No pasarán!

Злость накрывает меня, еще когда мы только подходим к дому. А когда оказываемся внутри — она расцветает пышным цветом. Дотла он не сгорел, и при должном количестве времени все по силам восстановить. Но бесит уже то, во что он превращен сейчас. Дом, который я своими руками в порядок приводил, душу в это дело вкладывал. Теперь — унылая громадина без части стен, с черными разводами копоти на потолках и запахом гари, осевшем на уцелевшей мебели. В гостиной половина вещей превратилась в пепел, другая половина — в мусор. Я останавливаюсь посреди комнаты, оглядываюсь медленно. Корабли Траяна сверху. Разруха вокруг. Диван, на котором мы с Николой в первый раз трахнулись в этом доме, теперь стоит наполовину истлевший. От полки с гейм-дисками, которые я перетащил из берлоги, остались обугленные доски и оплавленный пластик, а я так ни разу ни один из них не запустил. — Заебись, — я говорю тихо, ни к кому не обращаясь. Потому что Никола на все глянул бегло и пошел сразу в душ, ему не до сантиментов, и наши недавние планы тоже медным тазом накрылись из-за этого грядущего допроса. Допрос. Эмиль Ницэ. Возможно, виновник того, что мой дом теперь разрушен. Гнев отдается глухой пульсацией в висках. Хотя я не верю. Не потому что он мне нравится. Он был однозначно полезен, и я не вижу в его истории того самого слепого пятна, объясняющего, зачем ему проворачивать настолько сложную операцию под прикрытием, чтобы втереться в доверие, а затем предать. Но люди умеют удивлять. И он уже удивил меня тем, что напросился на допрос к Николе. Я бреду, перешагивая через обломки. В спальне почти нет копоти, дверь была закрыта, и огонь сюда не добрался. Смотрю на дурацкую лампу с треснувшей подставкой в виде рыбы, я притащил ее как-то с барахолки, Никола ржал и обзывал меня бомжарой, а мне она нравится. Забрать бы, но куда… Я не хочу торчать в клоповнике Станковича без горячей воды и с диваном, на котором спать можно только по очереди, да и то с риском протереть кожу насквозь пружинами. Я хочу обратно в свой дом. Я сажусь на кровать и просто смотрю в стену перед собой. Никола выходит из душа и сразу двигает к шкафу, перед которым он оставил раскрытую спортивную сумку. Он вынимает что-то с полок, осматривает критически, потом бросает в сумку. А я смотрю на него. На камуфляжные штаны, которые мы взяли в штабе, чтобы было во что переодеться. Серо-зеленый рисунок, карманы на бедрах, плотная ткань, которая облегает его ноги совсем не так, как его обычные потертые джинсы. По-другому. По-военному. На мне такие же, я в них еще в машине переоделся, потому что мои джинсы невыносимо воняют дымом, никогда уже не отстираются, наверное. И теперь мы выглядим, как два солдата на оккупированной, захваченной войной планете. В нашем разъебанном доме, который был единственной приятной константой в нашей разъебанной жизни. — Ты грузишься, — Никола даже не оборачивается, садится на корточки и начинает вынимать что-то с нижних полок. — Гружусь, — я не спорю. — Он наш дом сжег. — Починим, — он отвечает, продолжая копаться в шкафу. — Или новый отгрохаем. — А ты бесишься. — Я не бешусь, — он так и не поворачивается. А я знаю, что бесится. С самой больницы, с самого момента, как взяли Эмиля. За маской этого обычного “для меня”-спокойствия он прячет ярость. От того, что это может оказаться Эмиль. Или что кто-то подставил Эмиля, а значит, нас упорно водят за нос, толкая на ложный след. И его это рвет изнутри нещадно, и с каждой секундой держаться ему все труднее. — Что, если это он? — я говорю тихо. — Тогда, — Никола отвечает медленно, глубже запускает руку в шкаф, ищет что-то на ощупь, — боюсь, плохо ему будет. — Это не ответ. — А тебе нужен ответ? Или просто поболтать хочешь? — Я хочу понять, насколько ты сейчас адекватен. — Чудесно-то как, — он фыркает, продолжая рыться в шкафу, его движения становятся резче, злее. — А если это не он? — я продолжаю. — Тогда я извинюсь. — Но если это не он, значит, его кто-то подставил, и… — И мы пойдем туда и разберемся, Йован. Он оборачивается, его голос вибрирует от тихой угрозы. — Ты думаешь, я не понимаю? — он спрашивает твердо. — Я думаю, ты сейчас не думаешь вообще. Он снова отворачивается, резко, будто отрезает разговор, лезет глубже в шкаф, двигает вещи уже не так аккуратно. Что-то падает, он не поднимает. — Никола… — Да что? — он спрашивает раздраженно. Эмиль на что-то рассчитывал, настаивая, чтобы допрос проводил Никола, но прямо сейчас я сомневаюсь, что он хотел бы этого. И не знаю, хочу ли этого я. Хочу ли влиять и сдерживать, или хочу отойти в сторону, позволить урагану пронестись и посмотреть, что после него останется. И сохранность Эмиля — последний довод в череде моих сложных размышлений, которые вертятся вокруг одного. Хочет ли этого сам Никола. На самом ли деле он этого хочет? Он наконец нашаривает на нижней полке пистолет, один из любимых стволов, который мы не успели прихватить, когда убегали в спешке. Вынимает, сжимая рукоятку крепче, чем