No pasarán!

Первый бой мы с Николой проторчали на балконе в больнице и ничего не видели. Ни вражеские корабли, ни взрывов, ни вот этого запредельного, зашкаливающего напряжения перед бурей. И не видели, как выглядит изнутри работа людей, от которых зависит судьба Тигардена. Теперь видим. И это, блядь, страшно. Не только потому, что в этот раз летят дроны, их тысячи, они словно мчащееся к нам ядовитое облако, а купол не остановит их все. А еще и потому, как люди не суетятся, не мечутся, сосредоточенно действуют по протоколу, без героизма, просто делают свое дело. Я стою у стены и наблюдаю за всем, Никола замер рядом, не пытается комментировать, тоже смотрит молча, хотя это немыслимое для него дело — так долго не высказываться. А Ясин — в центре всего, и внимание всех в штабе приковано к нему. Он не повышает голос, раздавая команды, но похоже, именно его спокойный, но уверенный тембр позволяет всем держаться и действовать как единый, слаженный механизм. — Расчетное время? — он спрашивает кого-то из техников, не отрываясь от радара. — Девять минут до входа в атмосферу, император. — Джордже, перекрывай сектор двенадцать, они пойдут через залив, Лейтон закрывай полностью и поднимай наши дроны-перехватчики. Я перевожу взгляд на брата, я впервые вживую вижу, каково это — управлять оружием силой мысли. Он стоит перед экранами, с которых Ясин считывает данные и координаты. Не двигается, не смотрит по сторонам, его сознание словно направлено куда-то внутрь себя, туда, где оно встречается с куполом, дронами, бомбами и всеми остальными приблудами. Его лицо предельно сосредоточенное, и я понимаю, что вся эта пальба — нихрена не магия, а тяжелая, напряженная работа. — Охуеть он подгадал, — все-таки не выдерживает Никола, говорит тихо. — Думаешь, чемпион слил ему все? И я не знаю. Знаю только, что сам не просчитал такое развитие событий, когда мы решили притворяться мертвыми. А кто-то — Виорел? Кто-то еще? — поспешил донести до Траяна то, что считал своим успехом, а тот незамедлительно сделал ход. И теперь у нас — девять минут. Девять минут до того, как дроны прилетят к нам, и все может кончиться очень и очень плохо. Хотя нет — просто кончиться, вот более подходящее ощущение. Сегодня все для нас может кончиться. Но мне совсем не хочется думать об этом. — Я не знаю. Возможно. Все возможно, Никола, — я произношу вслух. А сам смотрю на Миодрага. Он сидит на стуле у стены, не мешает, не лезет, но и не уходит, хотя ему явно совсем не по себе. И не просто потому, что страшно — нам всем страшно — но и потому, что это все может оказаться делом рук не одного его брата, а обоих. И где-то там, где его вера в людей шатается сейчас, словно ее шквальным ветром снести пытаются, он смотрит на Ясина. Не отлипает ни на секунду. Смотрит так, будто от него жизнь зависит. Потому что так и есть. Все наши жизни сейчас от него зависят. Ясин на него не смотрит, он вообще ни на кого не смотрит, кроме Джордже, радара и целей. А я перевожу взгляд на экран и не могу оторваться. Это как бывает во сне, когда снится, что на тебя лавина сходит — и знаешь, что нужно бежать, а ноги не слушаются. Семь минут. Шесть… Три… Одна. Купол держит. Первые минуты я вообще не понимаю, о чем говорит Ясин, когда просит Джордже готовиться. Дроны упираются в защитное энергополе и замирают, словно натыкаются на невидимую стену. Их сотни, они облепляют купол со всех сторон, и на фоне темнеющего неба это выглядит так, будто мы под стеклянным колпаком, а снаружи — рой разъяренных насекомых. — Держи купол, Джордже, — говорит Ясин спокойно, но я слышу, как его голос становится жестче. — Они ищут слабые места. — Нашли, — отзывается один из операторов. — Сектор двенадцать, прорыв. — Лейтон, сектор