No pasarán!

Я просыпаюсь от того, что шея затекла. Не открываю глаза сразу, просто лежу, чувствуя спиной твердую стену, а под боком — тепло Кайлера. Он дышит ровно, глубоко, спит, впервые за последние сутки, наверное. Мы прилегли на узком диване в одной из комнат отдыха, и я не стал будить Кайлера, когда понял, что он опять посреди разговора отключился, а потом и сам вырубился. Осторожно, чтобы не потревожить, вытаскиваю руку из-под его головы и поднимаюсь. В комнате полутемно, тусклый свет пробивается из коридора. Штаб затих, большинство разошлись по домам, остались только дежурные и те, кому здесь сейчас спокойнее. Я выхожу в коридор, тру шею, разминаю плечи. Иду в туалет, чтобы умыться и окончательно прийти в себя. Ледяная вода прогоняет остатки сна. А когда возвращаюсь по пустому коридору и уже почти дохожу до поворота к комнате отдыха, замечаю в дальнем конце фигуру. Ясин. Он сидит, прислонившись спиной к стене. Прямо на полу, в плаще своем кожаном, который всегда теперь таскает. В одной руке держит сигарету, в другой — будильник, старый, механический, с круглым циферблатом и двумя колокольчиками сверху. Он вертит его в пальцах, крутит колесико, а рядом на полу лежат отвертка и маленькие шестеренки. Я подхожу ближе и останавливаюсь. Таким Ясина я видел только один раз. Когда Траян убил его отца у него на глазах, а я пришел к нему после этого, и мы впервые нормально поговорили. Тогда он стоял на балконе и точно так же смотрел в одну точку. Не плакал. Не кричал. Просто стоял и курил. Я делаю шаг к нему, потом еще один, подхожу вплотную. — Можно? — спрашиваю тихо. Ясин поднимает голову, смотрит на меня, взгляд у него тяжелый, глаза красные, так и не ложился спать, наверное. — Присаживайся, Джордже, — он кивает на пол рядом. Я сажусь. Прислоняюсь к стене, вытягиваю ноги, и мы сидим рядом, как два солдата в окопе, только вокруг — не окоп, а коридор штаба, и война пока не подошла к нам настолько вплотную. — Ты вообще спал? — я спрашиваю. — Нет, — Ясин коротко усмехается. — А ты? — Немного. Ясин кивает, выпускает дым в потолок. Его пальцы продолжают крутить колесико будильника, но я замечаю, что он не пытается его починить, просто держит в руках, чтобы занять их. — Ты переживаешь из-за взрыва? — я спрашиваю, хотя знаю, какой будет ответ. — Конечно переживаю, — Ясин говорит сухо. — Двенадцать человек пострадали. Четверо погибли, — он делает паузу, кривит губы. — Пусть один из них и сам подрывник. Но он был чьим-то сыном, чьим-то мужем. И он не родился монстром. Траян сделал его таким. Я молчу. Что тут скажешь? — И авария твоего брата и Николы… — он вздыхает. — Если поиски ничего не дадут, их придется объявить мертвыми. Я, конечно, буду оттягивать до последнего, но рано или поздно это всплывет. Люди узнают, что Траян убил их символ. Это всех сломает. Он говорит и не смотрит на меня, глядит только на тлеющий кончик сигареты. И я мог бы сказать, что не верю в смерть Йована и Николы, рассказать, какие у нас есть насчет этого мысли, и что спешить с объявлениями точно не стоит. Но Ясин не выглядит так, будто ему нужно, чтобы я ему отвечал. Похоже, ему просто хочется выговориться. — А еще, — он продолжает, и в голосе появляется что-то новое, замещает сухость и усталость, и я не могу сходу определить, что это. — Я Миодрага разозлил. — Да, — тут я киваю и решаю все же ответить. — Надо было сказать ему про робота. Он остался бы, помог подключиться. Он переживал, что ты погиб. — Конечно, — Ясин усмехается. — Ведь это значило бы, что Траян победил. Я хмурюсь: он же это не серьезно? Не серьезно думает, что Миодраг расстраивался только из-за этого? Но он никак не дает понять, что пошутил, вообще молчит, только еще одну затяжку делает и выпускает в воздух сизый дым. — Вряд ли дело в этом, — я все же думаю, что надо уточнить. — Он