… отношения выясняли. Он определенно напряжен, и это точно не помогает завести вменяемый разговор. — Не обращай на него внимания, — говорю, чуть улыбаясь. — Он декорация. Безобидная. — Заебись, так меня еще не называли, — Никола смеется, но сразу и успокаивается. — Не ссы, техник, я не кусаюсь. Сегодня. Дорин выдавливает слабую улыбку и чуть расслабляется. — Вы не обязаны… — Ты моего брата спас, я тебе по гроб жизни обязан, — я говорю твердо. — Рассказывай, что случилось у вас. Дорин молчит несколько секунд, потом говорит, глядя куда-то в сторону, на облезлую стену здания. — Мы в детдоме были вместе с Эмилем. Десять лет назад. Он уже тогда роботов делал. И говорил, что мы свалим. Попрет у него — и свалим. Из детдома, с Глизе. Далеко куда-нибудь. Клялся. Божился. Он замолкает, сжимает пальцы в замок. — А потом его забрали. Траян всегда забирает тех, кого считает талантливым. И полезным. И он не вернулся. — И ты ждал, — я говорю тихо. — Ждал, — кивает Дорин. — Год. Два. А потом люди Траяна пришли и за мной. Он пронюхал, что я очень много в чем шарю. И я пошел к нему сам. — Пошел к нему сам, — я произношу, перемалывая мысль. Дорин кивает, не поднимая глаз. — Решил, что раз он забрал Эмиля, то Эмиль там. Что он в безопасности, просто ждет подходящего момента, чтобы сбежать. Я думал, если я буду полезным, Траян меня возьмет в резиденцию. Я увижу его. Мы сбежим вместе. Как и планировали. — Но там его не было, — говорит Никола. — Не было. И через год я нашел его имя в учетной книге граждан. Помеченное как ”погиб”. И я… — Дорин замолкает, сглатывает. — Перестал ждать. Я смотрю на его руки, сжатые в кулаки. На то, как он пытается сохранять спокойствие, но не может до конца. И вижу то, что, наверное, уже давно разглядел Никола. Человека, который был готов служить Траяну, который работал на него. Добровольно. Потому что искал того, кого потерял. — Сколько лет ты на него работал? — спрашивает Никола. Дорин поднимает голову. Смотрит на него, уже не испуганно, а устало. — Семь. Никола молчит. Я слышу, как он переваривает эту цифру. — И почему тогда ты работал на Виорела? — он спрашивает спокойно, без вызова, скорее с любопытством. — Что он тебе пообещал? Дорин усмехается — криво, безрадостно. — Ничего. Он ничего не обещал. Он сказал, что Траян убил Эмиля, и что он хочет уничтожить все, что построил Траян. И спросил, помогу ли я ему. И я помог. — Просто так? — Никола щурится. — А почему нет? — Дорин смотрит на него прямо. — Траян убил единственного человека, который был мне дорог. Я не мог убить его сам. Но мог помочь тем, кто может. Так я и сделал. Он замолкает. Смотрит на свои руки, потом на меня. Мы с Николой переглядываемся, мы оба явно думаем об одном и том же, но сейчас не время. Дорин вдруг переводит взгляд на Николу, улыбается и спрашивает почти с вызовом: — Думаешь, я вас сдал? — Думаю, ты в списке всех тех, кто мог бы, — отвечает Никола сразу. — И что, все-таки будешь кусаться? — Сегодня — нет, я ж сказал, — Никола усмехается. — Сегодня нам пора. Дорин кивает. И мы с Николой уходим. — Странно это, — Никола произносит, когда мы сворачиваем за угол, и Дорин пропадает из поля зрения. — Почему чемпион не сказал ему, что инженер жив? Он же знал. — Не странно, — я пожимаю плечами. — Если бы Дорин узнал, что Эмиль жив, он бы захотел увидеться, поговорить с ним. А Траян мог выйти на Эмиля через него. Виорел просто… берег его. — Или использовал, — Никола замечает. — И одного, и другого. Я молчу. Потому что тоже думаю об этом. Дорин не просто талантливый техник, он — человек, знающий систему Траяна изнутри. Он работал на него семь лет. А теперь работает на нас. И все это время он думал, что Эмиль мертв, а теперь узнал, что жив. И что ему врали. Достаточно ли он лоялен? У него нет причин любить Траяна. Но у него нет и причин любить нас. Он просто делал то, что считал правильным, чтобы отомстить. А теперь его месть, возможно, уже не так актуальна, потому что тот, за кого он мстил, оказался жив. И врал ему. И он чувствует себя преданным. — Ты думаешь, он мог… — начинаю я, но Никола перебивает. — Я думаю, ты хочешь его оправдать, потому что он спас твоего брата. И это нормально. Но это не отменяет фактов. — Он смотрит на меня внимательно. — Каких фактов? — Он работал на Траяна. Семь лет. — Ты считаешь, это мог быть он? Никола молчит долго. — Я считаю, — говорит он наконец, — что если это он — мы его убьем. Но не сейчас, сейчас в больницу поедем, за трусами потом уже. Я достаю передатчик, вызываю машину. Мы ждем несколько минут, и когда подъезжает беспилотное такси, садимся на заднее сиденье. В динамике автомобиля негромко играет музыка, что-то из совсем старого рока, мне всегда нравился. И я почти расслабляюсь, когда звук прерывается. “Внимание, граждане Тигардена, — голос диктора ровный, официальный, но я слышу в нем напряжение. — Траян Альбе объявил блокаду нашей планеты. Его корабли выстроились на расстоянии, которое находится вне зоны досягаемости нашего критического оружия. Наш флот не может прорвать блокаду без значительных потерь. Все рейсы с Тигардена отменяются до особого распоряжения императора. Повторяю…” Дальше я не слушаю. Никола смотрит на меня. Я смотрю на него. Мы оба думаем об одном и том же. — Как ты и сказал, — произносит Никола. — Изолирует нас. Машина едет по пустым улицам, город замер в ожидании. Люди попрятались по домам, сидят и слушают новости, которые становятся все хуже с каждым часом. Я смотрю в окно и думаю о том, что блокада — это только начало. Траян ударит. Когда мы ослабнем, когда у нас кончатся ресурсы, когда люди начнут бояться больше, чем надеяться. И хотел бы я быть умнее, и придумать, как сломить его до того, как он сломит нас. Но я не знаю. Не знаю…