No pasarán!

— И он сказал, что верит мне, — Миодраг подкидывает к потолку небольшой резиновый мячик, который принес с собой, и ловит его. — И что не арестует. Хотя я главный подозреваемый, все указывает на меня, и… это пиздец! Это полный пиздец! Я прислушиваюсь к тому, что происходит наверху: кажется, сейчас, по настройкам, робот встал и немного походит. Эмиль запрограммировал его на самые простые действия, поэтому, если кто-то попробует понаблюдать за ним, прежде чем вломиться — хотя это и почти невыполнимо, мы специально выбрали комнату с максимально трудным обзором, чтобы невозможно было привлечь снайпера — то увидит, что большую часть времени Джордже тупо сидит за компом, но иногда разминается или укладывается в кровать. — И я не понимаю, блядь… — продолжает Миодраг. — Когда это всплывет — а это вот прям завтра всплывет! — пиздец его рейтингам, всему пиздец! Он покрывает главного подозреваемого в госизмене посреди войны, обходит закон, это не простят, из этого можно такое раздуть!.. Он должен был меня наказать. — Ты так хочешь, чтобы он тебя наказал? — прыскает Никола. Миодраг смотрит на него с осуждением. Потом ерзает на диване, никак не находит удобное положение, кидает мячик рядом с собой и разворачивается поперек дивана, закинув ноги на спинку и свесив голову так, что волосы касаются пола. — Я не хочу, чтобы он все проебал. Сука, что делать-то теперь? — Это риторический вопрос или ты совета спрашиваешь? — с искренней заинтересованностью уточняет Никола. — Мне стремно, но давай совет, — Миодраг говорит, покачивая головой из стороны в сторону. — Хорошо. Сейчас поймаем мудня, пойдешь к императору, отсосешь ему и будете жить долго и счастливо. Миодраг замирает, моргает, потом спрашивает устало: — Ты дебил? — Нет. Я наблюдательный, — Никола отвечает просто. — И прямо сейчас я наблюдаю, как император решил погеройствовать во имя большой и светлой, — он замолкает на долгую секунду, а потом добавляет с усмешкой. — Ну, или стояк в башку ударил. А там и до большой и светлой недалеко. Он поигрывает бровями. Миодраг молчит, и наверное, жалеет, что взглядом нельзя убивать, но из его положения не очень понятно, он уже мысленно расчленяет Николу или пока только примеривается. Но он ему так и не отвечает, а переключает внимание на меня. — Я про всю ситуацию спрашивал. Что делать? Я открываю рот, чтобы порассуждать, потому что четкого ответа у меня сходу нет, но Никола меня опережает: — Можешь попросить его тебе отсосать. Миодраг снова поворачивается к нему, смотрит пристально. Потом делает глубокий вдох, явно смиряясь с мыслью, что Никола не отвянет от него, если ему не ответить, и говорит спокойно: — Он не поэтому меня отпустил. Я его ближайший соратник, советник и ценный кадр, а сейчас война, я нужен ему на свободе. — Не вижу, как одно мешает другому, — усмехается Никола. — Потому что ты думаешь хуем, а не головой, — Миодраг отвечает, и это могло бы прозвучать грозно, если бы он не висел вниз головой с уже прилившей к лицу кровью. — Но Ясин всегда думает головой, он не дебил, и вообще он не... — Ага, — Никола перебивает, не давая ему договорить, — и это не ты тут второй час трещишь, какой он дебил, что не арестовал тебя. Но если эти варианты слишком радикальные, можешь в бар его позвать позависать, по закону ему туда уже можно вроде. Хотя если нет — перепишет закон, он же император, делов-то. Он улыбается во все тридцать два, я пытаюсь взглядом передать ему, чтобы заткнулся уже. Миодраг закатывает глаза, потом не без труда забирается обратно на диван и смотрит на меня, демонстративно игнорируя Николу: — А ты что молчишь? — Думаю. И я правда думаю. Потому что то, что сделал Ясин, никакой логикой или стратегией я сходу объяснить не могу. Миодраг говорит о своей полезности, но человек, подозреваемый в госизмене — максимально бесполезен, он действительно скорее угроза, чем ресурс, и куда проще было бы запереть его в резиденции, а потом уже разбираться. — О чем? — О том, что Ясин думал головой. — Миодраг оборачивается и смотрит на Николу с победным превосходством. — И отпустил тебя, потому что ты — это ты, а не потому что ты ценный кадр. Миодраг вздыхает тяжело, всем видом изображая утомленное “Да бля, и ты тоже?”, но я все равно договариваю: — И это не значит, что ты должен ему отсосать. — О, вот спасибо, а я-то разволновался. — Но ты можешь с ним поговорить и спросить прямо. Если тебе самому это важно и нужно. Он твой друг как-никак. Миодраг зависает на несколько секунд, а потом говорит упрямо и твердо, а я слышу знакомые интонации человека, который пытается убедить не других, а себя самого, в первую очередь, потому что так — не больно: — Вы ошибаетесь. Ясин не герой сопливых мелодрам, я его знаю. Он не из тех, кто начнет посреди войны покрывать кого-то из-за чувств, он не стал бы всем рисковать из-за такой хуйни, — он кивает, будто подтверждая, что все правильно сказал, и добавляет то, что должно прозвучать, как решительная финальная точка, но отчего-то звучит тоскливо. — Он вообще не про это. Я бросаю взгляд на Николу, он молчит, но сидит с таким видом, что ему только таблички в руках с надписью “Безнадежный случай” для полноты картины не хватает. Миодраг встает, пихает мячик в карман и двигает к двери, бросая на ходу: — Я отлить. — Сказал же тебе, не донимай его! — я шиплю раздраженно, когда мы с Николой остаемся вдвоем. — Да чем я его донимал? — усмехается Никола с предельно невинным выражением лица. — Просто похвалил императора. Потому что… реально мужик! Пусть и мелкий, — он произносит почти восхищенно. — Но Миодраг действительно прав, это может ничего и не значить, Ясин и без него иногда совершает импульсивные ебанутые поступки со своей какой-то логикой, — я продолжаю. — Он неизученный токсин заставил вколоть себе вместо Кайлера, чтобы Джордже проникся им и встал на его сторону. И поперся за биоинженером на ледяную планету, когда ходил еще с трудом, чтобы… Я не договариваю, потому что лицо Николы вдруг меняется так, что я быстро понимаю, что вот про планету, похоже, зря я заговорил. — Точно! — он поднимает палец вверх. — А ты помнишь, в какой момент он поперся на ледяную планету? Миодраг у нас лежал тогда с пробитой грудью, мы слезы лили в больничке, а император решил горевать более продуктивно. — Придумывать другим людям любовные истории — это у тебя отдельный вид развлечения? — я закатываю глаза. — Я не придумываю, я интерпретирую факты с позиции своего жизненного опыта, — он ухмыляется. — Твой жизненный опыт — это одиннадцать лет Тюрьмы и ебанутый я, — я вздыхаю. — Отвянь от Миодрага. — Да, отвянь от Миодрага, — Миодраг возвращается, неся в руках стаканчик с йогуртом и ложку, садится на диван и спрашивает раньше, чем Никола успевает ответить. — А что, если вообще никто не явится? — Скоро будем сидеть в темноте и рассказывать страшилки, — улыбается Никола. — Хотя, конечно, я б лучше в бильярд поиграл. Йован, какого хера ты не рассказывал про это место? — Потому что это не мое место, — я бросаю, отходя к ряду мониторов, на которых видны верхние помещения дома, в подвале которого мы зависаем. Дома семьи Дардана, из которого все уехали на другой конец страны сразу же после похорон. И в котором мы находимся сейчас совершенно незаконно, но более подходящего места для проведения операции я придумать не мог. Здесь есть все для наблюдения, аналоговые камеры, не связанные ни с какими сетями, такие же датчики движения, и полностью просматриваемый периметр. Сейчас на одном из экранов я вижу двойника, он больше не ходит, сидит теперь за столом, имитируя неторопливые движения пальцами по клавиатуре. Идеальная