именно из-за тебя переживал. Мы все переживали. А потом он еще и узнал, что ты это все без него провернул, и совсем психанул. — Я хотел, чтобы он отдохнул, — Ясин отвечает тихо, стряхивает пепел прямо себе под ноги. — И не переживал. Я чувствую себя странно. Потому что то, как сейчас говорит Ясин, не похоже на его обычные продуманные речи — про политику и экономику, про безопасность, про народ, про войну. Сейчас он как будто говорит о том, что задевает лично его, не там, где у него империя. Там, где у него — душа. — А он все равно переживает, — Ясин продолжает, не глядя на меня, смотрит на будильник, который вертит в пальцах. — Он пришел ко мне чуть больше года назад. И не мог улыбнуться. Тогда для меня это была политика — все, что я умел. Потенциальный союзник. Полезный человек, биоинженер. А для него — личное дело. Траян издевался над ним. Заставлял прятаться, убегать, не давал жить, работать. И постоянно находил. Мать его забрал. Пугал. Карал всех, с кем он сближался. Подсылал своих людей, чтобы притерлись, а потом причинили боль. И не убивал его самого. Отпускал, чтобы можно было дальше с ним играть. Не ломал до конца, а именно что держал на грани. На удобном поводке. Я замираю. Я такого не знал. Знал, что Траян похитил, а потом убил мать Миодрага, знал, что он прятался, потому что боялся. Но чтобы так — чтобы загонять человека в тотальную ауру одиночества, играть с ним, как кошка с мышкой, преследуя, но не убивая, а именно мучая… И так — целых десять лет... Я слушаю голос Ясина, ровный и спокойный, но под этим спокойствием — что-то тяжелое, как камень на дне реки. — Я не знаю, почему он тогда остался, — Ясин говорит. — Я ничего ему не обещал. Просто рассказал про Тигарден, про оружие. И что я собираюсь сделать с Траяном, когда стану императором, если он ко мне полезет. Он рассказал, что Траян неубиваемый, — он усмехается. — А я ответил, что все равно собираюсь его победить. Что это вообще не повод отступать и прогибаться. Что я не боюсь. — А он? — я спрашиваю тихо. — А он засмеялся, — Ясин закрывает глаза на секунду. — И остался. Я молчу. Вспоминаю, как Миодраг смеялся, когда мы его впервые встретили. Смотрел на стекло от столика, который Никола разнес из дробовика, и смеялся. Не боялся. Потому что это было не страшнее, чем то, что с ним делал Траян. Или потому что бояться он перестал куда раньше, чем сам думал… О том, как он помогал нам, рисковал собой, сходил с ума от тревоги — за Николу, за Йована, за всех нас — тоже вспоминаю. И как орал на Ясина сегодня — “спасибо, что не подох!”. А потом Дорин сказал это ему, сравнил его с Траяном, после всего, что он от Траяна натерпелся, больше, чем любой из нас. И то, как Ясин смотрел в тот момент... — Потом Траян его убил, — Ясин говорит вдруг, и произносит это слово — убил — так, будто оно рану у него на теле вырезает, и я вижу в глазах его что-то жесткое, очень похожее на то, что уже видел сегодня. — Это был единственный раз в жизни, когда я плакал. Я смотрю на него, и мне не верится. Ясин не плакал, когда у него на глазах убили отца, не плакал, когда Мирче Корбан вколол ему свой блядский нейротоксин и его тело разрывало от немыслимой боли, не плакал, когда война началась. А тут — из-за Миодрага? Из-за того, что Траян его убил?.. — И физически Траян его убить так и не смог, — Ясин качает головой, будто полностью уходя в свои мысли и уже не замечая меня. — Но убивает в нем что-то другое. Раз за разом. Отнимает у него то мать, то брата, то друзей. А я ничего не могу сделать, — он замолкает, сжимает будильник так, что костяшки белеют. — Не могу защитить даже одного человека. Не могу защитить Тигарден. Себя-то с трудом могу. В его словах нет надрыва, он как будто попросту не умеет говорить так, но внутри у меня что-то все равно переворачивается. Потому что я знаю, как