четырнадцать, еще один прорыв, — тут же сообщает другой. И вот тогда начинается. Дроны не сыплются сквозь купол всей кучей, проникают по одному, по два. Джордже прикрывает глаза, и где-то совсем далеко, за стенами штаба раздаются первые взрывы. Большинство из них мы не увидим — Тигарден слишком огромен для этого, и об успешных попаданиях можно узнавать только по тому, как исчезают точки на радаре. Медленно, очень, нестерпимо медленно. — Джордже, сектор двенадцать, три цели. Малый калибр, по одному, — Ясин по-прежнему не говорит громко и обращается только к Джордже, но его голос как будто режет воздух. — Вижу, — Джордже отвечает, голос его ужасно напряженный, никогда у него такого не слышал. Вспышка освещает лицо Кайлера. Он вцепился в подоконник и глазеет в небо, на ту часть боя, что разворачивается над столицей, и вздрагивает всем телом от каждого взрыва. — Они здесь, — он чувствует мой взгляд, поворачивается и произносит одними губами. — Прилетели. Много. — Перехватчики, Джордже, — Ясин не слышит Кайлера, и что происходит за окном, не видит тоже, он все считывает с экранов. — Сектор пять, три дрона. Отводи к заливу и снимай на подлете. — Понял. Еще одна вспышка. И еще одна. — Сектор семнадцать, восемь дронов. Работай серией, они идут плотной группой. — Есть сектор семнадцать. Вспышка. Вспышка. Вспышка. — Сектор три, четыре цели. — Вижу. Я понятия не имею, где находится половина этих секторов. Тигарден огромен. Для меня они просто цифры на карте, а для кого-то сейчас — родной район, дом или место работы. — Нехуевая у него разведка, — Никола не отрывается от радара, на котором красных точек все еще слишком много. — Как муравьи торт облепили. И его голос звучит слишком бодро для человека, у которого все внутри трясется. А я уверен, что трясется. У меня — трясется. — А вообще я всегда хотел посмотреть, как он это делает, — Никола продолжает, усмехаясь, бросает короткий взгляд в сторону окна, за которым раздается очередной взрыв, потом возвращает его на Джордже. — И охереть, реально силой мысли! Видел? Смотри-смотри, еще один сейчас собьет! Никола делает отсчет пальцами — три-два-один — Джордже морщится коротко, и раздается еще один взрыв. — Охуеть! Да! Так их! — Никола сжимает кулак победно, так радуются, когда любимая команда гол забивает. — Если честно, я предпочел бы никогда этого не видеть, — я произношу без энтузиазма. Никола косится на меня. — Страшно? — А тебе нет? — Еще как страшно, — он выдает честно. — Сектор двенадцать, две цели пытаются уйти, император, — подает голос один из операторов. — Сектор двенадцать, Джордже, две цели, — тут же корректирует Ясин. — Малый калибр, добивай сразу обе. — Не уйдут, — механическим голосом отвечает Джордже. Вспышка. Вспышка. И “страшно” — неправильное тут слово. От охватывающей меня жути тошнит, холодный пот выступает на спине, и очень хочется спрятаться, оказаться подальше отсюда или как минимум закрыть глаза. Но я не закрываю. Потому что Джордже не закрывает. Потому что Ясин не отводит взгляда от радара. А Кайлер не отступает от окна, продолжает смотреть в небо, хотя каждый взрыв заставляет его вздрагивать. — Сектор семь, прорыв, пять дронов, — командует Ясин. — Малый калибр, там университет и общежитие, не дай им приблизиться. — Понял, — безэмоционально отвечает Джордже. Университет. Общежитие. Вспышка. Вспышка. Вспышка. Вспышка. Вспышка. Меня трясет. Миодраг закрыл глаза, его губы шевелятся, и я не знаю, молится он или просто повторяет какие-то слова, чтобы с ума не сойти или не заорать. Ясин бросает на него взгляд, короткий, секундный, я и замечаю-то его только потому, что сам от Ясина оторваться не могу, — и словно еще собраннее и жестче становится. — Над Лейтоном