No pasarán!

Холод — это не боль. Холод — это когда боли больше нет, потому что нервные окончания сдались и перестали работать. Я понимаю это, когда выныриваю. Когда легкие разрываются от кашля, а рот полон воды, и я все равно не чувствую ничего, кроме этого бесконечного, всепроникающего льда, который забрался под кожу, в мышцы, в кости, всего меня будто вместо крови заполнил. Я не понимаю, как я вынырнул. Не помню, как открыл дверь, потому что под водой я ничего не видел, только пузырьки, только руки Николы где-то рядом, только его кулак, который продолжал бить по стеклу, когда у меня самого уже не было сил. Не помню, как мы всплыли. Как глотнули воздуха, мокрого, тяжелого, но такого долгожданного, и казалось, легкие сейчас не выдержат и лопнут от счастья. Я осознаю только, что лежу на чем-то твердом и мокром, сверху надо мной небо, низкое, черное, совсем без звезд, а рядом — дыхание Николы, тяжелое и рваное. И холод. Блядский, ебаный холод, от которого зубы стучат так, что кажется, в крошку они сейчас рассыплются. — Йован, — голос Николы звучит как сквозь вату. — Йован, вставай. Слышишь меня? Вставай, мать твою. Он трясет меня за плечо, и я хочу сказать ему, чтобы отвалил, потому что каждое движение — это новый укол где-то внутри, хотя боли я не чувствую. Но вместо этого я просто открываю рот, и оттуда вылетает какой-то нечленораздельный звук. — Вставай, бля, — повторяет Никола, и в его голосе появляется что-то совсем малознакомое. Страх? Это он из-за меня так? — Если мы сейчас не двинемся — насмерть замерзнем нахуй. Ты понял? Я понял. Никола смотрит на меня и боится, по-настоящему. И этот страх заставляет меня шевелиться, хотя тело не слушается, а руки и ноги кажутся чужими, будто просто привязанными ко мне. Я сажусь. Мир вокруг плывет, и я успеваю подумать, что это, наверное, сотрясение, но удара ведь не было?.. Или был? Я нихрена не помню. — Хорошо, — Никола говорит быстро, он уже на ногах, тянет меня за руку, и я поднимаюсь, шатаясь, как пьяный. — Хорошо, пошли. Пошли, Йован. И мы идем. Я не знаю, куда, я просто двигаюсь за ним, потому что если остановлюсь — упаду, и, возможно, уже не поднимусь. Ноги скользят по мокрым камням набережной, потом по земле, потом по бетонным плитам. Я не разбираю дороги, вижу только спину Николы — мокрую куртку, покрывшуюся тонкой ледяной корочкой, волосы, облепившие затылок, и как он оглядывается иногда, проверяя, иду ли я еще. Я иду. Кое-как переставляю ноги, которые до сих пор с трудом воспринимаю своими. Дышу ртом, потому что нос забит чем-то — то ли водой, то ли кровью, я не знаю и не хочу проверять. Мы проходим стройку. Я понимаю, что это стройка, потому что под ногами — гравий, арматура торчит из земли, вокруг громоздятся черные провалы недостроенных зданий. Фонарей тут нет, камер тоже, только ветер, ледяной и злой, пробирает до самых кишок, и я мечтаю, чтобы этот ветер прекратился, но он не прекращается. Никола сворачивает куда-то, потом еще раз, и я просто плетусь за ним, даже не пытаясь понять, где мы уже. Мои мысли превратились в какую-то кашу — обрывки фраз, осколки образов. Темная вода. Бьющий по стеклу кулак. Холод, холод, холод. — Сюда давай, — Никола говорит и останавливается перед каким-то зданием. Я поднимаю голову. Это жилой дом, новостройка, но уже достроенная, готовая к сдаче, в таких и квартиры обставленные уже бывают. В окнах нет света, вокруг — пустырь, заваленный строительным мусором, и ни души. — А если есть там кто-то? — я выдавливаю из себя, и голос звучит сипло и с каким-то подвыванием, потому что челюсть трясется, и я не могу