приманка. — Если никто не придет, — Миодраг задумчиво следит за моими передвижениями, ковыряясь ложкой в стаканчике, — значит, это все же Дорин. Эмиль очень расстроится. — Но ты не думаешь, что это он, — говорит Никола. — Не думаю. — Почему? — Он не кажется мне мудаком вселенского масштаба, — Миодраг пожимает плечами. — Просто обиженный человек. — Который, возможно, все же подставил тебя, — я смотрю на него серьезно. — Возможно. Но это вскроется наверняка, и тогда Ясин накажет его, — он запинается, бросая на Николу быстрый взгляд, и тут же продолжает быстрее, чем прежде. — Но если мы возьмем кого-то, или станет ясно, что это точно Дорин, тогда Эмиля отпустят… И не договаривает, что будет дальше, просто замолкает, вцепившись в йогурт. — Нравится он тебе? — начинает Никола, и я снова напрягаюсь. — А почему нет? — Миодраг смотрит на него с вызовом. — Он… нормальный. И я жду, что Никола ответит. Скажет, что “нормальный” — не самый лучший эпитет в отношении человека, который нравится. Но он молчит, только задумчиво вертит в руках пистолет, который уже десять раз подряд разобрал и собрал. Миодраг тоже молчит, сосредоточенно соскребая йогурт со стенок стаканчика. И я упорно думаю, куда перевести тему, чтобы нам всем не была в тягость эта повисшая тишина, но Миодраг справляется с этим сам. — Я хочу создать нейросимбионт, — он говорит почти мечтательно. — Или другой какой-то механизм. Особенный. Для всех. — Какой? — я спрашиваю. Он поднимает на меня глаза. — Убирающий страх перед теми, кто причинил тебе вред. Я давно о нем думал, не для себя, для мамы… — он затихает на секунду. Мы с Николой переглядываемся тяжело, я вообще застываю внутренне. Потому что мы не обсуждали никогда, и где-то на интуитивном уровне мне казалось, что Миодраг тогда смирился уже, что мать никогда не станет прежней, даже если ее спасти, и это тоже стало аргументом в его сложной цепочке выводов, которая привела его к тому выбору, что он сделал в итоге. Но нет. Он думал, что сможет все исправить. Он выбирал осознанно, не между меньшим и большим злом. Что-то очень тяжелое мгновенно давит на грудь. А Миодраг продолжает, но без тоски в голосе, просто рассуждает. — Он бы ей понадобился, после того, что сделал Траян… Но ее нет уже, а людей, которые пережили страшные вещи и не могут справиться с последствиями — дохрена, — он смотрит на меня задумчиво. — Это же не только про Траяна, насилие — это не только он, есть мудаки меньшего масштаба, но они тоже оставляют после себя шрамы, и многих потом годами кошмары мучают. И вот таким пострадавшим людям я хотел бы помочь. Мы с Николой смотрим на него и, кажется, оба не знаем, что сказать. А он глядит на дно пустого стаканчика и продолжает: — Я давно думаю, но Траян же не давал мне нормально работать, — он усмехается. — И в итоге я вроде столько всего умею, но нихера толком еще не создал. А Ясин дал мне лабораторию, и нужно что-то уже нормально изобрести, чтоб показать, что он не зря мне бабки платит. Он поднимает на меня глаза, они горят, и у меня щемит внутри. Я в этот момент отчетливо понимаю, почему его отец именно его видел доминаром. Не Траяна, не Виорела — его. А еще понимаю, что вот эти рассуждения, мечты — это не речь человека, у которого в любую минуту может рухнуть якорь от того, что он сомневается в победе. Он думает о пользе, которую принесет обществу, когда все закончится — причем, закончится с благоприятным для нас исходом. Хотя над ним висит обвинение в госизмене с угрозой смертной казни, война еще в самом разгаре, а мы сидим в засаде, не зная, явится ли наш предатель или нет. Но он мечтает о том, как в будущем поможет людям. — Ты собираешься остаться на Тигардене? — спрашивает Никола. — После всего? Миодраг встряхивается, смотрит на него, словно он какой-то совсем неожиданный вопрос