No pasarán!

— Я могу сгонять и притащить вам нормальной жратвы, — заявляет Миодраг с набитым ртом. — Ты вторую банку уже уплетаешь и говоришь, что это ненормальная жратва? — усмехается Никола. — Я восстанавливаю тепло, — парирует Миодраг. — А другого ничего у вас нет. Я улыбаюсь. Мы сидим за нашим ящиком-столом, пьем чай и едим консервы. Миодраг больше не выглядит рассыпающимся на части, хотя и совсем нормальным не выглядит тоже, но это уже больше похоже на обычную замотанность, чем на срыв якоря, грозящий стремительным сумасшествием. Никола тоже спокоен, перешучивается с Миодрагом, нет в нем того бешеного напряжения, которое не отпускало его с самого момента первого покушения. Эмиль продолжает колдовать над роботом и никак не показывает, что наше чаепитие именно в этом помещении ему мешает. Про недавний допрос с пристрастием от нас с Николой он тоже как будто бы не вспоминает, но иногда я замечаю, как он бросает на Миодрага тревожные взгляды, на которые тот реагирует достаточно равнодушно. И заговаривать с ним ни на ту тему, что беспокоила его в машине, ни на какие-то другие не спешит, с нами болтать ему сейчас явно интереснее. — Какой у вас насчет этого план? — Миодраг вдруг спрашивает, кивая на робота, который под руками Эмиля постепенно становится все больше и больше похожим на моего брата. — Пока размышляем, — многозначительно отвечает Никола. — Нужно сказать Ясину, — выдает Миодраг, ставя пустую банку на ящик и откидываясь на спинку стула. Никола смотрит на него как на полоумного. — Я, конечно, понимаю, что тебе херово, но не настолько же, чтобы мозги совсем отключились? Какое слово из фразы “мы притворяемся мертвыми для всех” тебе не понятно? — То, где учитывается, что Ясин не спешит объявлять тебя мертвым, потому что тогда на Тигардене совсем хаос начнется, — бурчит Миодраг. — И он будет тянуть до последнего. Делать вид, что ничего вообще не случилось, чтобы люди не запаниковали. И включи уже тоже мозги, у тебя-то вроде якорь не слетает. Ясин не враг, он, блядь, поможет, если его поставить в известность. — И о чем его поставить в известность? — не унимается Никола. — Что мы спиздили заключенного из-под стражи, чтобы он нам сделал двойника? Мы его, конечно, вернем, но боюсь, император нас после этого запрет в соседних комнатах и нихера мы уже никакого предателя не выманим. — Не обязательно прям все ему говорить, — Миодраг качает головой. — Можно сказать, что вы живы и у вас есть план, но нужно изобразить, что вы умерли. Потому что он до сих пор не сворачивает спасательную операцию. Я хмурюсь, понимая, что да, тот факт, что поиски все еще ведутся, конкретно так ставит нам палки в колеса и вынуждает терять драгоценное время. Вижу, как Никола открывает рот, чтобы продолжить пререкаться, и пресекаю, потому что план начинает вырисовываться в голове: — Мы скажем Ясину. Миодраг тут же поворачивается ко мне, смотрит едва ли не радостно от того, что в споре я занял его сторону, а Никола вздыхает и проводит по лицу ладонью, будто смахивая тяжелейшую усталость: — Ну у тебя-то, Йован, никакими якорями помутнение мозгов не объяснишь… — Мы скажем, — я повторяю настойчиво. — Чтобы он растрепал все именно внутри штаба. Операцию пусть продолжает, но внутри штаба должен пустить слух. Что все, нет нас больше, и паника неизбежна, просто он оттягивает ее как может, — я поворачиваюсь к Миодрагу. — И Джордже скажешь. Чтобы он изобразил горе. Сильнейшее. Пусть с Кайлером разосрется и свалит один, я скажу, куда. И он скажет, куда. Чтобы все слышали, что критическое оружие собирается запереться в одиночестве. А сам сныкается так, чтобы никто не знал, где он, пусть Ясин спрячет его как следует. — А там вместо него будет робот, — быстро догоняет Миодраг. — И мы, — я киваю. — Или император просто повяжет тебя, выпытает, где мы, и повяжет нас тоже, чтобы не мутили воду, — усмехается Никола. — Он же у нас такой самостоятельный император. — Ясин не будет вязать вас, — Миодраг отвечает рьяно. Чересчур даже. — Он осторожный, но не дебил! Никола смотрит на Миодрага с каким-то новым, внимательным выражением. Потом ухмыляется. — Не дебил, ага. Осторожный император. Потащился на площадь, зная, что его там могут взорвать. Охуеть осторожность! — Он не перся на площадь, он отправил робота, — Миодраг подается вперед и смотрит на него грозно, словно этот наезд на императора задевает его лично. — Он не дурак, Никола, и осознает риски. Просто… принципы у него. И