с этим ничего поделать. — Пусто там, — Никола отвечает коротко и тянет меня за собой. — Никто не живет. Война, блядь, не до продаж сейчас, ныкаются все. Он выбирает дверь на первом этаже, смотрит на нее секунду, потом с разворота бьет ногой. Раз. Второй. Третий. Петли скрипят, косяк трещит, и дверь с грохотом падает внутрь. — Прошу, — он усмехается, пропуская меня вперед, но в этой усмешке нет ничего веселого, только бешенство на все произошедшее с нами, которое он пока не может выплеснуть. Я перешагиваю через дверь и оказываюсь в темноте. И в тепле. Боже, какое же здесь тепло. Не горячо, батареи не топят, но стены в этих новостройках толстые, и тут не так холодно, как снаружи. Температура держится, ветра нет, и мне кажется, что я попал в рай. — Заходи давай, — Никола идет следом, закрывает за собой дверь как может, приставляет ее к косяку, подпирая чем-то тяжелым, кажется, обломком арматуры, который успел когда-то подобрать на улице. — И не стой, сука, раздевайся. — Что? — я тупо смотрю на него. — Раздевайся, — он повторяет жестко и начинает сам стягивать с себя заколовевшую куртку. Я смотрю на него в темноте, единственный фонарь, свет которого пробивается через окно, тусклый и находится далеко, но глаза уже привыкли, и я вижу достаточно. На лице у Николы уже заживает порез от стекла, тянущийся от скулы к подбородку, кровь черной коркой застывает на коже. Куртка, когда он ее снимает, оставляет на руках красные разводы — порезался, пока стекло выбивал, руки тоже в крови и в мелких осколках, которые застряли в коже. Футболка под курткой насквозь мокрая и от нее тоже бурые разводы на теле. Он весь в кровище. В его собственной, больше не в чем, потому что у себя я крови не вижу. — Ты ранен, — я говорю, и этот факт с трудом пробивается сквозь туман в голове. — Заживет, — бросает Никола, стаскивая футболку через голову, и я вижу огромный фиолетово-черный синяк у него на груди, наверное, ударился об что-то, когда машина падала, и еще кучу мелких порезов среди драконов и змей. — Да не пялься ты, снимай все быстрее, дебил, помрешь же от переохлаждения. Я слушаюсь тут же, хотя пальцы не гнутся, пуговицы не поддаются, молния заедает. И я проклинаю все на свете, пока стягиваю с себя эту проклятую куртку, потом футболку, следом штаны. Кожа под ними белая, мертвая, с синими разводами — я выгляжу как труп. Наверное. Мне все равно. — Трусы тоже снимай, — говорит Никола, и я стаскиваю и их. — Хорошо. Он куда-то уходит, я слышу, как он шатается по квартире, пока я снова дрожу, голый. А потом возвращается, притаскивая откуда-то из темноты связку одеял. Наверное, застройщик оставил, или рабочие, так или иначе — хоть в чем-то нам, блядь, сегодня повезло. Никола сваливает часть из них на пол, потом хватает меня за плечи и буквально толкает вниз, заставляя сесть на эту гору ткани. — Ложись, блядь, — он командует, и я ложусь. Он накрывает меня сверху еще двумя одеялами, потом еще одним, и снова уходит куда-то. Я слышу, как он гремит чем-то там, где проектом предусмотрена кухня — воду греет, наверное. Или аптечку ищет. Или еще что-то. Меня трясет всего, и это не просто дрожь, это крупная, судорожная тряска, от которой как будто пол сотрясается, а зубы стучат так, что я боюсь прикусить язык. Я все еще не чувствую ни рук, ни ног — они просто не мои, они какие-то чужие, будто деревянные, ни согнуть, ни пошевелиться. — Нас хотели убить, — бормочу я, когда Никола возвращается. Он садится рядом прямо на пол, ставит перед собой кастрюлю с горячей водой, я слышу, как она плещется, и начинает отжимать какие-то