защитить Тигарден. И если бы Ясин знал, что якорь Траяна — Йован, он бы тоже смог. Он бы понял, что делать. Но я не могу ему сказать. Не могу предать брата. Не могу... — Я даже Эмиля Ницэ просто взять и отпустить не могу, — Ясин продолжает, и я слышу в его голосе горечь. — А ведь это ломает Миодрага. Ломает его чертов якорь, — он сжимает зубы. — И Дорин Сореску ударил его в самое больное место, когда наговорил это все. Но я приказал Миодрагу перестать вместо того, чтобы приказать Дорину заткнуться. Потому что я должен был. Потому что я император и не мог позволить Миодрагу бить человека, который под моей защитой, даже если тот заслуживал быть избитым. И вот тут меня накрывает таким пониманием, которое тут же смешивается с иррациональной тоской. — Ты ведь любишь его, — слова вырываются у меня раньше, чем я успеваю подумать, и я сразу замираю, но поздно, я произнес это уже. Ясин смотрит на меня, но в его глазах нет ни удивления, ни раздражения, там спокойствие, но не его обычное, холодное. Другое, как будто это все невысказанное было камнем у него на душе, а теперь нет его больше. — Да, — он говорит просто. — Люблю. Я жду, что он добавит еще что-то, но он молчит. Только смотрит на будильник, который так и не починил. — А ему ты говорил? — я спрашиваю. — А ему нужна любовь человека, который не умеет любить? — Ясин усмехается, и усмешка выходит горькой. — Который поставит благо страны выше его? Я вспоминаю это чувство — когда всему миру вызов бросить готов ради одного человека. И не понимаю, как можно бороться, если оно уже живет в тебе. Вспоминаю и что чувствовал, когда еще только осознавал в полной мере, насколько сильно Кайлер обосновался в моей душе. Как мне было херово от того, что хотелось прикоснуться, но я не мог себе позволить, потому что не знал, нужно ли Кайлеру это вообще. И не представляю, как смог бы жить, даже не попытавшись сказать об этом, как задавил бы в себе это все из-за того, что сам себе кажусь несовершенным партнером. И я хочу высказать Ясину это. Сказать, что он ошибается, считая, что есть только два варианта, только черное и белое без компромиссов. И ошибается, вот так решая за Миодрага, тот сам может решить, что ему нужно или не нужно. А даже если в итоге не нужно, все равно лучше попробовать, чем никогда не узнать, что могло бы получиться.. Но Ясин уже встает. — Идем, — он говорит. — Нужно допросить Сореску, он так и ждет до сих пор, в резиденцию его не отвезли. — Ты будешь сам его допрашивать? — я удивлен. — Да, — отвечает Ясин. — И я хочу, чтобы ты присутствовал. И уж не знаю, зачем, я не такой большой эксперт в выявлении предателей по их поведению во время допросов. Возможно, чтобы он сам не наговорил лишнего Дорину после всего, что рассказал мне сейчас тут, но я знаю, что там, в допросной все будет по-другому. Там он снова станет императором, не человеком. Но все равно отвечаю: — Да, конечно. — Хорошо, — Ясин кивает, улыбается одними уголками рта и кивает на будильник в своей руке — Только это сперва отнесем. И мы молча идем в кабинет, и я не могу перестать думать. О том, что война — это не только Траян, не только корабли, бомбы и предатели. Но и вот это. Люди, которые любят и не могут признаться. Которые ломаются и не показывают виду. Сидят на полу в пустых коридорах и чинят будильники, чтобы не сойти с ума. — А что вообще известно о поисковой операции? — я спрашиваю, потому что тишина мучает. Ясин не оборачивается, шагает ровно, будильник в его руке не тикает. — Нашли оружие и сумку, — он отвечает. — Пистолеты, бомбы. Вещи Николы и твоего брата. Их самих — нет. У меня внутри все обрывается. Оружие, бомба, вещи, все это на дне залива. А их нет. Кайлер сказал, они спаслись, он верит в это с абсолютной убежденностью. И с одной стороны, то, что тела не нашли — это даже хорошо, это дарит