долг. Но поймать предателя — тоже его долг. Он не станет мешать вам. Он откидывается обратно на спинку, скрещивая руки на груди и явно подбирая еще аргументы для затяжного спора, и замолкает выжидающе. А Никола продолжает смотреть на него с этим странным, внимательным прищуром. А потом вдруг поворачивается ко мне, ухмыляясь: — Слыхал, Йован? Император не повяжет. Миодраг вот ручается. Не дебил, говорит. Осторожный. Святой человек. Последнее он говорит, уже снова повернувшись к Миодрагу, и тот застывает с открытым ртом, хлопает глазами. На секунду на его измученном лице проскальзывает что-то, смутно напоминающее панику, но он быстро берет себя в руки. — Я не сказал, что он святой, долбоеб ты, — Миодраг бурчит, но его голос звучит не слишком уверенно. Никола ухмыляется еще шире, открывает рот, чтобы еще что-нибудь выдать, и я уже чувствую, как моя нога сама собой тянется к его голени — просто чтобы он заткнулся, потому что Миодраг только начал в себя приходить, нехер тормошить его снова своими подколками. Но Миодраг вдруг выдыхает, проводит рукой по лицу и бросает: — Ладно, хер с ним, с императором. Может, предатель вообще уже арестован, — он говорит, и голос его звучит ровнее. — Ясин ведь арестовал Дорина. И если Дорин был тем, кто… Он не договаривает. Потому что вдруг чувствует на себе взгляд Эмиля и поворачивается к нему. Тот действительно смотрит, и в его разноцветных глазах нет агрессии, только какая-то выматывающая усталость. — Дорин не предатель, — он говорит тихо, но твердо. Миодраг смотрит на него, и его голос становится жестче: — Ты так уверен? — Уверен, — Эмиль отвечает просто. — Ты его десять лет не видел. — И что? — Эмиль делает шаг к нам. — Я знаю его. Знаю, кем он был. — В детдоме, — Миодраг усмехается, но без веселья. — Сколько там ему было? Пятнадцать? Меньше? Траян ломает людей, Эмиль. — Тебя же не сломал, — Эмиль произносит упрямо. Миодраг замирает на секунду от такого неожиданного комплимента, а потом улыбается холодно: — Ты меня не знаешь. А Дорин твой, которого ты не видел десять лет, считает, что знает. И он сказал мне, что я не лучше Траяна. Что мы вообще все — семейка уродов, которые дрочат на то, что другим больно, — он смотрит на Эмиля в упор. — А я его даже не ударил. Хотел страсть как, но не ударил. Потому что понял потом. Почему он так вызверился на меня. Знаешь, почему? Потому что он думал, что ты помер. Все это время. И вот увидел тебя и был в ахере. А ты не пошел и не поговорил с ним. Ты пошел, блядь, со мной. — Но я… хотел пойти с тобой. Я вдруг испытываю острый дискомфорт от того, что присутствую при этом разговоре, знал бы, реально свалили бы с Николой, как он и предлагал, потому что это кажется слишком личным. Смотрю на Николу и едва сдерживаюсь, чтобы глаза не закатить. Потому что ему вот явно не кажется, он развалился на стуле с банкой консервов, и весь его вид кричит, что он очень жалеет, что это именно консервы, а не попкорн, который был бы более уместным при просмотре этого увлекательного сериала. — Это очень лестно звучит, — Миодраг произносит тихо. — И приятно. Но это неправильно. И я понимаю. Что он думает. Как человек, который раз за разом сталкивался с выбором, который принимал не в свою пользу, потому что считал, что так вернее. Эмиль смотрит на него озадаченно. А вот Никола, кажется, понимает тоже. — Не, ну послушай, у нас только ты божественный, остальные попроще, — он усмехается. — Захотел и пошел, он не мог знать, что бомбанет у техника от этого. Миодраг коротко мажет по нему взглядом, но не спорит. А я думаю, что Никола вступается сейчас за Эмиля, хотя, мне кажется, сам он в схожей ситуации от разговора сбегать бы не стал. — Ты должен был поговорить с ним, — Миодраг продолжает. — Но с людьми тебе говорить сложнее, чем с роботами. Поэтому легче было пойти со мной, со мной вообще всем легко, — он смеется, окидывая взглядом нас с Николой по очереди, и снова возвращает его на Эмиля. — Но если б ты поговорил, он бы не понесся за тобой следить, может, не полез бы в этот сраный терминал и не сидел бы сейчас под арестом. Эмиль не говорит ничего, только смотрит на него пронзительно. Зато Никола опять заинтересовывается: — Считаешь, он не сливал координаты? Миодраг коротко пожимает плечами. — Может, сливал. А может, просто творил всякую дичь из-за обиды. Ясин разберется. Я смотрю на него, разбитого, измученного, с уже подсохшими, но слипшимися волосами после этой радикальной попытки привести