тряпки, наверное, чтобы промыть раны, но сначала засовывает мне в руки кружку с чем-то почти обжигающим. — Пей, — он велит, и я дрожащими руками подношу кружку ко рту. Это вода. Просто горячая вода, но мне кажется, я никогда в жизни ничего вкуснее не пил. Тепло разливается по горлу, по груди, спускается в живот, и тряска чуть-чуть утихает. — Нас хотели убить, — я повторяю уже внятнее. — Ага, — Никола кивает, принимаясь отмывать кровь со своих уже затянувшихся порезов. Хотя некоторые, видимо, еще до конца не зажили, и Никола морщится, но не стонет, только губы сжимает в тонкую нитку. — И проебались. — Ты не понял, — я поворачиваю голову, смотрю на него. — Именно что убить хотели. Меня, — я делаю паузу, пытаясь собрать в кучу мысли, которые разбегаются, как тараканы. — Но Траян не стал бы. В прошлый раз он забрать меня пытался. А тут — решил просто взять и утопить? Это не Траян. Никола замирает, его рука, сжимающая тряпку, застывает в воздухе над рассеченной скулой. — То есть… — он тянет медленно. — Это не Траян приказал, — я выдыхаю, и слова вырываются вместе с облачком пара. — Это самодеятельность чья-то. Я хочу продолжить, сказать, что это меняет все. Что если нас пытался убить не кто-то по приказу врага, а тот, кто сидит с нами в одном штабе — это страшнее любой бомбежки. И я даже представить не могу, кто это мог быть, кому я настолько перешел дорогу, что меня пытаются устранить посреди войны. Ясин не стал бы, я нужен ему, в виновность Миодрага я категорически отказываюсь верить, и думаю, в глубине души Никола не верит тоже. Виорел? Но зачем ему?.. Дорин этот? Кто-то из советников, решивших, что император мне чересчур доверяет? Или кто-то вообще пытался устранить Николу, а я просто под руку попал?.. Но я не договариваю. Потому что холод снова накрывает меня, и тряска возвращается с утроенной силой, а мысли превращаются в ледяную кашу, в которой невозможно удержать ни одной связной идеи. Я сжимаю зубы, пытаясь не выронить кружку, но она выскальзывает из онемевших пальцев, и горячая вода проливается на одеяло, а мне плевать, я просто не могу больше. — Йован, — Никола зовет, но голос его доносится откуда-то издалека, из другого мира, где есть тепло и безопасность. Я пытаюсь ответить, но вместо этого мое тело выгибается в очередном спазме, и я слышу, как громко и отвратительно стучат зубы. — Все, все, — Никола говорит, отбрасывая тряпку, и я чувствую, как он ложится рядом. Он горячий. Блядь, какой же он горячий. Словно печка, словно угли, которые тлеют под кожей. Я прижимаюсь к нему, не в силах контролировать себя, и он обнимает меня, притягивает к своей груди, вжимает прямо туда, где этот огромный фиолетовый синяк, и ему, наверное, больно, но он не отстраняется, только кутает меня в одеяла вместе с собой, и я чувствую его тепло, не то чахлое и временное, что дала вода, а живое и постоянное. — Давай, грейся, — он бормочет мне в макушку. Но мысли снова рассыпаются. И я слушаю, как сильно и ровно бьется его сердце, чувствую, как его дыхание согревает мне лицо, а руки гладят меня по спине и затылку. — Зато вот, считай, кровать, — говорит Никола неожиданно, и в его голосе проскальзывает что-то почти нормальное, неуместно веселое и оттого — приятное посреди этого пиздеца. — Большая! Ты ж не хотел с клопами спать. Я смеюсь. Или мне только кажется, что смеюсь, потому что из горла вырывается какой-то хриплый, рваный звук, похожий на всхлип, и я не знаю, смех это или плач, и мне плевать, потому что Никола рядом, он живой, мы оба выбрались из очередной передряги, а все могло быть гораздо хуже. *** Я просыпаюсь от