надежду. Но надежда эта все равно заставляет сердце замирать панически иногда. — Погодные условия ухудшатся к вечеру, и нам придется прервать поиски, — продолжает Ясин. — Водолазы больше не смогут работать. До утра. — А утром начнут заново? — Да. — И сколько их так будут искать? Ясин отвечает не сразу. — Сколько нужно. — Они не умерли, — я говорю, и голос мой звучит глухо, будто я сам себя уговариваю. — Не умерли. Ясин останавливается, поворачивается ко мне. Смотрит долго, тяжело, и я вижу в его глазах, что он очень хочет мне верить. — Тогда пусть объявятся уже побыстрее, — он говорит. В кабинете Ясин подходит к столу, открывает ящик, внутри — бардак: бумаги, старые передатчики, какие-то квитанции. Он аккуратно ставит будильник, поправляет колокольчики и замирает, смотрит куда-то вглубь, а потом выдает: — Он забрал ключи от резиденции Эмиля, — и в его голосе звучит не раздражение, а что-то почти нежное. Я непонимающе приподнимаю бровь. — Миодраг, — Ясин поясняет с усмешкой. — Думаешь, он его отпустит? — я спрашиваю, чувствуя, как кровь в венах леденеет. Но Ясин качает головой. — Нет, конечно. Просто увидеться с ним хочет и думает, что я запретил бы, — он говорит, и это звучит не как оправдание, а как констатация факта. Как будто он знает это точно, не потому, что Миодраг ему сказал, а потому, что иначе быть не может. А потом поворачивается ко мне и добавляет, не меняясь в лице, но с каким-то совершенным теплом в голосе. — Все равно сознается потом. Совсем не умеет врать. Я смотрю на него, на его руки, которые поправляют будильник, на его профиль, освещенный тусклым светом фонаря из окна. И вспоминаю. Как сам Миодраг неоднократно повторял, что Ясин не доверяет никому. И похоже, искренне в это верил, не догадываясь, насколько абсолютно Ясин доверяет ему. И мне страшно представить, что Ясин вообще чувствует сейчас, при мыслях, что человек, которому он настолько верит, возможно, сейчас обнимает другого в резиденции. Или, может, не обнимает. Но Ясин этого не знает. Он просто знает, что Миодраг взял ключи и пошел туда, куда ему нельзя. И не осуждает. Тоска вспыхивает внутри меня еще более тяжелой волной. — Ясин, — я начинаю, но он не слушает. Он берет со стола передатчик, нажимает кнопку, подносит к губам. — Это император, — его голос становится другим — твердым, официальным. — К вам сейчас приедет Миодраг Флоре с моего разрешения. Не подходите к нему, не мешайте ему. Все, что он скажет — выполняйте. Приказ императора. Он выключает передатчик, кладет на стол, поворачивается ко мне: — Буди Кайлера, — он говорит. — Идем к Сореску. И я киваю, хотя сказать хочется так много всего. Но я не говорю. *** Я стою в тени у дальней стены, скрестив руки на груди, и стараюсь не мешать. Кайлер остался в комнате наблюдения, смотрит на все сквозь стекло, звук в этот раз подается, Дорин, в отличие от Эмиля, никакой ауры секретности и загадочности из своего допроса делать не пожелал. А значит, Кайлер услышит все то же, что и я. Мы оба услышим и, возможно, поймем, предатель ли человек, который спас меня на Глизе. Ясин сидит за столом напротив Дорина, ни планшета, ни каких-либо бумажек он с собой не взял. Хочет просто говорить. Но сейчас молчит. И я невольно вспоминаю, как начинал допрос Никола. Возможно, и Ясин вспоминает, вряд ли у него большой опыт вести допросы. Тем более, допросы людей, которых, в случае, если они окажутся виновными, ему самолично придется приговорить к смертной казни. Хотя на переговорах с Траяном он вел себя точно так же. Молчал, выдерживал нужные паузы, говорил только по делу. Природный талант, значит. Дорин сидит расслабленно и спокойно и на Ясина смотрит без страха. Словно на собеседование о приеме на работу пришел, зная, что резюме безупречное, а не на допрос по делу о госизмене. — Ты знаешь, зачем ты здесь, — Ясин