себя в чувство, и что-то сжимается в груди. От того, что я не встречал еще в жизни людей, которые бы столько дерьма выхлебали ложкой и не просто не сломались, а сохранили вот это умение сопереживать другим, несмотря на все их косяки, проебы и разные, не всегда приятные, особенности характеров. И там, где я бы не выстоял, где точно бы рухнул и уже не поднялся, он — не ненавидит, не ожесточился, продолжает чувствовать что-то кроме постоянной боли. И улыбаться. — Он не должен был тебя с ним сравнивать, — Эмиль, кажется, прямо сейчас приходит к такому же выводу, его взгляд меняется, так смотрят не на безликие куклы, а на что-то очень красивое. — Сравнил и сравнил, я не из обидчивых, — Миодраг вытирает рот тыльной стороной ладони и смотрит на нее придирчиво. — Но если — или когда — все разрулится, поговори с ним. Нормально. Или хочешь, сейчас личную встречу попроси. Ясин наверняка позволит, могу поспособствовать. Если, конечно, он еще не просек, что мы тебя сперли, и не готовится всех нас распихать по резиденциям. Он заходится смехом, отталкивается от стула и идет в ванную, теперь я уже уверен, что не для очередных экспериментов с переохлаждением, просто умыться. Эмиль медлит секунду, потом кладет отвертку на пол и идет за ним. Никола сосредоточенно соскребает остатки со дна банки, берет еще пару пустых с ящика и двигает к пакету, в который мы складываем мусор. А когда возвращается, выдает свой вердикт: — Втрескался по уши. Миодраг. — В Эмиля? — я хмурюсь, потому что вот прям “по уши” я не заметил, да и с заявлением про “втрескался” я бы поспорил. — В императора, — Никола интригу не держит и добавляет тоном, каким впаривал нам с Миодрагом, что Кости совершенно точно не откажется помочь, потому что запал на меня. И оказался тогда прав. — Ты ж его слышал. Ясин то, Ясин это, Ясин самый охуенный и все сделает как надо. — Он только что думал, что Ясина грохнули, он еще в шоке, — я поясняю спокойно. — И от шока стал бубнить про него как одержимый? — усмехается Никола. — Не, он точно влюблен, я тебе говорю. — Он влюблен в его идеи, — я произношу неуверенно, потому что когда Никола вот так убежденно о чем-то вещает, он умеет своей убежденностью заражать. — Ага. В конкретные такие идеи, из плоти и крови. В чудных шмотках, с пламенными речами, горящими глазами и выдержкой серийного убийцы, который на досуге чинит часики. И сам не догоняет, по ходу. Я смотрю на него, верчу в голове его слова. И тоже не догоняю. Потому что Ясин же был всегда. А я не понаслышке знаю, как это — когда любят того, кто был всегда. И сейчас… не так. Но Никола улыбается мне так, словно Миодраг ему лично признался. — А Эмиль? — я вздыхаю. — А Эмиль, — Никола поясняет охотно, — простой. С ним можно пойти и перепихнуться. Потрындеть о том, какая жизнь дерьмо, а Траян — мудак. Поработать над чем-то интересным, комплименты послушать. И может, Миодрагу этого и достаточно, — и припечатывает финальным: — но даже нас с тобой он любит больше. Он замолкает и смотрит на меня, словно ожидая, что я сейчас похвалю его за очередной психологический анализ. А я еще раз обдумываю, что он сказал, и это все кажется мне тревожным и не вызывает того восторга, с каким он об этом распинается. Потому что если Никола все же прав, и Миодраг когда-нибудь тоже это поймет, он просто столкнется с очередным безответным чувством, от которого ему будет больно, как было больно Дардану. Но может, Никола прав и в том, что Эмиля будет достаточно. Или же не прав ни в чем. — Или тебе просто скучно, и ты придумываешь то, чего нет, чтобы развлечься, — я говорю с усмешкой. Он смотрит на меня с умилением, будто готовясь в тысячный раз прокомментировать мою всратую способность анализировать чужие романтические настроения, но вместо этого пожимает плечами: — Все может быть. — И к нему мы с этим лезть не будем, — я говорю решительно и добавляю еще тверже. — Даже с тупыми шутками. Даже если тупые шутки кажутся тебе очень смешными. Смешнее всего, что ты когда-либо придумывал. — Ладно-ладно, понял, — Никола поднимает руки, сдаваясь. — Но если фляга у него опять засвистит и он приползет к нам ныть… Он не договаривает, потому что Миодраг с Эмилем возвращаются в комнату. Молча. И Эмиль сразу проходит к роботу, берет с пола отвертку и принимается за работу. А Миодраг хватает с подоконника пачку, выбивает из нее сигарету, прикуривает и смотрит на нас с энтузиазмом: — Ну что, будем обсуждать план? А то мне нужно вернуть