обычно. — Пойдешь на допрос с пистолетом? — я мигом забываю, что хотел сказать до этого. — Боишься, вынесу ему мозги, если почую, что он пиздит? — Никола говорит медленно, чеканя каждое слово, и с каждым же словом в его глазах разгорается пламя — то, что не греет, то, что сжигает к херам. — Не важно, что почуешь. Ты допрашиваешь головой, а не нутром, — я произношу спокойно. — Нутро громче, Йован. Сейчас — громче. Он так и водит пальцами по стволу пистолета, перебирает, будто ища в металле что-то, что успокоит. И не находит. — Ты опасен сейчас, — я произношу тихо. — Знаю, — он не поднимает глаз. — Никола. — Что? — Посмотри на меня. Он запрокидывает голову, смотрит прямо на меня. И пламя пылает, это чистая злость — на Траяна, на Эмиля, на то, что он не может просто взять и убить того, кто может оказаться как виновным, так и невиновным. На то, что должен быть расчетливым, когда внутри все требует одного — рвать, крушить, выплескивать эту безумную агрессию. Он не перестает вертеть пистолет в руках. И вдруг — медленно, очень медленно — подносит к губам. Я замираю. Он облизывает пистолет. Проводит языком от дула до затвора, неторопливо, влажно, с каким-то болезненным наслаждением. И не отрывает от меня глаз. В его взгляде отчетливо мерцает вызов. И боль. И ярость, которая ищет выход, но не находит, и он сублимирует ее в опасную, почти безумную ласку мертвого металла. У меня внутри все переворачивается. Потому что это он не соблазняет меня. Это он показывает мне, насколько он сейчас на грани — играет со смертью, с оружием, с опасностью, потому что ему нужно почувствовать что-то кроме этой глухой, давящей ярости. А потом он неспешно поворачивает пистолет в руке, наклоняет голову и проводит языком по всей длине ствола с другой стороны. Снизу вверх, от основания до края дула, не торопясь, смачно. Задерживается на несколько секунд у дульного среза, обводит его губами, будто целует. И смотрит на меня. Не отрываясь. С прищуром, от которого у меня пересыхает во рту. И в этом взгляде — не только вызов. Там — "я знаю, что ты сейчас чувствуешь". Там — "я делаю это для тебя". Там — "тебе нравится". Все-таки соблазняет. И я ловлю себя на мысли, что дышу чаще, чем должен, а в штанах тесно. Я хочу его. Сейчас, здесь, в нашем разрушенном доме, с этим бешеным блеском в глазах, со всей его сдерживаемой агрессией, которая течет по венам вместо крови. Я хочу сорвать с него эти чертовы камуфляжные штаны зубами, хочу вылизать его всего, до хрипа, до судороги, чтобы он забыл, как его зовут. И чтобы его ярость нашла наконец выход через мой рот, мои руки и мое тело. Мне хочется оказаться на месте этого пистолета, чтобы он так же провел языком по всему моему телу от шеи до члена. Жар разливается по коже, вытесняя всю тоску, все опасения и страхи, все, что вообще во мне было, остается только он. — Ты дебил, — я говорю, и голос срывается в хрип. — М-м? — Никола смотрит на меня с притворно-невинным видом. Металл напротив его губ блестит от слюны. — Суешь в рот пистолет. Ты ебанутый, Никола. — А ты злой, — он улыбается, но в этой улыбке нет ничего легкого. — Злой и красивый. — Иди на хуй. — Иди сюда. И я иду. Встаю между его ног, он все еще сидит на корточках, гляжу сверху вниз в его бешеные глаза, на пистолет, который он так и не убрал от лица. Протягиваю руку, и он отдает оружие без сопротивления. Я кидаю его на кровать, даже не глядя, куда оно упало. Потом хватаю Николу за ворот футболки и тяну на себя. Он поднимается, и я толкаю его на кровать, он падает на спину, облачко черной пыли тут же взлетает над покрывалом. Я нависаю сверху, упираясь ладонями в матрас по обе стороны от его головы, и смотрю на его мокрые после душа волосы, разметавшиеся по подушке, в горящие глаза. — Ты хочешь остыть или сгореть? — я спрашиваю тихо. — Сгореть. И остыть. — Я помогу. Я не целую его, я сразу задираю его футболку, оголяя живот и грудь, и, наклонившись, провожу языком по узору, ведущему к ключице. Никола выгибается тут же и хватает меня за плечи, удерживая. — Сильнее, — он выдыхает. И я кусаю. Не останавливаюсь, оставляю следы на его шее, на плечах, на груди. Он стонет глухо и сдавленно, будто не хочет, чтобы я слышал, как ему хорошо. Но я слышу, и это разжигает меня еще сильнее. Я спускаюсь ниже, веду языком по коже, влажно, грязно и без капли нежности. Драконы и змеи пахнут гелем для душа и чем-то его, до боли родным. Я лижу каждую впадинку, каждый миллиметр, каждую подрагивающую мышцу под чернильными линиями. Никола извивается подо мной, его пальцы в моих волосах сжимаются в кулаки. — Йован… — он выдыхает, но я пресекаю тут же: — Заткнись. И добираюсь наконец до штанов этих блядских, от которых мне башню рвет капитально, и хочется одновременно стянуть их немедленно и навсегда оставить. Как экспонат, под стеклышком. И я все же стягиваю, чудом не оторвав пуговицу, вместе с трусами, одним рывком. С секунду просто смотрю на его твердый уже член, чувствуя, как у меня самого сводит низ живота. Потом