говорит наконец, совершенно спокойно, хотя я уверен, внутри него эмоции сейчас плещутся, но ни одна не отражается на его лице. — Знаю, — Дорин кивает. — Из-за доступа к терминалу Эмиля. — Рассказывай. Дорин выдыхает. Медленно, будто собирается с мыслями, хотя я уверен — он продумал каждое слово еще до того, как его сюда привели, за столько часов наверняка уже не один раз в голове провертел этот разговор. — Я подключился к терминалу Эмиля Ницэ. Я пришел к Эмилю. У нас с ним… — он замолкает на секунду, подбирая слово, — личные счеты. Не буду вдаваться в подробности, они не относятся к делу. Так вот, я пришел и случайно увидел, как другой человек — Миодраг Флоре, — он смотрит на Ясина пристально, будто проверяя, дрогнет ли император, — подключился к его терминалу. И… — он откидывается на спинку стула, словно трудно ему об этом говорить. — У меня были основания думать о не самых хороших вещах. Потому что Виорел, брат Траяна, семь лет врал мне в глаза, что Эмиль мертв. Сам Траян… я думаю, не нужно про него рассказывать, вы и так все знаете, император, — он впервые сбивается с ровного тона, в голосе его проступает что-то злое и болезненное одновременно. — И вот я вижу, как другой брат Траяна лезет в терминал Эмиля… Да, я испугался. Решил, что у Миодрага могут быть нехорошие намерения. И полез в терминал после него, посмотреть, что он там делал. Потому что не хотел, чтобы кто-нибудь опять использовал Эмиля или навредил ему. Но я ничего там не обнаружил, и тогда решил, что Миодраг ничего не делал. А потом выяснилось, что произошла утечка координат, Эмиля арестовали, и я тогда сложил два и два. Понял, что не увидел ничего не потому, что ничего не было, а потому, что следы были подчищены. Только когда он заканчивает, я замечаю, что все время его монолога не дышал. Я был уверен, что Дорин на этом допросе начнет защищать себя, объясняться и оправдываться. Но он — обвиняет. Он пришел сюда с четкой стратегией, и ее смысл, который я неожиданно понимаю, меня пугает. Потому что он не обвиняет Миодрага просто так, он убежден, что, обвиняя Миодрага, защищает Эмиля. Ясин не двигается, только рука его сжата в кулак на колене и не расслабляется. — То есть ты утверждаешь, — он произносит медленно, выделяя каждое слово, — что Миодраг подключался к терминалу Эмиля и подчистил за собой следы? В тишине я слышу, как гудит лампа над столом. Дорин смотрит на Ясина без тени сомнений, не просто с вызовом, а с уверенностью человека, который знает, что прав. — Я этого не утверждаю, — он поправляет спокойно. — Я говорю, что видел его сеанс. И что не нашел следов, а сам он их подчистил или нет — я не знаю. Но время совпадает. — Совпадает с чем? — Ясин подается вперед. — Со сливом координат, из-за которого арестовали Эмиля, — Дорин отвечает, и его голос становится тише, но тверже. — Я спросил у дешифровщиков и я точно знаю. Утечка произошла в промежуток, когда в терминале был Миодраг. Не я. Не сам Эмиль. Все зафиксировано, император. Ясин молчит, на его лице маска полного отсутствия эмоций, но я вижу, как дергается его кулак, сжимаясь крепче. И вдруг вспоминаю его слова во время нашего недавнего разговора в коридоре. “Я ничего не могу сделать. Не могу защитить даже одного человека”. А теперь человек напротив открыто обвиняет этого человека в госизмене, и защищать его приходится не от врага в лице Траяна, а от правдоподобных улик. И, глядя со стороны, трудно не поверить Дорину, с каждым новым заявлением выясняется, что у него есть факты, логика, хронология. А у Ясина — только вера, что Миодраг не предатель. — И что, по-твоему, он хотел этим получить? — спрашивает Ясин тихо. Дорин слегка хмурится. — Что? — Если Миодраг действительно слил координаты, — Ясин смотрит ему прямо в глаза с искренней заинтересованностью, и голос у него спокойный до жути, — то