задал, на который есть совершенно очевидный ответ, и в этом может быть какой-то подвох, но когда Никола ничего не добавляет, говорит просто: — Ну да. Это ж моя страна. И я думаю о том, насколько естественно у него это звучит. Он гражданин Глизе, он прятался полжизни по всему доминиону. А теперь — это его страна. — А вы? — спрашивает Миодраг, улыбаясь. — Мы погоним на море, — отвечает Никола. — А когда отмокнем и согреемся как следует, вернемся, надеюсь, император к тому моменту отстроит нам дом. Сами мы второй раз точно с этим возиться не будем, я еще в прошлый заебался спать на опилках, и от Йована потом неделями краской воняло. — Нихера не воняло, ты бредишь! — я вспыхиваю тут же. — Коне-ечно! — Никола кивает невозмутимо. — А твое местоположение по запаху лака я совершенно случайно определял. Но это не так и плохо было, зато всегда знал, где тебя носит. Я показываю ему средний палец, Миодраг улыбается шире и произносит мечтательно: — На море классно. — Погнали с нами, — я тоже невольно улыбаюсь. — Может, и слетаю, — он кивает. — Развеюсь. А потом — работать. Они с Николой еще переговариваются, а я проваливаюсь в какой-то приятный мысленный туман. В котором — тихо. И тепло. Потому что там мысли о том, что, несмотря на все ужасы последнего года — Тюрьму, смерть Дардана, мой собственный срыв, блядского Траяна — жизнь взамен дала мне столько всего огромного и правильного, и оно все здесь сейчас, со мной, заполняет каждую возможную пустоту в моей душе, и мы боремся вместе за наше общее будущее, которое даже после всего пережитого кошмара нам представляется светлым. И время продолжает тянуться, мы едим, общаемся о всякой фигне, вроде любимых фильмов и групп — я люблю мелодичный рок, а Никола с Миодрагом — музыку потяжелее, — и ничего не происходит. Никто не спешит клевать на нашу приманку. Мы все же играем в бильярд, потом Миодраг заваливается на диван с консолью и гоняет в какую-то стрелялку, а мы с Николой доигрываем вдвоем. Я периодически проверяю камеры и датчики движения. Ничего. Мы с Николой принимаемся играть в слова, он долго спорит, что раз существует слово “неизбежность”, то и “избежность” должно существовать, хочет спросить у Миодрага, но тот уже дрыхнет. А когда просыпается, я занимаю диван и тоже отрубаюсь мгновенно. Выныриваю из сна, не зная, сколько провалялся, и вижу, что Никола с Миодрагом опять гоняют шары в бильярд. Лежу, прихожу в себя, смотрю на них. — А император перед тобой когда-нибудь раздевался? — вдруг спрашивает Никола. Миодраг от неожиданности промахивается по шару, который стоял на самом краю лузы и был прямым кандидатом на забивание. Выпрямляется и хмурится. — Ты опять? — Что “опять”? Просто интересно… — Никола демонстративно взмахивает рукой вдоль своего тела. — Он эти шмотки свои стремные снимает вообще? — Аа, — Миодраг расслабляется, смотрит, как Никола с кием в руках обходит стол, пристреливаясь. — Ну да. Снимает, конечно. На Глизе жарко же было. — Сам видел, как снимает? — спрашивает Никола с искренним интересом. — Ну да. — И что? — Что “и что”? — Миодраг приподнимает бровь, а я прямо с дивана вижу, как Никола изо всех сил пытается не заржать. — Совсем ничего? — Да что?.. — начинает Миодраг, а Никола все же не выдерживает, прыскает. — Сука, ты заебал, я тебя сейчас кием проткну. — Я воскресну. — Я еще раз проткну. Никола открывает рот, чтобы еще что-то ответить, и я думаю, что надо бы его как-то заткнуть и отвлечь, но тут вижу, как срабатывает лампочка на одном из датчиков движения. — У нас гости, — я говорю тихо и подскакиваю к мониторам. Никола тут же бросает кий и запихивает за пояс пистолет, Миодраг тоже становится серьезным. — Не убиваем, помните? — он произносит жестко. — Мы должны взять живыми и допросить. И не ждет команды, сразу двигается. Мы заранее распределили, кто