Ясину эти долбаные ключи, все равно ж он наверняка уже спалил, что я их взял, — затягивается, ловит мой взгляд и улыбается искренне. — Чего так смотришь? А я смотрю и вспоминаю момент из далекой, нереальной как будто жизни. В которой Джордже вернулся из Тюрьмы не один. А потом ходил молчаливым, разбитым, совершенно потерянным призраком. А Миодраг — не молчаливый, он вообще, по-моему, не умеет молчать, и не разбитый, вернее, разбитый, но по такой массе причин, что мне и представить сложно. И все равно именно этот момент вспоминается. Потому что Никола ошибается, думая, что я совсем ничего не шарю в таких настроениях. Я прекрасно тогда понимал, что с Джордже происходит, просто нихера не знал, как в такой ситуации себя вести и что делать. Я и сейчас не знаю. План — вот то, в чем я разбираюсь, поэтому будем обсуждать план. *** — Я хочу ему рассказать, — я говорю твердо. Мы сидим на подоконнике в одном из свободных помещений, курим и рассматриваем унылый пейзаж за окном. Миодраг недавно ушел, Эмиль заканчивает работу, где-то через час мы повезем его обратно в резиденцию, и это тот еще новый квест, о котором я пока стараюсь не думать. Никола смотрит на меня тяжелым взглядом и молчит. — Я доверяю ему, — я продолжаю. — Он только что чуть не ебнулся, думая, что мы погибли, он не будет целенаправленно меня убивать. И ты это тоже знаешь. А еще он лучше тебя понимает, как работает якорь, он может разобраться, за что во мне зацепился Траян, и тогда мы отключим меня и закинем Траяна в симуляцию. Миодраг рассказал нам про идею Джордже и то, что вся затея с заточением Траяна в виртуальную реальность разбивается о незнание, как разорвать его связь с якорем. Но при этом говорил он с таким азартом, что мне задумка тоже показалась вполне рабочей. Особенно учитывая, что я знаю, кто якорь. — Он влюблен в императора, Йован, — после раздумий наконец произносит Никола. — И его якорь сильно завязан на стремлении к победе. — И все равно он не убьет меня ради победы, если это не будет единственный вариант, — я говорю ровно. — А император? Он к тебе в младшие братишки не записывался. — Я не думаю, что Миодраг сразу пойдет сдавать меня Ясину. — Сука, он ключи пошел сдавать вместо того, чтоб вернуть по-тихому, — усмехается Никола. — А император — расчетливый ублюдок. — Но не кровожадный ублюдок, — я качаю головой. — Уверен, он тоже попробует другие возможные варианты. А они есть, если отключить якорь. Давай расскажем. Никола долго молчит, задумчиво потирая подбородок. Потом смотрит на меня еще тяжелее, чем прежде: — Пусть делают симуляцию. Когда будет готова, тогда и расскажем, если до этого не выяснится, что кто-то из своих нас и слил. Он подносит сигарету к губам, делает последнюю затяжку, передает мне и отворачивается к окну. Я курю и пытаюсь пока разложить факты в голове сам. Якорь Миодрага начал ломаться, когда он думал, что Ясин погиб и победа теперь невозможна. Но не сломался с концами, потому что он быстро понял, что Ясин выжил. Однако и в момент срыва — это был шум в голове, регенерация не отключилась сразу. Значит, эмоцию нужно не просто пошатнуть — ее нужно убрать навсегда. А это точно нельзя сделать без понимания, какая именно это эмоция у Траяна. А его-то у нас и нет. Из размышлений меня выдергивает то, что Никола тычет мне в бедро чем-то холодным и твердым. Я опускаю взгляд и вижу в его руке прибор. Но не тот, для тестирования сенсоров, что он спер однажды у Эмиля. А обычный вибратор, черный, пластиковый и не слишком большой. Который вот вообще не должен у него оказаться в нашей нынешней ситуации и в этих сомнительных условиях. Как не должно быть и оружия, и машины. Но они есть. И вибратор есть. И я все равно смотрю на него несколько долгих секунд, пытаясь уложить все в башке. А потом выдаю устало: — Блядь. Ты дебил? Потому что Никола откровенно скучает. Потому что за фазой “остановите меня, или я уебу всех голыми руками” у него пошла фаза “не знаю, как развлечься”, которой он тоже иногда реагирует на запредельный стресс. И я вижу все — по тому, как он донимал Миодрага, как вертит сейчас в руках эту штуку и смотрит на меня. Он заебался переживать и хочет развеяться, нормальное такое желание, если забыть, что сейчас не самое удачное время. И место. И вообще… — Ты уже придумал, как якорь Траяна отключить? А как его ловить? — Никола интересуется, не обращая внимания на мое грубое замечание. — Нет? И я тоже нет. И чего тогда париться-то сейчас? Он