зачем? Чтобы погибли Джордже, Никола и Йован? Чтобы Траян победил? Я вижу, как меняется выражение лица Дорина. Он не ожидал этого вопроса. Ясин бьет не в логику, а в мотив. В очень шаткое место всей этой ситуации, потому что Дорин видит простую цепочку — брат Траяна воспользовался Эмилем и подставил его. А Ясин показывает, что для него тут все по-другому — его ближайший соратник, с которым он долго идет к победе вместе, со слов Дорина, решил его слить. И чтобы поверить в эту версию, ему нужен убедительный мотив. А вот его у Миодрага сейчас вряд ли даже Кайлер придумает. В комнате становится так тихо, что я слышу собственное дыхание. Дорин выдерживает взгляд Ясина, но отвечает не сразу. — Я не знаю его мотивов, император. — Но обвинение выдвигаешь уверенно, — Ясин произносит почти мягко, но для Дорина это наверняка звучит как сарказм. Как что-то вроде “ты обвиняешь человека без мотива, потому что он тебе не нравится”. — Я говорю о фактах. — Пока что ты говоришь о совпадении по времени, — поправляет Ясин. — И о собственных выводах. Дорин выдыхает медленно. — Я видел сеанс. — И видел, как человек, который якобы организовал утечку, после этого носился по штабу, пытаясь найти предателя? — Ясин слегка склоняет голову набок. — Это он зачем делал, часть спектакля? Голос его все еще ровный, но под этим спокойствием — что-то очень опасное. И я вдруг понимаю, как это должно звучать для Дорина. Как раздражение человека, у которого пытаются забрать доверенного офицера. И это наверняка раздражает его самого, потому что в его голове Миодраг уже виновен. — Люди, которые долго выживали рядом с Траяном, умеют притворяться, — отвечает Дорин не сразу. — Я уже видел, как один такой семь лет улыбался, когда врал мне в глаза. — Миодраг признал, что подключался, сразу, — Ясин сообщает резко. — Без давления. Без попытки скрыть это. Как, по-твоему, это соотносится с образом человека, который сознательно и настолько тщательно подчистил госизмену, что не оставил следов? Я смотрю на него и не узнаю, хотя он не меняется в лице. Он даже не допрашивал Миодрага, тот не признавался ни в чем лично ему. Перед допросом Дорина я собрался сказать ему, как Миодраг объяснил свой собственный взлом, но он меня прервал, его как будто и не удивляет само то, что Миодраг полез туда. Поэтому Дорин может вытащить еще ворох возможных улик, и они ничего не изменят. Но Дорин этого не знает, Дорин видит, что император на его выстроенную на эмоциях версию реагирует не эмоциями, а пытается разобраться в фактах. Анализирует. И анализирует опасно. Дорин чуть щурится. — Может, потому и признал, что понял уже — сам факт доступа найдут. — Может, — соглашается Ясин неожиданно легко. — А может, потому что ему нечего скрывать. На секунду мне кажется, что Дорин сейчас усмехнется снова той своей раздражающей ухмылкой, которую он швырял в Миодрага, но он только смотрит на Ясина внимательнее и ничего не говорит. — Хорошо. Значит, ты увидел, что Миодраг влез в терминал Эмиля, и решил, что не надо никому об этом сообщать? — продолжает Ясин, вдруг меняя вектор вопросов. — Решил сам провести расследование? Дорин все же усмехается. — Я отправил отчет, император. На ваш личный канал. Шесть часов назад, незадолго до моего ареста. Ясин замирает, и его маска дает микроскопическую трещину, которую я вижу. Шесть часов назад он был сперва в эпицентре взрыва, потом — среди вороха последовавших за этим обязанностей. И ему было не до проверки отчетов. Дорин эту заминку замечает тоже и вдруг смотрит на Ясина с сочувствием, искренним или нет — мне не понятно. — Вы были заняты, император, — говорит он тихо. — Я понимаю. Взрыв, хаос, люди погибли. Не до отчетов. Но я отправил. Можете проверить. Ясин не двигается, только его кулак разжимается. А потом резко сжимается снова, будто он сдерживает