как действует, поэтому остается просто сделать все по плану. Мы добираемся до комнаты, занимаем позиции и ждем. И они приходят. Их четверо. Двигаются они осторожно, но без той хищной грации, которая бывает у настоящих профессионалов. Обычные наемники — может, бывшие военные, может, просто отморозки с хорошей физподготовкой, и я склоняюсь ко второму варианту, военные не стали бы подходить так близко, сняли бы издалека. Они идут по коридору приглушенно, но я слышу их через датчики: их шаги, шорох одежды, тихий голос командира, который дает им знаки. Дверь в комнату Джордже приоткрыта. Свет внутри горит, робот по-прежнему сидит за столом, тень его силуэта видна из коридора — он мерно кивает, будто читает с экрана. Первый нападающий заходит, крадучись, держит пистолет в вытянутых руках. Второй входит следом за ним, прикрывает со спины. Третий и четвертый подстраховывают из коридора, но их пока не видно и я туда уже не смотрю. Я смотрю на Миодрага. Он висит под потолком — в углу, там, где камеры не видят, где тени сгущаются вокруг вентиляционной решетки в черную массу, а он просто часть этой массы, согнувшийся в неестественной позе, которую нормальный человек не удержал бы и минуты, а он не дрожит даже, как будто часами так может. Никола затаился за шкафом у дальней стены, а я жду у двери, там, где мертвая зона обзора. Первый наемник делает три шага в комнату, второй крадется следом. Они еще не видят нас, они смотрят на Джордже, на его неподвижную спину, и я почти читаю их мысли: “Спит, что ли?” или “Странный какой-то”. Миодраг падает. Без звука. Без предупреждения. Просто разжимает пальцы и оказывается на плечах у второго, и я даже не слышу, как хрустят кости, только глухой удар тела об пол. Первый оборачивается, но Никола уже выходит из-за шкафа, движется медленно, почти лениво, но работает при этом четко: выстрел — в правое плечо, второй — в левое, третий — в колено. Наемник оседает, не успев выстрелить ни разу. Третий и четвертый, которые застряли в коридоре, слышат шум, но когда влетают внутрь, я выхожу из тени, перекрывая выход. Миодраг бросается на третьего, танцует своей “ртутной тенью”, уйти от его рук невозможно. Противник пытается достать нож, но Миодраг перехватывает его запястье, выворачивает руку, заламывает ее за спину и опускает колено ему на позвоночник. Четвертый понимает, что проиграл, раньше, чем успевает сделать хоть что-то. Я держу его на прицеле, и он видит мое лицо, видит, что я не дрогну. Он опускает пистолет и поднимает руки. — Живыми, — напоминает Миодраг жестко, сильнее наваливаясь на третьего, который дергается под ним. — Мы их живыми берем, помните? Никола кивает, проверяя того, кого подстрелил: тот жив, но в отключке И в этот момент я замечаю. Четвертый — тот, что поднял руки — дергает головой, будто что-то проглатывает. Лицо его искажается, пальцы тут же тянутся к вороту. — Стоять! — рявкает Никола, бросая подстреленного и делая шаг к нему, но четвертый уже судорожно жует, его глаза закатываются, изо рта тут же вырывается пена. Никола хватает его за челюсть, разжимает зубы, запускает пальцы в рот, но капсула уже лопнула, яд уже в кровотоке. — Сука! — цедит Никола, отталкивая его тело, которое начинает конвульсивно дергаться. — Вот же дерьмо. И мы видим, что первый и третий тоже мертвы. Оба успели проглотить свои капсулы — первый, видимо, сразу, как упал, третий — пока Миодраг его держал, просто перестал сопротивляться, а потом обмяк. Только у второго — подстреленного Николой — во рту пусто, капсула завалилась куда-то под язык, не успел разжевать. Или побоялся. Никола наклоняется над ним, вынимает капсулу, отшвыривает в сторону и бьет его по щекам, приводя в чувство. Тот открывает мутные глаза и стонет от боли в простреленных плечах. — Слушай сюда, — Никола произносит