нагибаюсь и беру в рот, сразу, без предисловий. Забираю глубоко, тут же выпускаю и облизываю его так же, как минутами ранее он облизывал пистолет: веду языком медленно, с нажимом, с полным отсутствием жалости. Никола мычит, вцепляется в мои волосы, пытается то оттолкнуть, то притянуть обратно. Я работаю ртом долго, вылизываю его член от основания до головки, обвожу языком венки, сжимаю губы, опускаюсь вниз и держусь так до тех пор, пока не слышу, как у него дыхание срывается. Никола пытается мне что-то сказать, но из горла у него вырываются только хрипы, стоны и неразборчивое: — Йован… я сейчас, блядь… сейчас… Но я не останавливаюсь, беру его быстрее, жестче, мне не нужна сейчас нежность, мне нужен он — вот такой, соленый, горячий и дергающийся от каждого моего движения. Идеальный сейчас, потому что не думает ни о врагах, ни о допросах, ни о том, выживем ли мы, все его сознание — в одном месте, это место — я, и это пьянящее чувство власти у меня самого из башки вышибает все связные мысли. Он кончает с тихим, почти жалобным стоном. Я глотаю, не отрываясь, и чувствую, как его тело расслабляется, на секунду, на короткое мгновение. И все работаю языком, вылизывая его до конца. Но этого мало. Ярость ушла не до конца. Ей нужно больше. Мне тоже нужно. — Не расслабляйся, — я говорю. Он открывает глаза, смотрит на меня мутно, но с пониманием. Я передвигаюсь, ложась на спину, не обращаю внимания на копоть, которая пачкает кожу, все равно в душ тащиться потом, обоим. Никола все еще лежит на боку, тяжело дышит, мой взгляд поочередно скользит по следам моих укусов и слюны на его теле, по все еще влажному члену, который я только что выпустил изо рта, останавливается на штанах, спущенных до колен, и мне приходится прикусить губу, чтобы прямо так не спустить. — Иди уже сюда, — я зову. Он не спрашивает, не усмехается и не тупит. Он вообще никогда не тупит, когда дело касается того, что я хочу. — Ну что? — он смотрит на мои штаны, отвратительно тесные в ширинке, машинально облизывает губы, словно уже пробует мой вкус на языке. — Хочешь сгореть или остыть? Я откидываюсь на подушку, чувствуя, как мой член пульсирует, твердый до боли, и произношу, глядя ему прямо в глаза: — Хочу, чтобы ты перестал болтать, — и добавляю твердо. — Работай. Его руки ложатся на мои бедра горячей тяжестью, он стягивает мои штаны, но не спешит. Сперва ослабляет пуговицу — я слышу щелчок, потом расстегивает молнию — металлический звук нереально громкий в тишине. И когда наконец тянет ткань вниз, я уже сам едва не убивать готов. Мои бедра мокрые от пота, копоть с покрывала размазывается по коже, и плевать. Воздух касается члена, такой приятно-прохладный, что я не сдерживаю стон, хотя Никола до меня еще даже не дотронулся. — Не дразни меня, — я цежу сквозь зубы. — А если я хочу? — он наклоняется и зависает в нескольких сантиметрах от моего члена, его дыхание щекочет головку, и я выгибаюсь невольно. А он смотрит на меня с этой своей чертовой ухмылкой. Я не глядя нашариваю на кровати затерявшийся в простынях пистолет, накрываю его ладонью и говорю тихо: — Тогда это будет единственный ствол, с которым ты будешь играться в ближайшее время. — Говорю ж, злой, — Никола усмехается. — И красивый. — Боже, да заткнись ты уже… Он затыкается. И наклоняется, медленно, будто пробуя на вкус сам воздух между нами. А потом берет в рот сразу глубоко, без игры, без кокетства. Я чувствую его язык, его горло, мгновенно смыкающееся вокруг меня пульсирующим жаром, и выдыхаю сквозь зубы. — Да-а, бля. Еще. Он работает ртом жестко, жадно, с полной отдачей. Я чувствую, как он сосет, как облизывает головку, как проводит языком по всей длине. Как сглатывает, когда я упираюсь в горло. — Нравится? — я зарываюсь пальцами в его начавшие уже подсыхать волосы. Он кивает, даже не пытаясь притворяться. Я усмехаюсь. — Лучше, чем пистолет? Никола поднимает на меня глаза, в них мелькает опасная усмешка. — Ты определись: не пиздеть или порассуждать о преимуществах твоего ствола перед металлическим. — Не пизди, — я выбираю быстро, перевожу ладонь на его затылок, там волосы еще мокрые. Он не спорит, снова ведет языком по головке вкруговую, сжимает губами, забирает глубже, выпускает и повторяет — бесконечно, безжалостно. И мне хорошо. Блядь, как же мне хорошо. — Да, — я срываюсь на совсем неконтролируемый речитатив. — Не останавливайся, продолжай, сука, не вздумай останавливаться. Он и не думает, сосет долго и тщательно, вылизывает меня всего, водя языком по стволу медленно, с нажимом, с каким-то почти болезненным наслаждением. Напряжение нарастает, мышцы моего живота сводит от каждого касания его неба, дыхание совсем сбивается. Но я не хочу, чтобы это заканчивалось. Хочу, чтобы он продолжал, хочу чувствовать его рот, его язык, его преданность, глухой вибрацией проходящую через мой член в позвоночник. Он берет глубже, в глазах темнеет, я с трудом удерживаюсь неподвижно. — Блядь, Никола... Он берет еще глубже. Я чувствую, как его горло сжимается