соскакивает с подоконника, подходит и забирает у меня из пальцев дымящийся бычок. Затягивается, смотрит на меня пристально и протягивает руку, которой держит вибратор, прямо к моему бедру. Я наблюдаю за ним, как сквозь туман, все еще пытаясь совладать с ахером. — Ну и откуда? — спрашиваю хрипло. — Прихватил в одном месте, — Никола улыбается во все тридцать два. — Новенький. Я удерживаюсь, чтобы не закатить глаза от одной только мысли, что в своем походе по важным делам Никола потащился еще и в это “одно место”, невольно думаю, насколько нелепой была бы ситуация, если бы там он спалился, его бы взяли, привели к Ясину. “Вот, император, ты ищешь меня в заливе, а я тут обчищаю секс-шоп”. Но он не спалился. Хотя все равно ебанат. — Руки убрал, — я говорю без особой надежды. — И херню эту грязную. — Ну что ты, Йован, я его помыл. Два раза, — усмехается Никола и проводит этим долбаным вибратором по моей ноге, от колена вверх. Я вздрагиваю, это неожиданно, и это приятно, мое тело реагирует раньше, чем голова успевает придумать причину для отказа. Даже через ткань штанов приятно. — Прекрати, — я выдыхаю, но голос звучит не слишком убедительно. — Почему? — Никола интересуется, всем видом демонстрируя, что прекращать не то что не собирается, но как минимум очень не хочет. — Потому что там Эмиль… — я цежу сквозь зубы и киваю в сторону комнаты, где Эмиль продолжает возиться с двойником. — Занят с роботом, — отвечает Никола важно и проводит вибратором выше, по внутренней стороне моего бедра. — И ему на нас насрать, ему своего дерьма хватает с техником и Миодрагом. — Если он сбежит, пока мы развлекаемся, Ясин нас, сука, казнит, — я возражаю, чувствуя, как член откликается на его слова, на тембр его голоса и на вибратор этот чертов, хотя он еще даже не включен. — Далеко не сбежит, — Никола усмехается. — И вообще мне очень нравится, что тебя парит только, сбежит ли инженер, а не “ты никогда ни за что это в меня не запихнешь”. И он нажимает на кнопку включения. Вибрация громкая, навязчивая, она разливается по ноге, отдает в пах, и я невольно выдыхаю громче, чем планировал. Никола смотрит на меня с победным выражением и ведет прибор еще выше, к ширинке. А я чувствую, как лицу становится жарко. Потому что да, мысли отказываться в том ключе, что я не хочу, у меня не возникло, и от этого становится неловко. — Но ты и не запихнешь, — я вздыхаю. — Ничего ж нет. Никола улыбается, и на лице его такое выражение, словно я подтвердил его любимую теорию заговоров. Он сует руку в карман, вытаскивает оттуда тюбик и бросает мне на колени. — Думаешь, это прихватил, — он улыбается, глядя на вибратор в своей руке, — а это — нет? И я понимаю. Что это все было у него с того момента, как он вернулся после своей вылазки. И как он все это время ждал, когда мы наконец просто останемся вдвоем. И это разжигает меня. Я кидаю взгляд на дверной проем, где через несколько помещений Эмиль занимается роботом, отсюда слышен только негромкий звук прикосновений инструментов к металлу, и ничего не видно. Перевожу его на Николу, он ухмыляется, а в глазах его — желание и какая-то нечеловеческая уверенность, что я сейчас соглашусь. Я соглашусь. Потому что он прав. Реализация плана будет позже. Операция по возвращению Эмиля в резиденцию будет позже. Размышления о якоре Траяна будут позже. А сейчас у нас есть час, пустая комната и гребаный вибратор. — Иди сюда, — я хватаюсь за его ремень, он тут же сам дергает меня за талию, поднимая на ноги, и наши губы сталкиваются. Целоваться с ним — это всегда как нырять в ледяную воду. Сначала обжигает, потом становится жарко, потом ты уже не понимаешь, где твои границы, потому что их просто нет. Он кусает мою нижнюю губу, проводит языком по зубам, и я сжимаю пальцы на его затылке, притягивая ближе, чтобы он не смел отстраняться. Мы передвигаемся в комнату, где у нас импровизированная кровать, не отлипая друг от друга. Никола трется пахом о мое бедро, я чувствую, как он возбужден, и мне ужасно хочется, чтобы он еще что-нибудь сделал, потому что от этих прелюдий у меня начинают трястись руки. — Раздевайся, — я бормочу, отрываясь от него наконец и падая на ворох одеял. Просить дважды его не надо. Он стягивает футболку через голову, я залипаю на его татуировках, на шрамах, на том как мышцы двигаются под кожей. Он красивый, блядь. Красивый в том смысле, какой не имеешь в виду, когда говоришь о красивых людях. В нем есть что-то животное, неуемное, и