чисто, все перенаправлены к нам, император, — сообщает связной. — Бля-я… — выдыхает Никола. — Секторы семнадцать и двадцать четыре, Джордже, там сейчас много, — говорит Ясин еще четче. — Семнадцатый — залпом, двадцать четвертый — через перехватчики. Я забываю, как дышать. Волна на радаре сталкивается с защитным полем купола, и большая часть дронов не пройдет, но их слишком, слишком много. Ясин смотрит на Миодрага, теперь уже дольше, и не так, как сам Миодраг на него смотрел — как на человека, который единственный может побороть кошмар, в который вдруг превратилась реальность. Ясин смотрит так, словно черпает в страхе Миодрага для себя топливо. И я понятия не имею, почему вообще это замечаю, когда меня самого едва ли не разрывает от жути. Но замечаю. — Прорыв, император! — голос оператора срывается на крик. — Сектор восемь, девять дронов! Там завод, людей не успели полностью эвакуировать! — Сектор четыре, шесть дронов, прорыв! — тут же добавляет другой. — Идут к жилым кварталам! Пятнадцать дронов. Пятнадцать взрывов — это если успеть. Если не успеть — разрушения и чья-то смерть. — Сектор один, шесть дронов, идут на нас, — этот оператор спокойнее, возможно, уже смирился, возможно, просто не осознает до конца. Миодраг поднимает глаза — и вот он осознает, он смотрит с беззвучной, панической мольбой и он уже не молится, потому что прямо сейчас бог бессилен, прямо сейчас остались только два человека, которые могут как-то защитить нас всех от этого ужаса — Ясин и Джордже. Кайлер отворачивается от окна резко, сползает по стене на пол и закрывает лицо руками, но за секунду до этого я вижу, каким серым оно стало. Время останавливается, топит меня мыслями о том, что еще несколько минут — или секунд — и кто-то будет сгорать заживо там, где еще минуту назад жил, работал, дышал. Возможно, это будет кто-то из нас. Или я сам. — Сектор восемь, Джордже, — у Ясина дрожит челюсть, так она напряжена, но не дрожит голос. — Малый калибр, работай точно, там люди. — Есть малый калибр. — Сектор четыре, перехватчики. Отводи от жилых кварталов. — Есть перехватчики — Сектор один, император, очень близко, — бросает оператор. — Сектор один, сжигай их, Джордже. — Кулак Ясина сжимается — и разжимается. — Полный заряд, не подпускай к штабу. — Будет громко. — Сжигай. Меня колотит — от ужаса, от бессилия, от осознания, что сейчас будет, и я ничего не могу сделать, только стоять у стены и смотреть, как Джордже тащит этот груз, а Ясин не дает сломаться — ему, нам всем, стране, попавшей под атаку ебнувшегося тирана. Я чувствую прикосновение, Никола берет меня за руку, его ладонь сухая, горячая и дрожит так же, как моя. Я сжимаю его пальцы, он сжимает в ответ. И ноги трясутся. Вспышка, вспышка, вспышка, вспышка, на миг становится очень ярко, потом темнеет, и снова ярко. Девять, я считаю про себя. Десять. Одинадцать… — Сектор восемь, девять целей уничтожены, — кто-то сообщает сквозь грохот и тряску. — Сектор четыре, сбиты над лесополосой, — вторят ему. — Нет повреждений в жилых кварталах. Я даже не знаю, где эта лесополоса, возможно, на другом конце планеты. Но облегчение от этих слов все равно прокатывается по штабу: кто-то выдыхает, кто-то хлопает ладонью по столу, но все это так сдержанно происходит, что почти теряется в шуме, потому что это не конец еще, далеко не конец. — Сектор один… — начинает оператор. И не заканчивает. Потому что здание сотрясает так, что со столов что-то падает, и мне кажется, я и сам упал бы, если б Никола не держал меня. Слышно, как где-то на верхних этажах вылетают стекла. Кайлер упирается лбом в колени, Миодраг вцепляется в подлокотники так, словно если отпустит — сметет его вместе с этим стулом. И мир раскачивается перед