того, что мне жарко и сначала не могу понять, где я. Потолок серый, незнакомый, не привычный деревянный, который я наблюдал в последний год, просыпаясь по утрам дома, не в неоновых звездочках, как в моей комнате в берлоге, и даже не покрытый потеками от постоянных протечек, как в квартире Станковича. Другой. Дневной свет пробивается сквозь небольшие окна, подо мной — гора одеял, в которой я утонул и пропотел за время сна. Я шевелю пальцами, потом руками, ногами. Все на месте. И главное — я чувствую настоящее, живое тепло, которое течет по венам, разгоняя кровь, возвращая телу способность слушаться. Отлично, я живой. И судя по всему, даже простуда меня в этот раз решила обойти стороной, хотя я бы не удивился, после такого экстремального купания. Я сажусь на ворохе одеял и оглядываюсь. Квартира пустая, без дверей и мебели, с голыми стенами и пыльным полом. На кухне виднеется плита, а в воздухе пахнет чем-то свежим и химическим — мылом, что ли? — Очухался? — голос Николы доносится из кухни. Я приподнимаюсь и рассматриваю его через дверной проем. Он сидит за столом — вернее, за каким-то ящиком, который притащил вместо стола, на стуле с деревянной спинкой. Совершенно голый, только на бедрах намотана тряпка какая-то вместо полотенца. Волосы у него влажные, чисто вымытые, я придирчиво оглядываю его, отмечая, что все вчерашние раны уже зажили. На спинках стульев — разных размеров и дизайнов, из чего я делаю вывод, что пока я дрых, Никола прочесал и другие квартиры и приволок сюда все, что счел полезным — развешана наша одежда. Куртки, штаны, футболки — все мокрое, сохнет. И учитывая, что времени после того, как мы из залива выбрались, прошло, очевидно, уже дохрена, сохнет оно, потому что Никола постирал. Умудрился где-то найти порошок или мыло и выстирал всю эту грязную, пропитанную затхлой водой и кровью одежду. — Соплей нет? — Никола спрашивает. Я мотаю головой. — Сколько я провалялся? — Часов шесть. Вали мойся, от тебя заливом воняет. Он кивает куда-то в сторону коридора. Я подношу руку к лицу, нюхаю. Точно воняет. Водоросли, тина и холод, этот проклятый холод, который, кажется, впитался в кожу, въелся в поры. — Тут вода горячая есть? — я выдаю с сомнением. — Ага, — Никола усмехается, откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди. — Я уже помылся. — Даже в нежилом доме есть, — вздыхаю я. — А у Станковича нет. — Вот и пользуйся, — Никола пожимает плечами. Я поднимаюсь, скидываю с себя ворох одеял и иду в ванную. Она маленькая, кафельная, без окон, электричества тоже нет, зато есть газовая колонка на стене. Я включаю, поворачиваю кран, и через несколько секунд из душа летит кипяток. Какое же блаженство. Я стою под струями, закрыв глаза, и чувствую, как вода смывает не только грязь, но и все воспоминания о прошлой ночи. О ледяном заливе, о пузырьках воздуха, которые щекотали лицо, пока я пытался понять, где верх, а где низ. О панике от морозного дыхания смерти, которая опять прошла предельно близко, и о руках Николы в кровище. Я тру себя жесткой тряпкой, которую нашел на полке, трижды мою голову хозяйственным мылом, потому что кажется, что с первого раза запах не выветрился. Намыливаюсь — где все же Никола откопал это мыло, если тут никто не живет, интересно? — и стою еще пять минут просто так, наслаждаясь идеальным теплом. Потом выключаю воду и понимаю, что одеться не во что. На вешалке висит только еще одна простыня, похоже, Никола оставил ее тут для меня, я заворачиваюсь в нее, подтыкаю край, чтобы не размоталась, и выхожу в коридор. — Садись ешь давай, — бросает Никола, даже не