вокруг головки, как он давится, но не останавливается. И это — то, что нужно ему и что нужно мне. Не думать, забыть к херам, кто мы, где мы, какой мудила нас предал и в какой день недели Траян атаковал нашу планету. Просто быть. Я кончаю ему в рот с рыком, и он глотает, не отрываясь, пока я не дергаюсь, уже не в силах вынести эту ласку. Никола поднимает голову, вытирает мокрые губы тыльной стороной ладони. Он закрывает глаза и просто сидит на коленях, покачиваясь, будто его сейчас вырубит. — Успокоился? — я произношу, тяжело дыша. Он молча кивает. — Иди сюда. — На допрос надо. — Подождут. Иди, — я тяну его к себе. Он падает на кровать рядом. Я обнимаю его за плечи и притягиваю к себе, не говоря ни слова. Он дрожит, мелко, почти незаметно. — Тише, — говорю. — Ты с ним просто поговоришь. И все поймешь. — А если это он? — Никола выдыхает. — Тогда это военное преступление. И его казнят, — я двигаюсь и вжимаюсь губами в его плечо. — Но ты не его палач. Нахуй тебе с этим жить. Он молчит, но я чувствую, как его дыхание постепенно выравнивается, как напряжение уходит из его тела окончательно — утекает из плеч, из спины, из пальцев, которые все еще сжаты в кулак, но уже слабее. Ярость ушла. Не навсегда, но сейчас нет ее больше. *** Тишина в штабе похожа на ту, что оседает над полем боя, когда все уже закончилось. Когда самое страшное уже случилось, но никто пока не знает, что делать дальше. Коридоры пустые, охрана на местах, но смотрит на нас так, словно мы — призраки. Никола шагает впереди и со стороны выглядит спокойным, но я знаю, сколько сигарет было выкурено по пути сюда, и вижу, как его пальцы перебирают край кармана, словно еще одну ищут. Я не отстаю, держусь в полушаге на случай, если понадобится перехватить. Хотя думаю, что не понадобится. Джордже ждет у двери в допросную, облокотившись плечом о стену. Кайлер сидит на корточках у его ног, смотрит на меня усталыми глазами. — Ясин рассказал про доказательства, — Джордже начинает без приветствия, говорит четко и быстро, будто торопится выгрузить информацию из головы, пока его не перебили. — Логи. Время отправки сигнала. Зашифровано, но дешифровщики подтвердили — техническая метка ведет на оборудование, которое выдали Эмилю. Индивидуальное. Не подделать. — Не подделать, — повторяет Никола без интонации. — Ясин говорит, сигнал ушел за два часа до атаки, — Джордже продолжает, глядя на меня тревожно. — С координатами нашего дома. С привязкой к системе навигации. Я молчу, переваривая. Техническое оборудование. Индивидуальная метка. За два часа до атаки, значит, почти сразу, как мы выехали из штаба. Не подделать. — Это не он, — раздается слева. Миодраг стоит у стены метрах в трех от нас со скрещенными на груди руками. — Ты уже говорил, — Никола не поворачивается к нему. — И повторю, — Миодраг отрезает. — Это не он. — Логи говорят, что он, — я вмешиваюсь спокойно, просто чтобы разрядить напряжение, хотя понимаю, что только подливаю масла в огонь, который по неясной мне причине уже полыхает. — Или ты думаешь, он такой умный, что это не нашли бы, если бы это был он? — Это и не нашли бы, — встревает Джордже и поясняет, как специалист, но я в нотках его голоса ощущаю, насколько ему самому хочется, чтобы это оказался не Эмиль. — Сеть в штабе виснет без конца, часть телеметрии зависла в локальных буферах терминалов и всплыла только после ручного вскрытия памяти. Техники подняли аварийный кэш и нашли исходящий пакет с криптографической меткой Эмиля. В мусоре где-то, влетел туда из-за сбоя, на его устройстве все подчищено. Но я на него не смотрю, я смотрю на Миодрага. — Видишь. Логи. — Насрать мне на логи, — Миодраг отклеивается от стены, делает шаг к нам, его глаза горят. — Я говорю, это не он. — Ты его и недели не знаешь, — замечает Никола. — Ты мог бы уже и понять, что мне много времени не надо, чтобы разбираться в людях. Хотя твое желание его казнить заставляет меня сомневаться как минимум в твоем случае. Никола медленно поворачивается. Я чувствую, как воздух между ними накаляется. Но его голос, когда он говорит, звучит почти ласково: — И с чего же у тебя такая уверенность, Миодраг? Миодраг застывает на долю секунды, будто готовясь с десятиметровой вышки сигануть в крошечную прорубь. — С того, что ему было сложно отправлять сигнал, — он цедит сквозь зубы, каждое слово будто с трудом ему дается, но он их выталкивает, — когда его член был у меня во рту. В тишине слышно, как скрипит подошва ботинка охранника в дальнем конце коридора. Я замираю. Вижу, как Кайлер перестает ковырять ногтем стену и замирает тоже. Больше ни на кого посмотреть я не успеваю. — Что? — Никола выдает не сразу, у него в башке словно перезагрузка происходит. — Что слышал, — Миодраг не отводит взгляд. — В то время, когда, по логам, был отправлен сигнал, он был занят. Тем, от чего не отвлекаются, чтобы слить координаты Траяну. — А император в курсе, что ты трахался с подозреваемым? — Никола отвечает мгновенно, он не растерян, хотя я ожидал, что