когда он смотрит на меня, я чувствую себя добычей. Он опускается рядом и, не церемонясь, стягивает с меня штаны вместе с трусами, я приподнимаюсь, помогая ему. Прохладный воздух тут же обжигает задницу, но мне плевать. Потом Никола снова берет вибратор и включает, звук кажется очень громким, я сглатываю. — Расслабься, — он говорит, задирает мою майку и проводит вибратором по моему животу. Я вздрагиваю, это странное ощущение. Не неприятное, скорее, слишком интенсивное, как будто он не пластиком по мне проводит, а электричеством. Никола ведет вибратор выше, к соскам, и я выгибаюсь, потому что это пиздец: вибрация проходит сквозь кожу, сквозь мышцы, отдается где-то в позвоночнике и тут же стекает вниз. — Хорошо? — он спрашивает, и я киваю, потому что говорить уже не могу. Он улыбается и опускает вибратор ниже, проводит по моему животу, по внутренней стороне бедра, по яйцам, и я чувствую, как член дергается и смазка выступает на головке. Никола смотрит на это и облизывает губы. — Смотри на меня, — он говорит хрипло. — Хочу видеть, как ты от этого кончишь. Он выдавливает щедрую порцию смазки на пальцы, и я провожаю взглядом, как он смазывает вибратор. Потом он проводит пальцем по моему входу, растирая холодную жидкость, и проталкивает его внутрь, я сжимаюсь, потому что даже это уже много. — Дыши, — Никола напоминает, наклоняется и целует меня в шею. И я дышу, расслабляюсь, чувствую, как палец двигается внутри, а губы скользят горячей щекоткой по моей коже, и я дрожу, но вместо того, чтобы уйти от прикосновения, зарываюсь пальцами в волосы Николы, прижимая его плотнее. Он добавляет второй палец, и это привычно, это хорошо, но мы оба знаем, что сегодня мы пойдем дальше этого, и это тревожит и будоражит одновременно. — Давай уже, — я произношу тихо, когда решаю, что готов. Никола убирает пальцы, смотрит на меня несколько долгих секунд, а потом берет вибратор и медленно подносит его к моему входу. Я чувствую пластик и кончики его пальцев, когда Никола направляет его. Вибрация передается через его руку, через воздух, через мое собственное тело, которое уже знает, что сейчас произойдет. Никола вставляет вибратор медленно, очень медленно, сантиметр за сантиметр. Я смотрю, как его лицо меняется, когда он видит, как мое тело принимает игрушку. Сначала — с привычным сопротивлением, которое я учусь отпускать, потом она начинает скользить легче, смазка делает свое дело, и я сам расслабляюсь, насколько могу. Когда вибратор оказывается полностью внутри, я выдыхаю. Чувствую, как он заполняет все во мне, как вибрация словно льется наружу, отдается дрожью в ногах, в животе и кончиках пальцев. — Блядь, — я выдаю жалобно, потому что это много, и сразу, и слишком сильно, и… блядь. — Блядь, — соглашается Никола. И начинает двигать вибратором. Выводит почти до конца и снова вталкивает, и каждый раз вибрация бьет по внутренним стенкам, заставляет мышцы неистово сжиматься вокруг пластика. Я вцепляюсь в одеяла, просто чтобы держаться за что-то, потому что это невозможное чувство, я никогда такого не испытывал. А Никола смотрит на меня. Не на то, как вибратор входит и выходит, не на мой член, который стоит и подрагивает от каждого его толчка, а на мое лицо. В глаза мне смотрит. И от этого все становится еще интенсивнее, потому что я вижу, как ему нравится то, что он со мной делает. Как он хочет меня. Как сходит с ума от того, что я позволяю ему вот это. Он находит нужный угол, я чувствую это по тому, как вибрация смещается, ударяет прямо в простату, и из моего горла вырывается звук, на который я сам себя не считал способным. — Да-а, — выдыхает Никола, и в его голосе я слышу торжество. — Не. Вздумай. Останавливаться, — я цежу сквозь зубы, потому что он пялится и отвлекается, а мне кажется, если он сейчас совсем замрет, я его просто убью. Он усмехается и, наоборот, ускоряется, входит резче, и вибрация на максимальной мощности превращает меня в какую-то сплошную дрожащую точку. Я больше не могу разобрать, где кончается вибратор и начинается мое тело, на каждое движение я отзываюсь стонами, которые не могу удержать, и каждый из них громче предыдущего. — Тише, — Никола шепчет мне в губы, не целуя, просто дыша на них, но в его голосе нет ни капли настоящего требования. — Инженер услышит. Точно. Эмиль услышит. И я пытаюсь сдержать очередной стон, выгибаюсь и глушу его в плече Николы. Он выводит вибратор почти полностью, оставляя внутри меня только самый кончик, и я