глазами, а грохот взрывов такой громкий, словно эти дроны сбивают прямо у меня в голове. — Обломки на крыше, — чей-то монотонный голос доносится до меня как сквозь вату. — Есть прилет обломков по торговому центру, — тут же добавляют еще. — Пустой, успели эвакуировать. — Еще семь, сектор один, император. — Ты слышал, Джордже, — говорит Ясин голосом человека, который не имеет права проиграть. — Семь целей, работай очередью, потом сразу возвращайся к куполу. — Я слышал. И Джордже стреляет. Стреляет-стреляет-стреляет. Трясутся стены и пол под ногами, трясутся наши души, застывшие на этой границе между жизнью и смертью. Трясется Кайлер, так и не поднимая головы. Трясется Миодраг, не отрывая взгляда от того места, где Ясин словно слился со светом от радара, превратившись в фигуру из сотен красных точек и жесткого голоса. Трясется Никола, теперь уже не держит меня за руку, стоит за спиной, вжимаясь вплотную и вздрагивает от каждого взрыва. Трясусь я сам. А Джордже стреляет. — Сектор семь, двенадцать дронов! — Сбиты. — Сектор два, восемь! — Сбиты. — Сектор одиннадцать, двадцать три дрона! Двадцать три. Господи! Вспышка. Вспышка. Вспышка. Вспышка. Вспышка. Вспышка. Вспышка. Вспышка. Вспышка. Вспышка. Вспышка. Вспышка. Вспышка. Вспышка. Вспышка. Вспышка. Вспышка. Вспышка. Вспышка. Вспышка. Вспышка. Вспышка. Вспышка. Я сбиваюсь со счета, кажется, их было больше двадцати трех, или меньше, я не знаю. Знаю только, что Джордже открывает глаза, смотрит на Ясина и сообщает сам выжженым, совершенно изможденным голосом: — Сбиты. Ясин кивает, не отрываясь от радара, похоже, нет для него ничего и никого больше в этой комнате, кроме аппаратуры, фиксирующей, что мы еще не сломаны, что мы еще боремся. А потом — неожиданно, непривычно — вдруг становится тихо. Так тихо, что слышно, как кто-то дышит, а кто-то плачет. И никто сперва не верит. Мы переглядываемся, техники смотрят в экраны, проверяют данные, операторы вслушиваются в эфир. Мир кажется поставленным на паузу, ненастоящим. — Кончилось, что ли? — тихо спрашивает Никола у меня над ухом, и я боюсь сказать “да”, потому что кажется, что после этого все начнется по новой, что нет этому аду конца и края. Ясин тоже стоит неподвижно, смотрит на радар так, словно видит там что-то, чего там быть не может. — Чисто, император, — говорит один из техников дрожащим голосом. — В небе чисто. Отбили последнюю волну. Он отводит оставшиеся дроны. И тишина разлетается на сотни осколков, сметаемая мощным потоком смешанной с облегчением радости. Операторы вскакивают со своих мест, обнимаются, наплевав на субординацию, кто-то вскидывает руки вверх победно, кто-то начинает смеяться сквозь рыдания. — Охуеть, отбились! — Никола сжимает руки у меня на груди так крепко, что это почти больно, но я не протестую. — И мы, блядь, живы! — Живы, — я соглашаюсь, глядя, как Кайлер резко встает со своего места, хватает ближайший стул и тащит его к Джордже. Тот падает на него сразу, не говоря ни слова, похоже, сил стоять не осталось совсем, Кайлер тут же кладет руку ему на плечо, тоже ничего не говорит и не спрашивает, просто стоит рядом. И посреди всеобщей бурной радости, в которую я все еще не могу до конца поверить, Ясин прислоняется спиной к пульту, сползает на пол и смотрит в какую-то точку перед собой, не улыбаясь, не плача, просто выключившись как будто. Я отлипаю от Николы, шагаю к нему, Никола тут же двигается следом. Миодраг в этот момент тоже встает со стула, медленно, словно ноги с трудом держат, и идет к нам. Мы останавливаемся все напротив Ясина, а что сказать — не знаем. — Император, у нас уже первые отчеты по повреждениям... — подходит один из техников, но договорить не успевает. — Да дай ты ему хоть минуту! — Миодраг