будет, потому что вот я — точно растерян. — Я трахался с человеком, — Миодраг поправляет жестко, — которого вы сейчас обвиняете. И я достаточно разбираюсь в людях, чтобы отличить предателя от того, кого подставили. — Или у тебя просто крышу шатает так, что пихаешь в рот все подряд, — Никола говорит без яда, без попытки задеть, наоборот, с усталым каким-то пониманием. — Но зато хоть ясно, чего адвокат так рьяно впрягается за подозреваемого. Где, блядь, император? Он разворачивается, давая понять, что продолжать разговор не намерен. Миодраг отступает обратно к стене, но продолжает сверкать глазами яростно — то на меня, то на Джордже. Кайлер стоит так, словно на лбу у него неоновая вывеска с “Охуеть” крупными буквами. А я пытаюсь уложить в голове то, что услышал сейчас, но оно не стыкуется с простым фактом: на войне доверие — роскошь. Ясин возникает из-за поворота коридора бесшумно, следом за ним — двое охранников, которые тут же застывают по стойке смирно у входа в допросную. Ясин окидывает всех нас беглым взглядом, останавливает его на мне. — Пришли, — он кивает. — Он ничего не сказал. Как и грозился. — Интересно, и почему же? — усмехается Миодраг, теперь на него глядя раздраженно, в голосе у него звучит вызов. Ясин бросает на него мимолетный взгляд, то, что в нем, может оказаться как сожалением, так и его обычным “ничего”, и снова возвращается ко мне. — Прежде чем начнете, хочу обсудить, как вы будете вести допрос. — Он, — я отвечаю сразу, кивая на Николу. Ясин приподнимает бровь. — Не мы. Он. Воздух трещит, словно пропитанный статическим электричеством. Краем глаза я вижу, как Миодраг готовится выступить с очередной возмущенной речью, но пока дает Ясину пару секунд на то, чтобы выдать правильную реакцию первым. Ясин справляется. — Ты уверен? — он смотрит на меня холодным, оценивающим взглядом. — Абсолютно, — я отвечаю сразу. — Ницэ сам хотел, чтобы это был он. Не я. Не ты. Он. Один на один. Поэтому Никола пойдет и послушает, что Ницэ ему расскажет. Миодраг так и замирает с выражением “ага, просто послушает, ну конечно же” на лице. Ясин никакой эмоции сперва не выдает. Никола вообще гипнотизирует взглядом дверь в допросную, будто не слыша, что мы о нем разговариваем. Потом Ясин все-таки переводит взгляд с меня на Николу. — Ты не будешь его пытать. Не будешь бить. Угрожать. Тут кругом мои люди, если ты перейдешь границу — они войдут, и тебя остановят. Ты понял? Угроза звучит так недвусмысленно, что я невольно нащупываю бомбу в кармане. Никто. Никогда. Больше. Не выстрелит. В Николу. Пока рядом я. Я не смогу просто смотреть, как по нему палят. Никола поворачивается, проскальзывает по мне быстрым взглядом, останавливается на Ясине и коротко выдает: — Угу. И снова теряет интерес. Ясин всматривается в него еще секунду, потом кивает охранникам. Те открывают дверь. Никола делает шаг, но я притормаживаю его, касаясь пальцами запястья. — Там не враг, — я говорю тихо. — Пока не доказано обратное. — Просто поболтаю, — он говорит так, что слышно только мне, и скрывается за дверью. Ясин жестом приглашает нас в соседнюю комнату наблюдения, маленькую, темную, вместо одной из стен в ней — бронированное стекло, за которым находится допросная. — Вы охренели! — с порога начинает Миодраг, обращаясь к нам с Ясином одновременно, но больше ко мне. — А если он решит, что Эмиль виновен? — Будешь трогательно навещать его в резиденции, — я бросаю, вглядываясь в помещение за стеклом. Там стол, два стула по одну его сторону, один — по другую. Эмиль уже сидит, его руки свободны, наручников нет. — В резиденции? Да он просто грохнет его! — продолжает Миодраг. — Ему это сделать — секунда! — Уймись, — я говорю резко, Миодраг открывает рот для новой тирады, но Ясин едва заметно качает головой, и тот неожиданно замолкает. Никола садится напротив Эмиля, кладет руки на стол, сцепляет пальцы в замок. И молчит. Не достает пистолет, не пытается сходу угрожать, просто молчит. Я прижимаю ладонь к стеклу, будто это может помочь услышать. — Звука не будет, — говорит Ясин за моей спиной. — Только видео пишется, для протокола. Я киваю, мне и не нужен звук. Я смотрю на их губы. Тридцать секунд. Минута. Полторы. Никола просто сидит неподвижно, как удав перед броском. Эмиль молчит тоже, не дергается, глаз не отводит, просто ждет. Джордже не выдерживает напряжения, плюхается на стул в углу и подпирает кулаком подбородок, Кайлер замирает рядом со мной, тоже вглядываясь в происходящее за стеклом. Ясин останавливается чуть поодаль, скрестив руки на груди, и тоже смотрит, готовый в случае чего отдать незамедлительный приказ. Никола говорит что-то коротко. “Хорошо”, я читаю по губам. Первый раунд — не сломаться до допроса — Эмилем пройден. Дальше начинается разговор. Я смотрю на Николу, он все так же неподвижен, только губы его шевелятся медленно. Он задает вопросы, Эмиль отвечает абсолютно спокойно. “Мне не в чем признаваться”. “Логи говорят обратное”. “Логи можно подделать. Я этого не делал”. Никола молчит, смотрит изучающе. “Кто мог подделать логи?”