чувствую, как мышцы сжимаются вокруг него, не желая отпускать. Никола отстраняется, смотрит на это и снова вводит медленно и до упора. И поворачивает его внутри меня, и я все-таки не сдерживаюсь, вскрикиваю, потому что невозможно ничего сдержать. Никола снова начинает двигать вибратором, не быстро, но глубоко, каждый раз насаживая меня на него так, будто эта игрушка — продолжение его самого. Я смотрю на его покрасневшее лицо, на глаза, которые блестят от возбуждения, и думаю, что он самый красивый человек, которого я когда-либо видел. — Сними остальное, — я бормочу на дрожащем выдохе. — Покажи, как сильно тебе это нравится. Никола усмехается, выпускает вибратор из рук, чтобы стянуть с себя штаны. У меня пересыхает во рту — то ли от непрерывных стонов, то ли от того, как возбуждает видеть его таким заведенным. — Любуешься? — Никола спрашивает, проследив за моим взглядом, застывшим на его напряженном члене, и возвращает руку на вибратор. — Дрочи, — я отвечаю, потому что мне это нужно, потому что если он не коснется себя сейчас, то я коснусь сам, а для этого придется вытащить вибратор, а этого я не хочу. Никола улыбается хищно и медленно ведет свободной рукой по своему животу вниз, сжимает член у основания, и я вижу, как его веки тяжелеют, как дыхание сбивается на вдохе. Он проводит большим пальцем по головке, размазывая влагу, и я чувствую, как внутри меня вибратор двигается в том же ритме, не сбиваясь, будто его рука живет отдельно от тела. Это завораживает. Как он дрочит себе и одновременно трахает меня этой долбаной игрушкой, не сбиваясь, не замедляясь. — Больше, — я шепчу, не зная, чего прошу — то ли быстрее, то ли глубже, или просто продолжать, потому что это сейчас единственное, что имеет для меня значение. Никола ускоряется, обеими руками — правой заталкивая вибратор с более сильным и глубоким ритмом, левой сжимая свой член быстрее и резче. Я смотрю на то, как его кулак скользит по стволу, как мышцы живота напрягаются, как лицо становится каким-то потерянным, почти уязвимым, и чувствую, как игрушка давит на простату — не просто касается, а именно давит, вибрируя на максимальной мощности. — Смотри на меня, — я выдавливаю посреди стонов, возвращая ему его же команду. — Хочу видеть, как ты от этого кончишь. И больше ничего уже не могу сказать. Никола встречается со мной взглядом, и я вижу, как он близко — как зрачки расширены, как губы приоткрыты, как дыхание рвется наружу короткими, прерывистыми выдохами. — Давай. Вместе, — он выдыхает. Выводит вибратор почти до конца и снова вталкивает, на этот раз резко, и я вскрикиваю — громко, не сдерживаясь уже, потому что это слишком, это пиздец, это самое лучшее, что я когда-либо чувствовал. А затем он издает какой-то сдавленный, разбитый звук, и вибратор внутри меня замирает на секунду — только на секунду, потому что он снова двигает им, а его рука на члене ускоряется, становится почти отчаянной. — Йован, — он выдыхает, и это звучит не как мое имя, так богу молятся. — Кончай, — я выпаливаю и сам кончаю. Сперма брызжет мне на живот, на грудь, чудом не долетая до майки, которую Никола задрал. Он срывается следом, спускает на свои же пальцы, которые все еще сжимают вибратор. На бесконечную секунду мы замираем, разбитые, измотанные, но совершенно счастливые, потом Никола выключает вибратор, вынимает его наконец, и я мгновенно чувствую пустоту, которая наступает следом, мучительную, почти болезненную. Никола переводит дыхание, улыбается мне пьяно и падает рядом, утыкаясь лбом мне в плечо. На минуту тишина нарушается только нашим ошалевшим дыханием и далекими звуками того, как работает Эмиль. Наконец Никола отлипает от моего плеча, заглядывает в глаза и выдает, кивая на проход в соседние комнаты: — Видишь? Не сбежал. И даже не примчался смотреть, чего ты орешь, — и добавляет тише и почти с уважением. — Тактичный. Я улыбаюсь, все еще не в силах окончательно собраться с мыслями, и мы снова молчим. Потом Никола поднимается и, на ходу вытираясь какой-то тряпкой, идет к подоконнику за сигаретами и консервной банкой, которую мы используем вместо пепельницы. Когда он возвращается, я уже тоже нахожу тряпку и стираю с себя следы нашего безумия, а заодно и определяюсь, о чем еще хочу поговорить. — Ты больше не думаешь, что это Миодраг, — я тяну задумчиво, когда Никола присаживается у меня в ногах и щелкает зажигалкой. — Он в машине сказал, что подключался, а ты его даже трясти не стал. — Ему и так