оборачиваясь. На ящике разложена еда. Открытые банки с консервами, галеты и пластиковые стаканчики с чем-то горячим, похожим на чай. Никола уже уплетает за обе щеки, сидя голым на стуле, и выглядит при этом так, будто в смокинге сидит за столиком в ресторане. — Где достал? — я сажусь напротив, беру пластиковую ложку и зачерпываю тушенку из банки. — Сгонял в вагончик рабочих, за домом стоит, — Никола кивает на угол комнаты, там пара сумок, доверху набитых консервами, крупами и бутылками с водой. — Там целый склад. Я еще не все оттуда выгреб. Я смотрю на эти сумки, потом на него — голого, с волосами, которые уже почти высохли и лежат мягкими прядями. — Голым таскался? — я спрашиваю. — Угу. — А если б тебя увидели? — Война, — Никола пожимает плечами и улыбается. — Крышу у людей еще и не так рвет. — Ты ебанутый, — я улыбаюсь невольно. — Это мы уже давно выяснили, — Никола усмехается и отправляет в рот очередную ложку тушенки. Мы едим молча, я чувствую, как пища попадает в пустой желудок, и становится еще теплее и совсем хорошо. Галеты хрустят на зубах, чай обжигает горло, и мне кажется, что я никогда в жизни не ел ничего вкуснее этих дешевых консервов. Потом Никола отодвигает пустую банку, вытирает рот тыльной стороной ладони и смотрит на меня. И его взгляд меняется. Становится жестким, таким, какой был у него перед допросом и перед боем, какой бывает всегда, когда он принимает решение, от которого зависит жизнь и смерть. — Нас не нашли, — он говорит. Я замираю с ложкой у рта. — Водолазы, — продолжает Никола. — Наверняка ж всю ночь искали. И не нашли. Течение сильное, темно, вода мутная. Ни нас, ни тел, ничего не нашли. — Он делает паузу. — Нас объявят пропавшими без вести. Или мертвыми. Я опускаю ложку. — То есть… — я начинаю. — То есть, — перебивает Никола, — если мы так и оставим. Если не объявимся и не скажем, что мы живы. — Наш предатель подуспокоится, — заканчиваю я за него, сразу улавливая ход его мыслей. — Именно, — Никола кивает. — Он подумает, что мы мертвы. Что его план сработал. Я молчу, перевариваю. В этом есть смысл. Если кто-то из своих пытался нас грохнуть — не по приказу Траяна, а кто-то, кто сидит в штабе, пьет с нами кофе и называет по имени — то сейчас он отпразднует пусть недолгую, но победу. И почувствует себя в безопасности. А значит, может упустить контроль и спалиться, выдать себя чем-нибудь. Но… — Траян точно узнает, что я жив. Руку себе порежет и поймет, что цел я еще, — я покачиваю головой. — И тогда свяжется с ним, скажет, чтобы искал нас. — Если бы Траян был с ним на связи постоянно, тебя бы ночью не попробовали грохнуть, — замечает Никола. — Эта сука либо знает, что ты якорь, и тогда она хотела разделаться с Траяном одним махом, либо не знает, и решила выслужиться перед мудилой, думая, что он похвалит за эффективность. Либо мы с тобой чем-то жмем лично ей. — Либо это вообще разные суки, — я заканчиваю. И все жду, что он помрачнеет. Вместо этого он улыбается. Медленно. Опасной, предвкушающей улыбкой, от которой у меня по коже бегут мурашки, несмотря на то, что сейчас мне жарко. — Но это даже отлично, — он подается вперед, опирается локтями о стол. — Если Траян свяжется с ним, он закопошится. И накосячит непременно. А если он сам по себе — по-другому себя выдаст. Если мы ему мешали, значит, на радостях он будет пользоваться тем, что нас больше нет. Так или иначе — это ловушка, и кто-нибудь да попадется в нее, Йован. Я откидываюсь на спинку стула, обдумывая. Это безумно рискованно. Оставаться в статусе мертвецов, когда враг знает правду — это игра с огнем. Но Никола