. “Кто угодно. Я могу назвать с десяток имен. Но это будут просто имена”. “Назови”. “Нет”. “Почему?” “Я назову невиновного — вы начнете копать под него. Потратите ресурсы и время. Я не буду помогать вам совершить одну и ту же ошибку дважды”. “Дважды?” “Первую вы уже сделали, — Эмиль смотрит на Николу в упор, — арестовав меня”. Я задерживаю дыхание, в нынешнем состоянии на такое Никола может… отреагировать, это или безумная смелость, или стратегия, но тоже безумная. Никола не взрывается, наоборот, его лицо становится спокойнее. “Лучшая защита — это нападение?” “Я не защищаюсь, я говорю правду”. “Докажи”. “Как? Доказательств моей невиновности у меня нет, только слова. Если они ничего не значат — пытай меня. Или казни”. Никола молчит, только смотрит на Эмиля с прищуром и легким наклоном головы. И я знаю этот взгляд. Так он смотрит не на врагов, а на паззлы, которые не желают складываться. А Эмиль продолжает сидеть перед ним с видом человека, которому нечего скрывать, потому что он и так уже голый перед тобой. Никола вдруг снова говорит, я не успеваю прочитать всю фразу, но главное слово улавливаю. “Миодраг”. Эмиль на секунду замирает, вдыхает чуть быстрее, это первая неожиданная эмоция за весь допрос. “Что ты хочешь знать?” Никола чуть смещается так, что прочитать, что он спрашивает, я не успеваю. “Это не относится к делу”, — Эмиль опять отвечает спокойно. “Это относится к тому, что ты за человек”. Эмиль тянет с ответом долго, поэтому, когда наконец заговаривает, я теряю фокус и улавливаю только “Ничего не нужно”. “И этого достаточно?” “Для него — да”, — Эмиль пожимает плечами, откидывается на спинку стула и добавляет длинную фразу, из которой я считываю только “не привык, что его выбирают”. “Как романтично, — выражение лица Николы не меняется. — И трагично. Ты ж его дважды тогда подставил. Сперва поимел, потом еще и предателя защищать заставил”. “Я не предатель”. “Так докажи”. “Отпустите. Я помогу искать того, кто на самом деле виновен”. “О, рьяная помощь следствию? Классика”. Эмиль наклоняется вперед, в его разных глазах вдруг проскальзывает что-то живое, не спокойствие — настоящая страсть. И он начинает говорить быстро, и я перестаю разбирать. Но Никола замирает. Не говорит — ни едкого, ни злого, ни равнодушного. Просто слушает. И я вижу в его взгляде узнавание. Эмиль говорит что-то, что хорошо знакомо ему, что близко, что заставляет думать: он сам такой. Эмиль замолкает. Никола кивает и встает, делает шаг к двери, но потом оборачивается. Говорит что-то, отсюда я уже не вижу. Эмиль улыбается без вызова. Никола выходит, и мы слышим, как открывается дверь допросной и шаги приближаются по коридору. В комнату для наблюдений он входит с непроницаемым лицом, там ни эмоций, ни напряжения, даже усталости — и той нет. Мы все смотрим на него выжидающе. Миодраг хмурится, Ясин не мигает, Джордже сжимает подлокотники кресла, а мы с Кайлером просто ждем молча. — Это не он, — говорит Никола спокойно. Джордже выдыхает так, будто его все это время под водой держали. — С чего такая уверенность? — Ясин переспрашивает жестко. — Доказательства против него. — Это не он, — повторяет Никола. — Можешь сам его допросить, обыскать все. Но я видел таких, как он. Он не предатель. — И на основании чего ты так решил? — Ясин вздыхает устало. — На основании часа разговора, — Никола пожимает плечами. — И чутья. Которое меня еще ни разу не подводило. — Чутье — не доказательство, — Ясин чеканит. — Знаю, — Никола смотрит на него в упор. — Поэтому я и не прошу его отпускать. Копай дальше. Настоящий предатель все еще где-то здесь и ждет, что мы повесим дело на козла отпущения и успокоимся. Ясин молчит долго, трет подбородок, размышляя, все тоже замирают в ожидании какого-то его вердикта. — Я тебя услышал, — он наконец произносит тихо и без твердости. Никола ничего больше не добавляет, разворачивается и выходит за дверь. Я делаю шаг следом, но на пороге оборачиваюсь. — Можешь не верить ему на слово, — я говорю Ясину. — Но поверь хотя бы, что копать дальше — не ошибка. Он ничего не отвечает, только смотрит на меня с печатью глубокой задумчивости на лице. Я перевожу взгляд на Джордже, он покачивает головой, давая понять, что уходить они с Кайлером пока не собираются. Я киваю и иду за Николой, догоняю его в конце коридора. — Ну? — я спрашиваю тихо. — Ну, — он достает сигарету, прикуривает. — Меня он убедил, Йован. Я думаю, он не пиздит. — И что он сказал? Никола затягивается, выпускает дым в потолок. — Много чего. Но хотел бы он нас предать, остался бы на Глизе. Работал бы на Траяна. Сделал бы карьеру, получал бы бабки, трахал кого хотел. А он прятался там десять, сука, лет, но прилетел сюда. В пекло полез, чтобы помочь нам выжить. Нахуя ему это, если он предатель? Я молчу. Потому что в этом есть логика. Простая, человеческая логика, которую не подтверждают логи и метки, но и опровергнуть ее не получается. У меня, по крайней мере — не получается, и