ледяным голосом. — Твои подельники сдохли. Ты — нет. Но это легко исправить. Поэтому сейчас ты ответишь на вопрос, и если я поверю, что ты говоришь правду, возможно, ты уйдешь отсюда не в мешке для трупов. Тот сглатывает, смотрит на мертвых товарищей, потом на меня, на Миодрага. И возвращает взгляд на Николу. — Кто вас нанял? — Никола спрашивает негромко, но твердо. Наемник медлит еще секунду, но что-то во взгляде Николы его убеждает. Он открывает рот и произносит сипло: — Виорел Альбе. Я вздрагиваю, меня словно водой из проруби ошпаривает. Вижу, как Миодраг замирает, у него внутри будто трескается что-то резко — еще не обрывается, нет, но держится на тонкой нитке. — Прям лично Виорел? — уточняет Никола. — Нет, — морщась от боли, выталкивает из себя слова наемник. — Человек от него пришел. Сказал, что парень тут будет один, нужно убрать его и извлечь какой-то бот. И сделать все по-тихому, иначе император… казнит. Но перед этим сделает так, что молиться о казни начнем. Заплатил очень хорошо. У меня крутится все в голове, слова пытаются выстроиться в понимание. Виорел. Зачем ему убивать Джордже и забирать пульт управления оружием? Траян как-то все же принудил его в плену, или это его собственное не понятное мне хладнокровное решение? Или это вообще не он, но кто-то очень хочет, чтобы думали, что он?.. Наша операция слишком сложная, сведения добыты с таким трудом — и они не дают никакого простого понимания. Потому что эти капсулы указывают на очень высокий уровень организации с учетом возможного провала. Все это устроил кто-то, кто очень сильно не хотел, чтобы о нем узнали… — Виорел… — Миодраг произносит чужим каким-то голосом. Я смотрю на него, и мне больно. Потому что в данную секунду у него в голове тоже наверняка проворачивается вообще все. В том числе и то, что, если Виорел заказчик и организатор всего вот этого, то он и есть наш предатель. И тогда координаты тоже слили по приказу Виорела, и нависшее над Миодрагом обвинение в госизмене — это тоже дело рук Виорела, и это удар навылет, после такого — после осознания, что твой собственный брат мог поступить с тобой так — вообще не известно, возможно ли подняться. Никола, похоже, о чем-то таком же думает, потому что молчит, хотя мог бы сейчас злиться, или изойти сарказмом. Но молчит. — Может, это не он, — я все же выдавливаю, протягиваю руку и касаюсь его плеча. — Может, — Миодраг выдает как-то совсем отстраненно, и я не знаю, что у него в башке теперь, может, там уже грохочет так, что скоро он совсем меня слышать перестанет. Но я больше ничего не говорю, потому что у меня самого из мозгов не пропадает версия, в которой Виорел реально мог все это провернуть. Потому что не могу я придумать убедительного довода, почему точно нет, но эти мои рассуждения Миодрагу явно сейчас не нужны. — Ищите, чем жгут наложить, и везем его к императору, пока не откинулся, — подает голос Никола. И снова затихает. И я начинаю суетиться, потому что да, дальше пусть Ясин допрашивает и этого наемника, и самого Виорела, и может быть, у Ясина будет какое-то свое понимание и объяснение, и может быть, Виорел сам развеет эти сомнения и убедительно опровергнет обвинение, и может быть, мы чего-то не видим или не улавливаем прямо сейчас. Но то, что мы имеем на данный момент — рушит. Миодрага точно рушит, потому что он стоит, пялится на уже снова потерявшего сознание наемника, и тоже ничего больше не говорит. *** Тишина в машине похожа на ту, что перед грозой бывает, когда воздух давит, небо уже потемнело, но ничего еще не началось. Я сижу за рулем, Миодраг на соседнем сиденье уткнулся виском в стекло и смотрит в никуда. Никола с пленником сидят сзади, и хотя Никола молчит, я краем глаза вижу его лицо в зеркало заднего вида. Он взбешен, я по взгляду этому тяжелому знаю. Сейчас у него в