говорит так резко, что, похоже, сам пугается. Техник отшатывается, а Миодраг тут же поворачивается к Ясину и спрашивает уже тише и спокойнее. — Как ты? — Отбились, — отвечает Ясин, не поднимая головы. — Это было круто! И стремно! Охуеть у тебя яйца стальные, император! — Никола спешит поделиться впечатлениями и не пытается скрыть восторг. И я его разделяю, потому что сегодня в моем предельно коротком списке самых сильных и смелых людей стало на одного человека больше. — Но если тебе нужно штаны поменять, мы все поймем… Я пихаю Николу локтем в бок и сам спрашиваю: — Что теперь? Ясин наконец поднимает голову, пробегает по всем нам глазами и улыбается едва заметно, но как-то совершенно измученно. — Теперь нужно все же дать опровержение, — и добавляет раньше, чем Никола успевает возмутиться. — Запишем тебя, постоишь с календарем, поздравишь всех с победой. Видеообращения пока будет достаточно, выступать будем позже, на улицу до вечера все равно никто не выйдет. — Он пусть дает опровержение, — встревает Миодраг, и голос у него снова не спокойный. — Ты только что атаку отбил. Иди отдохни. Пару часов хотя бы. Ясин отрывает взгляд от всеобщего ликующего мельтешения, останавливает на нем. — Спасибо. Что беспокоишься. Но некогда отдыхать. Нужно посчитать потери, узнать о повреждениях, согласовать речь для Николы, и… — И, блядь, у тебя толпа помощников, вот они и сделают… — Я правда в порядке, — отвечает Ясин. И мы все видим, что нихрена он не в порядке. Что нас всех накрывало шоком и паникой во время боя, а его эти реакции догоняют сейчас, когда непосредственная угроза миновала, и сознанию больше не требуется мобилизация. И все вот эти дела — они чтобы не свихнуться. — Ясин… — я начинаю, но Ясин останавливает. — С победой, Йован. С очередной нашей маленькой над ним победой. — Где маленькие, там и большая! — улыбается Никола. А Миодраг молчит, замерев с раскрытым ртом, будто хочет еще что-то сказать и не может. И взгляд его прикован к Ясину так отчаянно, что мне становится не по себе. Он даже не моргает почти, следит за каждым движением Ясина — за тем, как тот поднимает голову, как пытается встать, как переносит вес с одной ноги на другую. И Миодраг дергается, словно в последнюю секунду останавливая себя, чтобы не протянуть руку, но напрягается весь, будто готовясь ловить, если Ясин не удержится на ногах. Ясин держится. Двигается к толпе, и все тут же замирают, замолкают, расступаются перед ним. А Миодраг так и стоит, глядя с этой отчаянной горечью. И тогда меня прошибает окончательно. Потому что, если раньше я сомневался, то прямо сейчас вижу то же, что Никола успел уже увидеть. Так не беспокоятся за друзей. И не смотрят так на друзей. Так смотрят на того, у кого внутри вместе с твоим сердцем зажаты все твои внутренности, твое дыхание и способность соображать. И без кого в башке все трескается и шуметь начинает безо всяких якорей. Ясин проходит к Джордже, касается его плеча и смотрит с искренней улыбкой. Джордже тоже встает, Ясин глядит на него еще секунду, а потом начинает хлопать. И толпа следом за ним тут же взрывается аплодисментами. Никола тоже аплодирует с душой, и я присоединяюсь, подхваченный этим общим победным настроем. А Миодраг так и стоит, уронив руки, словно это он только что командовал, стрелял, сражался и вымотался теперь по самое не хочу. А я думаю. О том, что не знаю, умеет ли Ясин вообще любить. И умеет ли любить так, как об этом говорил Никола. И так, как после всего сложного и страшного, что пережил Миодраг, он заслуживает, чтобы его любили. Но одно я знаю точно: сегодня долг заставил бы Ясина выйти против этой волны в любом случае. Долг заставил бы его сражаться до конца. А вот не дрогнуть ему помог