в глубине души мне нравится, что и Никола остановился на этом выводе. Но доказательства никуда не делись, и в этом деле как-то слишком много вещей, которые я не могу объяснить. — А он не может покрывать кого-то? — я тяну задумчиво. — Техника? — Никола прищуривается. — Или?.. Он не договаривает, но мы оба думаем об одном и том же. И оба об одном и том же думать не хотим. И не можем, потому что предмет наших дум подходит, тоже засовывая в рот сигарету, смотрит на Николу пристально и произносит наконец: — Спасибо, — делает паузу, выдыхая дым, и добавляет. — Что выслушал его. И поверил. Никола затягивается, выпускает дым в сторону, смеривает Миодрага взглядом, который сложно прочитать, и выдает: — Совет да любовь. И больше ничего не говорит, но всем видом показывает, что Эмиля-то он из своего списка подозреваемых вычеркнул, но только его одного. Миодраг закатывает глаза, но без прежней злости, скорее, с усталой обреченностью. — Да понял я, понял, не пялься так, — он вздыхает и поворачивается ко мне. — Но если хотите знать мое мнение — нам бы поработать вместе и выяснить, кто подставил Эмиля и вообще все это устроил. — Хорошая идея, — я говорю быстро, раньше, чем Никола успевает ответить, и сам удивляюсь тому, как искренне у меня это звучит. — Но плана у нас пока нет. — План есть, — отрезает Никола. — Поехать и выспаться уже. А потом уже думать, как выявлять этого мудилу. Миодраг кивает, на секунду в его взгляде проскальзывает что-то знакомо-теплое, и я улыбаюсь раньше, чем успеваю задуматься. А в голове бунтуют эти обрывки мыслей — о том, сколько раз он спасал меня и что сделал ради Николы. Это не он. Не он. Мне очень хочется верить, что это не он. — Да, выспаться — это прям отличная идея, — Миодраг снова кивает. — Угу, — Никола бросает сигарету в урну. — Вот и вали. И мы пойдем, я такси уже вызвал. Он смотрит на меня, в его глазах — то самое спокойствие, которое я видел дома, после того как мы оба сгорели и остыли. Я хлопаю Миодрага по плечу напоследок, и мы идем к выходу, а он остается. — Это не он, — я говорю твердо, когда мы выходим на улицу. — Я не верю, что это Миодраг. Никола молчит, сунув руки в карманы куртки, шагает в сторону остановки. Его лицо в темноте усталое, но не расслабленное. — Никола, — Я ускоряю шаг, поравнявшись с ним. — Сам же говоришь, чутье тебя не подводит. — Ага, — он кивает, достает очередную сигарету, щелкает зажигалкой, прикуривает с первой попытки, хотя ветер пытается сбить пламя. — Ну так ты чувствуешь же… — Ага. — Ну так и не надо с ним так. — Как? — Жестко, — я отвечаю сразу. — Тебе нравилось общаться с ним, и вместе мы правда могли бы больше выяснить, и… — Не важно, что мне нравилось, а что нет, Йован, — он отрезает, делая глубокую затяжку. — Пока. — Пока? — Пока я не найду того, кто это сделал. Я вздыхаю. Идти с ним в таком настроении — все равно что мину за собой волочь. Но я слишком устал, чтобы спорить. И слишком хорошо его знаю, чтобы не понимать: он не перестанет подозревать, пока у него не будет железных доказательств. И неважно, что Миодраг рисковал ради нас жизнью. Неважно, что он пожертвовал матерью. В голове Николы сейчас — одна дорога, и в конце нее — предатель. И он пойдет по ней до конца, сметая на своем пути вообще все, как таран. — Ну хоть спать поедем, — я меняю тему, замедляя шаг, чтобы Никола успел докурить. — Я правда скоро рухну просто уже. — Угу, — он кивает, затягивается, выпускает дым. Я смотрю на него — камуфляж, который сейчас меня так не будоражит, потому что у меня действительно почти нет сил, небритость, резкие тени под глазами, которые фонари делают еще глубже. И думаю о том, как он вел допрос. Как молчал, как слушал, как не сломался, хотя внутри у него, наверное, все кипело. Как сказал потом Ясину "это не он", без доказательств, без логики, только на основании того, что увидел и услышал. Я не сказал ему этого там, в штабе, но сейчас, глядя на его профиль, на дым, который тает в вечернем воздухе, я чувствую что-то теплое, тяжелое и немного болезненное в груди. — Ты справился, — я говорю тихо. Он поворачивает голову, смотрит на меня с прищуром. — С чем? — С допросом. С собой, — я пожимаю плечами. — Я боялся, ты войдешь туда и просто… взорвешься. А ты не взорвался. Никола молчит секунду, потом усмехается коротко. — Нормально ты меня разрядил, — он говорит и выбрасывает окурок. — Погнали, машина ждет уже. Я открываю дверь, сажусь на заднее сиденье, Никола усаживается рядом. — Какой там адрес у клопов? — я спрашиваю, зевая. — Мы не к клопам, — Никола вдруг качает головой и называет какой-то незнакомый мне адрес. Я жду, он молчит. Я вздыхаю тоскливо: — Это ведь не радостная новость, что мы будем спать не с клопами? Никола поворачивается ко мне, и в глазах у него огонь, какой вспыхивает, когда он готовится к какой-нибудь опасной авантюре. И мне напрячься бы, но я слишком устал. — Не, — он произносит спокойно. — Инженер идею подкинул. Как можно выманить предателя. Я все-таки напрягаюсь, и откуда