прав, из этого можно сделать ловушку, в которую предатель полезет, потому что другого выбора у него не будет. — Мы будем за ним следить, — я говорю. — Мы будем за ним следить, — подтверждает Никола. — И когда он себя выдаст — мы его грохнем. Он смотрит на меня, и в его глазах — новый огонь. Охотничий. Я молчу секунду, потом говорю: — Джордже ебнется же. Если поверит, что мы померли. Никола кривится, будто я сказал какую-то глупость. — Щеночек не тупой, — он отрезает. — Он догонит, что я тебя вытащил. Что раз мы не вылезаем — значит, так надо. — Ну, или тупой, — я выдавливаю усмешку, хотя на душе кошки скребут. Брат. Мой младший брат, который сейчас, наверное, сидит в штабе, смотрит в одну точку и пытается делать вид, что все нормально, хотя внутри у него все рушится. — Красавчик точно не тупой, разжует ему все, — заканчивает Никола. Я смотрю на него. Он говорит это так уверенно, будто речь не о брате моем, а о чем-то само собой разумеющемся. И мне становится немного легче. Джордже справится. Я вспоминаю, что он всегда справлялся, даже когда реально считал меня мертвым, и когда я был в невменозе и мне казалось, что мир на куски крошится — он держался. — Ладно, — я киваю, проглатывая комок в горле. — Допустим. Но есть еще проблема. — Какая? — У нас нет оружия. Пистолеты в заливе остались. И бомбы тоже. Никола смотрит на меня, и на лице у него появляется выражение, которое я уже много раз видел. То самое, когда он собирается сделать что-то, что нормальному человеку покажется невозможным. — Достану, — он говорит спокойно, будто речь идет о том, чтобы сходить в магазин за хлебом. Я смотрю на него и вспоминаю Тюрьму. То, как он там доставал вещи, которые красному заключенному были не положены и о которых можно было даже не мечтать. Но тогда — он их просто просил, и ему давали, потому что он был подопытным в эксперименте, и отношение к нему было особым, позволялось ему чуть больше, чем другим заключенным. Но сейчас-то как он собирается хоть что-то доставать? — Как? — я так и спрашиваю. Никола улыбается одними уголками губ. И ничего не объясняет. — Достану, — он повторяет. — С тобой пойти? — я предлагаю, хотя уверен, что он откажется. — Нет. — Так и происходит. И я знаю, что спорить бесполезно. Когда Никола говорит “сделаю” — он делает. Ни разу не объяснял и не рассказывал, как, что и где. Просто можно не сомневаться: оружие у нас будет. — И сигарет достань, — я киваю на пол, где на развернутой газете сушатся несколько сигарет из помятой пачки, которая, видимо, чудом осталась у Николы в кармане после залива. Но сигаретами это назвать теперь сложно: бумага местами порвалась, табак высыпается, фильтры помяты, и выглядит все так, что вряд ли стоит даже пытаться взять это в руки. Никола смотрит на них, потом на меня и кивает. — Лады. Он встает, потягиваясь, идет к сушилке, снимает штаны и начинает одеваться. Я смотрю на него, он натягивает футболку, потом куртку, поправляет воротник и проводит рукой по волосам, приводя их в порядок. — Не высовывайся пока, — он говорит, не оборачиваясь. — Я быстро. И выходит за дверь. А я остаюсь с недоеденной тушенкой и мыслями, которые должны быть о той суке, которая вчера нас чуть не убила. Но вместо этого они — об этой еде и выстиранной одежде, и о том, как Никола вытащил меня из ледяной воды, а потом грел своим телом, хотя у самого наверняка ребра трещали после удара и жгло все от огромного количества порезов. А сейчас вот пообещал достать оружие и сигареты, и я знаю, что он достанет. И мы, пусть ненадолго, но мертвецы теперь, а я никогда себя более живым не чувствовал.