один-единственный человек, который смотрел на него так, словно если он рухнет, то и весь мир рухнет, вздрагивал от взрывов и всем своим существом умолял не проиграть. *** Штаб гудит. Кто-то уже бросился разбирать завалы на верхних этажах, кто-то подключается к городским службам, чтобы оценить ущерб. Ясин ушел к себе в кабинет — то ли речь готовить, то ли просто приходить в себя там, где никто его не видит. Кайлер уволок Джордже куда-то, и я не пытался их дергать, Джордже совершенно точно не нужен сейчас мой треп, хотя меня и тянет рассказать ему, как мне было стремно и как это круто — то, что он сегодня совершил. Миодраг вернулся на стул перед потухшим радаром, и его я тоже трогать не стал, что-то в нем буквально вопило, что не хочется ему сейчас ни обсуждать войну, ни вообще о чем-либо разговаривать. А мне вот хочется обсуждать. — Я думал, мы сегодня умрем, — я говорю просто, когда мы спускаемся в одну из подсобок на минус первом, помещение без окон, где можно наконец побыть в тишине, и Никола запирает дверь. — Много чего было у меня в жизни. Очень много. Но так жутко, пожалуй, впервые было. И это правда. Потому что раньше — это всегда были люди. Имперцы, мудаки в Тюрьме, даже лично Траян… Схожие чувства я испытал, пожалуй, только когда осознал, что главный враг — не империя, а бездушная машина “Геминиус”. Но тогда — не успел толком испугаться. А сегодня — успел. И испугаться, и почувствовать себя совершенно беспомощным. Жалким куском мяса, который не способен противостоять безжалостному смертоносному железу. Который может только смотреть, как кто-то пытается весь этот кошмар остановить, и надеяться, что у этого кого-то все получится. — Блядь, да, — вздыхает Никола, останавливаясь в шаге напротив меня. И больше ничего не говорит. Не пытается свести все в шутки или замаскировать страх трепом, потому что тоже впервые сталкивается с настоящей войной, той, где не решишь ничего силой в кулаках или меткими выстрелами из пистолета. И он точно так же растерян, испуган и не может пока собрать себя по кускам обратно. Но мы сегодня живы. И я не знаю, кто делает первый шаг, кажется, мы оба одновременно шагаем. Я вжимаю Николу в стену, он хватает меня за ворот футболки, его губы горячие, сухие и с привкусом крови, закусил, похоже, когда трясся во время атаки, и сам не заметил. И я понимаю вдруг, что он имеет в виду, когда говорит, что я пахну страхом, он тоже сейчас им пахнет, и мне, блядь, хочется выпить этот запах, забрать его себе, чтобы ему стало легче. Вот что он, оказывается, чувствует со мной то и дело. — Спасибо твоему брату и императору, что мы еще можем это делать, — Никола выдыхает мне в губы, и в этом выдохе я слышу нескрываемое облегчение. — А ведь он тебе не нравился. — Твой брат? — Император. Да и мой брат тоже. — Ошибался. Признаю, — он усмехается, и мы снова целуемся. Так, как будто завтра не наступит. Жестко, отчаянно, словно доказывая себе в этом безумии прикосновений и дыхания, что мы живы еще, что мы еще боремся. Никола задирает мою футболку, проводя ладонями по бокам, потом решительно стягивает ее с меня и отбрасывает в сторону. Я тяну его к дивану, он спотыкается, заваливает нас обоих. Мы замираем на секунду — а потом смеемся, потому что это абсурдно. Потому что еще можем смеяться. И потому что это лучшее, что происходит за сегодняшний день, и нам обоим так это нужно. Никола торопливо расстегивает свой ремень, я помогаю, путаюсь в пряжке, он наклоняется и целует меня в шею, проводит языком от ключицы до мочки уха, и у меня по спине бегут мурашки. Пальцы сами сжимают его плечи, впиваются в кожу. — Не хочу быстро, — он шепчет и улыбается, я чувствую это по тому, как его губы растягиваются на моей шее. И снова