только силы берутся? — Какую? — Он сделает двойника твоего брата, — Никола усмехается. — И мы посмотрим, кто попытается убрать нашего супергероя. Я перевариваю это секунду, другую. — Сделает? — я переспрашиваю громче, чем хотел бы. — Он сейчас в камере, Никола. Арестован. Как он сделает, блядь, двойника? Никола смотрит на меня с терпеливой усмешкой, словно я ребенок, который никак не догонит очевидную вещь. Потом, так и не дождавшись, произносит медленно: — Он сказал, где его собственный робот-двойник. Хранится в одном месте. Недалеко отсюда. Заберем, настоящего инженера вытащим, двойника засунем в камеру. И все нужно по-тихому провернуть. Чтобы даже император не знал, потому что если он узнает, наш мастер колдовать с логами узнает тоже. Император у нас пока не умеет врать системе, которой управляет. Я молчу, пытаясь уложить в голове этот поток безумия, который умудрился как-то пропустить, пока следил за допросом, хотя мне казалось, что основные моменты диалога Николы и Эмиля я расшифровал. — Вытащить Эмиля, — я осторожно пробую мысль на вкус. — Это значит — выкрасть. Из-под носа у Ясина. Нарушить все возможные законы. И если нас поймают… — Но нас ведь не поймают? — Никола улыбается невинной улыбкой, от которой у меня внутри все подпрыгивает, потому что она обещает приключения, опасность и полное отсутствие здравого смысла. — Я, что ли, должен сделать так, чтобы нас не поймали? — я хмурюсь от того, как пронзительно он на меня смотрит. — Ну да. — То есть, вы с ним придумали херню, а я должен воплотить ее в жизнь? — Мы, — он гордо поднимает палец в воздух. — В воровство людей из-под стражи мы еще не играли. Я хочу напомнить, что там куча вооруженной охраны, и взрывать штаб в качестве отвлекающего маневра — затея совсем херовая, а лучших идей у меня не будет, пока я как следует не высплюсь. Но смотрю на его горящие глаза, на то, как он чуть подается ко мне, словно уже предвкушает, как мы это провернем — и понимаю, что не откажусь. — Ладно, — я выдыхаю. — Подумаем. И раз к клопам мы не едем, спать я начну прямо здесь, на тебе. Никола усмехается и отворачивается к окну. А я думаю, что, похоже, совсем с ума сошел с этой войной, раз соглашаюсь на такое даже без попыток спорить. Устраиваюсь, кое-как вытянув ноги и уперевшись щекой Николе в плечо, и прикрываю глаза. И почти сразу вырубаюсь. Поэтому то, что машина вдруг дергается, я сперва воспринимаю сквозь дрему. В голове мельком проносится мысль про выбоину на дороге, которая тут же и пропадает под тяжестью сна. Но мы не выравниваемся. Наоборот — нас бросает из стороны в сторону, и я открываю глаза уже окончательно. И успеваю подумать, что вот так машина не может себя вести, потому что беспилотные такси никогда не ломаются, у них тройная система контроля. — Что за хуйня? — Никола подается вперед, вглядывается в панель управления. — Все работает вроде. — А какого хера она так криво едет тогда? — я моргаю сонно, тоже пытаюсь вглядеться в интерфейс. — Не знаю, — голос Николы становится жестче. — Эй, железяка, что с тачкой? — Управление автопилотом и тормозной системой отключено, — голос "Геминиус" звучит спокойно, а вот меня всего сковывает мгновенным напряжением. — Я не могу остановить машину. Я ей не управляю. — Кем, блядь, отключено?! — я упускаю момент, когда перехожу на крик. — Я не могу определить. — Блядь! Я смотрю в окно, мы вылетаем за пределы жилых кварталов, несемся по набережной, фонари пролетают мимо с пугающей скоростью. Вокруг ни души, только черная вода залива слева, справа — пустырь и стройка, замершая на неопределенный срок из-за войны. — Никола… — я поворачиваюсь к нему. Но договорить не успеваю. Потому что он уже наваливается плечом на дверь, пытаясь выбить ее, но с первого раза не получается — блокировка слишком сильная, или дверь заклинена, или просто ему не хватает упора. — Да ебаный в рот! — он рычит. И машину срывает. Нас швыряет влево, покрышки визжат по асфальту, ограждение набережной — хрупкое, декоративное, и слава богу, иначе нас бы просто расплющило о него — ломается с хрустом, и на мгновение такси замирает в свободном падении. А в следующее — проваливается в ледяную воду залива. Я успеваю схватиться за ручку двери, сделать судорожный вдох, а потом — удар, и вода смыкается над головой. Холод охватывает такой, что сразу перекрывает боль от того, как меня о дверь приложило, невыносимый просто. И темнота, в которой я ни черта вообще не вижу, и тишина оглушающая. Я только по пузырькам воздуха, щекочущим мне лицо, осознаю, как Никола молотит кулаком по стеклу где-то рядом. Я никак не могу разобраться, где верх, где низ, ничего не вижу и не слышу кроме стука собственного сердца, паника в которое влетает быстрее, чем вода в салон. Но я чувствую, как Никола продолжает бить. И пытаюсь бить тоже, куда-то со своей стороны, туда, где должно быть стекло. Легкие уже режет нещадно, и остается все меньше и меньше времени на то, чтобы выбраться из ледяной могилы, которую кто-то для нас приготовил.