хуево, чтоб еще я его тряс, — он не пытается протестовать, делает затяжку и передает мне сигарету. — Но ты же не поэтому промолчал. — Да. Там еще мелкий техник наследил, сам же слышал. — И не поэтому, — я улыбаюсь невольно. Ветер со звоном бросает в стекло ледяную крошку, и Никола отворачивается к окну. Долго пялится туда, о чем-то своем думая, я не тороплю, жду. — Благодаря нему я все еще дышу, — он вдруг произносит глубокомысленно, но на меня так и не смотрит, глазеет на серое небо. — Благодаря нему ты все еще в своем уме. И меня это бесит, потому что я не умею благодарить. Я умею выживать, я только этим всегда занимался. Выживал среди мудаков, в этом я хорош. Но потом появился ты. А потом появился он. И я увидел что-то другое, — он поворачивается, смотрит долго, а потом забирает сигарету у меня из рук, потому что я про нее забыл. — Он же мне дохера о себе рассказывал, его вообще не заткнешь. И вот он тоже привык выживать. Как я. Как ты. И он не умеет просто по-человечески жить, потому что жизнь только и делает, что переебывает его. А он ходит и ржет, когда хочется орать, и я как будто в зеркало, блядь, смотрюсь. И я все еще не умею благодарить, Йован, я, сука, не знаю, как это. Но если я могу сделать, чтобы его не переебало окончательно, я это сделаю. Он замолкает, затягиваясь, а я смотрю на него не мигая. Потому что мы впервые говорим так серьезно о чувствах к другому человеку, до этого он старательно создавал образ того, у кого мир поделен на черное и белое и нет в нем полутонов. А они есть. И наверное, признаваться в этом для него так же сложно, как благодарить. Поэтому я не комментирую, просто слушаю. — И кстати, знаешь, в чем проблема инженера? — Никола ерзает, устраиваясь удобнее, и смотрит на меня сквозь облако дыма. — В чем? — В том, что он повелся на то, какой Миодраг сильный, — Никола усмехается криво. — Ты его слышал. “Траян не сломал тебя, ты такой стойкий”. Дрочит на это, — его улыбка исчезает так же внезапно, как появилась. — А Траян его сломал. Десять лет ломал и сейчас продолжает. Последний раз — вчера сломал. И я это знаю. И ты знаешь. И поэтому он приполз сюда, сидел с нами три часа и тупо молчал. А инженер не знает, он восхищается силой, а восхищаться силой — охуеть как просто. Куда проще, чем принять слабость так, чтобы человек от этого сам себя жрать не начал, — он заканчивает тихо. — Не жалеть его, не пытаться срочно чинить, не восхищаться тем, как он держится, а просто… рядом остаться, когда он уже нихера не держится. И не смотреть как на поломанную вещь. Он снова затягивается и щурится от дыма. — Инженер пока умеет видеть только, какой Миодраг охуенно стойкий. А не то, как его трясет, когда он думает, что никто не смотрит, и как он на куски рассыпается, а потом собирает себя обратно на чистом, блядь, упрямстве. Я молчу, глядя на его профиль, и внутри странно теплеет. Потому что мне это знакомо. Не про Миодрага — про себя. Так Никола когда-то принял меня. Не как “стойкого”, не как человека, который все выдержит. А как того, кто может не выдержать. Может сорваться, испугаться, сломаться, натворить херни — и его за это не выкинут, не разочаруются, не отвернутся. Просто останутся рядом, будут материться, курить, язвить, но останутся. Наверное, именно об этом он сейчас говорит. Я медленно выдыхаю и спрашиваю: — Думаешь, это бессмысленно? Никола косится на меня. — Нет, — он отвечает после паузы. — Может, инженер просечет. Может, научится. Он не тупой. Просто… первый вызов он уже провалил. — В машине? — я уточняю тихо. — Ага, — Никола кивает. — Сидел и молчал, пока Миодрага изнутри перемалывало. Потому что растерялся. Потому что не знал, что сказать. И это нормально вообще-то, я не доебываюсь. Но такие моменты — они и есть проверка. Не когда человек красивый, умный и людей из роботов с тобой делает. А когда рядом кто-то разваливается нахер, а ты не молчишь, как будто похер тебе. Он хмыкает невесело. — Хотя, может, я слишком многого хочу от людей. Сам-то тоже не сразу научился. Я улыбаюсь краем рта. — Ты и сейчас не особо умеешь. — Да пошел ты, — он отзывается беззлобно. Мы замолкаем. За окном воет ветер, сигарета почти догорела у него между пальцев, а я думаю о том, что Никола, наверное, ошибается в куче вещей. В природе чужих чувств, в мотивах, в прогнозах. Но вот это он понимает очень хорошо. Как выглядит человек, который держится из последних сил. И как много значит, когда рядом есть кто-то, кто это заметил.