себя от того, чтобы что-то сделать. — Ты отправил отчет, — он повторяет. — В котором указал, что Миодраг — подозреваемый? — Я указал, что его сеанс совпадает по времени со сливом. Выводы я оставил вам. — Почему не доложил сразу? — Потому что не сразу понял. Он влез в терминал коллеги, но это не преступление, и я не связал это со сливом координат, — Дорин пожимает плечами. — А вот когда Эмиля арестовали — я связал. Но не хотел сразу стучать, хотел проверить информацию, вдруг я все же ошибся. И я проверил. Я не ошибся. — Ты проверил, — Ясин складывает руки на столе. — Не сообщил службе безопасности. Не сообщил сразу лично мне. А проверял человека, которого считаешь опасным. — Я хотел убедиться. — В чем? Что Миодраг — предатель, которого мы ищем? Или что человек, к которому приблизился Эмиль, опасен для него? Дорин замирает на долю секунды. Ясин это замечает тоже. — У вас ведь с Эмилем не просто “личные счеты”, — продолжает он тихо. — Так? И почти сразу после вашей с ним встречи на Тигардене ты начинаешь следить за ним и человеком, с которым он сблизился. Мне продолжать, Дорин? Я чувствую, как у меня холодеет спина. Потому что это уже не просто проверка фактов, Ясин сейчас вскрывает его, методично, будто ножом счищает с него маску уверенности, с которой Дорин пришел на этот допрос. Проверяет, просто ли это отчаянная защита дорогого человека от опасности, повлекшей за собой ложное обвинение, или тут более сложный, хитро выверенный план. Состоящий либо в попытке прикрыть собственную вину, переложив ее на другого удобного человека, либо и вовсе в хладнокровной мести сопернику, и последняя мысль вызывает во мне ощущение абсолютного ужаса. Дорин смотрит на него долго. Потом отвечает спокойно: — Мои чувства к Эмилю не имеют отношения к делу. — Имеют, если влияют на твои выводы, — Ясин парирует мгновенно. — Мои выводы основаны на фактах, император, — отрезает Дорин. — Прочитайте мой отчет. Ясин снова делает паузу, и я чувствую, как воздух в комнате становится тяжелее. Жалею, что не могу видеть, с каким лицом смотрит на все это Кайлер. Потому что мне самому тошно и страшно от того, что и как говорит Дорин. Я хорошо помню, как охотно он помогал мне на Глизе, как сделал все, чтобы я выбрался, как не отказался пойти со мной спасать Йована… А сейчас он сидит и с абсолютной убежденностью обвиняет Миодрага. Которому я верю. Которого Ясин любит. Который не отпирался и объяснил свое проникновение, а не прятал за словами и отчетами. И к которому у Дорина откровенная личная неприязнь. И которого ждет смертная казнь, если обвинение подтвердится и не найдется опровержений. — Дорин, — произносит Ясин почти мягко, и это “почти” звучит так, как до этого, мне казалось, умеет только Никола. — Ты принес мне отчет, который делает Миодрага Флоре главным подозреваемым. Ты сам признал, что залез в терминал Эмиля Ницэ без разрешения. Ты работал на Траяна семь лет. Скажи мне — почему я должен тебе верить? Дорин поднимает глаза, обиды в них нет, той дерзости, с которой он смотрел на Миодрага — тоже. — Потому что я не вру, — он говорит просто. — Потому что если бы я хотел подставить Миодрага, я сделал бы это аккуратнее. И я знаю архитектуру настолько хорошо, что мог бы скрыть то, что залезал сам. Но я не скрывал. Я признался. — Вот именно, — Ясин вдруг снова подается вперед. — Ты технический специалист, ты знаешь архитектуру. Так скажи мне честно, Дорин, если бы Миодраг действительно захотел скрыть слив координат — кто-то бы вообще нашел его сеанс? Дорин молчит. Впервые за весь разговор — по-настоящему молчит. — Или человек, которого ты обвиняешь, недостаточно умен для этого? — продолжает Ясин все так же спокойно. — Потому что пока я вижу другое: человек, способный подчистить государственную измену до полной невидимости, зачем-то оставляет сам факт