голове наверняка вертятся те же мысли, что и у меня. Траян перевербовал Виорела в плену? Или у него свои резоны? Или он вообще все время на какую-то третью сторону работал? Но если эта третья сторона — не он сам, то мне страшно даже представить, кто это может быть. А если это все же не Виорел, выходит, вся наша сложная, замороченная операция дала нам только новую загадку. И Никола, я уверен, хочет об этом поговорить. Хочет спорить, предполагать, строить версии. Но молчит. Чтобы не долбить Миодрага этим сейчас. И я тоже молчу, только поглядываю на Миодрага время от времени, проверяя, держится ли он. И пока он держится, не выглядит тем, у кого окончательно сорвался “якорь”, скорее, просто очень уставшим и расстроенным человеком. Я останавливаю машину на светофоре, смотрю на пустой перекресток, машин сейчас, в военное время, почти нет, только мы и еще два такси справа. А потом я замечаю, что впереди, метрах в пятидесяти, люди собираются в кучу, там пока еще не толпа, но и больше, чем просто случайные прохожие, особенно сейчас, когда люди в принципе-то стараются на улицы лишний раз не высовываться. Человек десять-пятнадцать, они стоят у перекрытия, что-то кричат тревожно и жестикулируют, слов отсюда не разобрать, но что-то там происходит, и мне это не нравится. — А это что еще за сборище? — произносит Никола с ленивой злостью, вытягивая шею, чтобы рассмотреть получше. Я выключаю двигатель. На светофоре все еще горит красный, но людей впереди становится больше, и что-то подсказывает мне, что сейчас перекроют дорогу. — Пошли посмотрим, что там, — я говорю Миодрагу и открываю дверь. Миодраг выходит следом, а Никола остается караулить пленника. Мы подходим ближе и видим, что дорогу уже перегородили лентами и ограждениями, за которыми ходят несколько военных с автоматами, но они не выглядят агрессивно, скорее растерянно. Люди, которые там собрались — обычные гражданские, кто-то в куртке прямо поверх пижамы, кто-то в разной обуви, словно одевались наспех. Они переговариваются все, кто-то плачет, кто-то просто молча смотрит на что-то вверху. И я поднимаю взгляд. И сердце начинает стучать в бешеном ритме. Потому что я вижу. Голографические рекламные щиты. Весь их ряд, который тянется вдоль улицы, на каждом здании. В военное время их используют для важных сообщений, и вот теперь на каждом — одинаковое объявление. Черная рамка. Портрет. И траурная лента. “Трагическая гибель героя Тигардена Николы Эраковича”. Земля уходит у меня из-под ног, на секунду — только на секунду — мир перестает существовать, звуки глохнут, воздух становится ватным, и я слышу только собственное сердце, которое все еще бьется слишком часто, но теперь — где-то в горле. — Бля-ядь! — цедит Миодраг, тоже прилипнув взглядом к плакатам. — Сука, это плохо! Это вот прям пиздец как херово! Я это тоже понимаю, но не могу оторваться, читаю еще раз, медленно, по слогам. “Трагическая гибель... героя Тигардена... Николы Эраковича…”. Кто-то — Виорел? Сам Траян? Еще кто-то, кто находится в штабе и знает, что прямо сейчас пытается утаить от народа император? — взломал сеть уличных экранов. Возможно, и телевидение взломал, и еще что-нибудь. И это пиздец… Люди вываливают на улицы. На наших глазах разгорается хаос. Миодраг хватает меня за руку, его пальцы впиваются в мое предплечье с такой силой, что я шиплю от боли. — Нужно мчать в штаб, Йован. Сейчас же! Он же ебнется там, если мы сейчас не явимся! Я поворачиваю голову и смотрю на его бледное, искаженное ужасом лицо. А потом бросаю взгляд на Николу. Он все еще в машине, смотрит на нас через лобовое стекло, пока не понимая, что случилось. Он не видит щитов: сидит слишком низко, и свет уличных фонарей слепит его сквозь стекло. И он не знает, что сейчас, в эту самую секунду, вся страна читает сообщение о его смерти.