доступа. И после этого лично участвует в поисках предателя. Дорин медленно выдыхает. — Иногда люди совершают ошибки. — Да, — Ясин кивает. — Совершают. Например, когда позволяют личной неприязни влиять на выводы. И я понимаю, не умом, нутром: Ясин сейчас зол. Не на Дорина за возможную подставу, хотя и на него наверняка тоже. Он зол на ситуацию, в которой не может просто сказать: “Я верю Миодрагу, иди ты нахер со своим отчетом”. Потому что он император, а император не может просто верить кому-то одному без доказательств. — Я проверю твой отчет, — Ясин произносит наконец, и его голос становится тише, но тверже. — Если информация подтвердится, мы будем говорить дальше. Если нет… — он замолкает, и я вижу, как его челюсть сжимается. — Если нет, Дорин, ты ответишь за ложное обвинение. Ты понимаешь это? — Понимаю, — Дорин кивает. — Но вы ничего не найдете, потому что я не лгу. — Возможно, — Ясин встает медленно. — Но пока что у меня есть косвенные улики. Совпадение по времени. Предположение о подчищенном сеансе. И человек, чьи личные чувства к Эмилю Ницэ могут влиять на объективность его выводов. Этого недостаточно, чтобы обвинить Миодрага Флоре в государственной измене. Дорин смотрит на него снизу вверх, и впервые за весь разговор в его глазах мелькает что-то похожее на раздражение: он услышал не “недостаточно доказательств”, он услышал — “это мой человек”. — Ты остаешься под арестом до выяснения всех обстоятельств, — Ясин поднимается, давая понять, что разговор окончен. — Если ты невиновен — тебя отпустят. Если ты виновен — то это военное преступление, и ты знаешь, как они наказываются. Дорин не двигается, смотрит на Ясина снизу вверх, эмоцию в его взгляде я не могу прочитать, но это точно не страх. Ясин подносит передатчик к губам и командует: — Уведите его. И мы уходим из допросной, оставляя Дорина подошедшим охранникам. Кайлер уже ждет нас в коридоре, смотрит на меня озадаченно, похоже, на него увиденное тоже произвело сильное впечатление, хотя он смотрел на все не через призму того, что знаю я. — Что думаете? — спрашивает Ясин по пути к кабинету. — Это не он, — я говорю, потому что мне кажется, что я должен это сказать. — Не Дорин? — он бросает, не оборачиваясь. — Не Миодраг. — Я знаю, — говорит Ясин, толкая дверь, и ни единая нотка в его голосе не отражает сомнений. — Но я не могу игнорировать отчет Сореску. Поэтому сейчас я его прочитаю, а потом ты прогонишь его через “Геминиус”, пусть поищет несостыковки. — Хорошо, — я отвечаю. — Но если это не Миодраг, то Дорин сам мог что-то там подправить, чтобы наверняка указывало на Миодрага. Он же Эмиля кроет, и он техник, — хмурится Кайлер, и меня одновременно греет тот факт, что он тоже изо всех сил пытается найти объяснение всей ситуации вокруг Миодрага, и угнетает сама мысль, что Дорин мог такое совершить, а потом так уверенно обвинять другого человека, зная, что для того это закончится смертной казнью. Не вяжется у меня это с тем образом, который сложился у меня там, на Глизе. — Или Дорин ничего такого не делал, а просто честно увидел сеанс и написал отчет, — говорит Ясин неожиданно. — И если это не Миодраг, и не Дорин, значит, есть кто-то третий, кто смог подтереть за собой так, что мы не можем его найти. Он проходит к столу, снова берет в руки передатчик и произносит, связавшись с кем-то из своих помощников: — Когда объявится Миодраг, скажите, что я его жду. И пригласите ко мне Виорела Альбе. Если откажется приезжать, скажите, что он ключевой свидетель по делу, по которому проходят уже двое его подчиненных, и я хочу лично его допросить. Он нажимает на отбой и смотрит на меня усталым, но серьезным взглядом, в котором мне видится еще и оттенок чего-то победного. — И раз они сами не хотят, то пусть Виорел потрудится и расскажет мне, что за людей он привез на мою планету.