целует чуть выше, ближе к челюсти. И я тоже не хочу быстро, я хочу, чтобы это вообще не кончалось, чтобы не было ничего больше — ни войн, ни Траяна, ни бесконечных разрушительных вызовов — только это. — Тебе опровержение скоро давать, — мне все-таки приходится напомнить. — Да твою мать, — Никола вздыхает расстроенно. — Значит, придется быстро. Но качественно. Он склоняется ниже, проводит языком по шраму на моей груди, я зарываюсь пальцами в его волосы, веду его ниже, мне нравится, когда он так делает. Хотя мне вообще нравится все, что он со мной делает — и сейчас, и всегда. Никола стягивает с меня штаны с трусами одним нетерпеливым движением. — Вот так, — он тянет меня за руку, усаживает на край дивана, а сам опускается на колени передо мной. Я знаю, что будет дальше, и все равно задерживаю дыхание, когда он наклоняется. Первое горячее прикосновение его языка выбивает из меня короткий, сдавленный стон. Он проводит от основания моего члена до самой головки медленно, будто пробует на вкус, и я чувствую каждую миллисекунду этого движения всеми кончиками нервов. — Да, бля… хорошо… — я выдыхаю, и это слово совсем не описывает то, что я на самом деле испытываю. Никола продолжает, его руки лежат у меня на бедрах, большими пальцами он гладит кожу в такт движениям своего языка. Я смотрю сверху вниз, как его губы обхватывают мой член, и прижимаю кулак к губам, чтобы в голос не застонать. Он отрывается, поднимает голову, и в его глазах столько всего — от дикой похоти до бесконечной благодарности за то, что мы еще живы. — Иди сюда, — я тяну его к себе снова, провожу языком по его губам, сцеловывая с них себя. Никола садится и подталкивает меня к себе, я перекидываю ногу через его бедра, цепляюсь за плечи. Он нашаривает рукой штаны, вынимает из кармана смазку, ту самую, что спер из секс-шопа, я никак не комментирую, что он ее таскает с собой теперь, только усмехаюсь, он усмехается в ответ. А потом говорит то, от чего я застываю невольно: — Хочешь ты мне? Я отодвигаюсь, упершись руками в его плечи. И в голове вертятся всякие идеи про влияние страха смерти на сексуальные предпочтения, но вслух я произношу только короткое и уверенное: — Да. Никола не отвечает ничего, только обхватывает меня за талию и двигается вместе со мной, укладываясь на диван, а я нависаю над ним. — Так же скучно, — говорю, глядя на его расширенные зрачки. — Не, сегодня не скучно, — он усмехается. — Сегодня хочу лицо твое видеть. Я пожимаю плечами, целую его снова, не глядя забирая смазку у него из ладони, давлю ее на пальцы щедро и направляю их вниз. Первый входит легко, Никола почти не сопротивляется. Второй палец он встречает коротким выдохом, смотрит на меня из-под полуприкрытых век. Я двигаю медленно, растягивая, и его руки на моей талии сжимаются — не больно, просто крепко. — Нормально? — я спрашиваю. — Нормально. Засну, правда, сейчас. — Заснешь — разбужу, — я усмехаюсь. — Хером? — он ржет в голос, и от этого его мышцы сжимаются вокруг моих пальцев, и я чувствую, как ему хорошо. — А потом еще говоришь, что у меня радикальные методы. — Завались. — Третий давай, — он говорит, не переставая смеяться. — Не ссы, не сломаюсь. — Я не ссу. Но ввожу третий осторожнее, Никола только закусывает губу и кивает. Я шевелю пальцами, ища нужную точку, и когда нахожу, Никола выгибается и хватает меня за плечо. — Бля. Еще так сделай. — Все для вас, — я говорю. И делаю. Он стонет негромко, я целую его жестко, он отвечает еще жестче, наши языки сплетаются, дыхание смешивается. — Заебал, — он шепчет мне в губы, когда начинает задыхаться. — Я тебя еще не ебал. — Так давай, влезай уже. Я усмехаюсь, убираю пальцы, наношу смазку на свой член и возвращаюсь. — Смотри на меня, — говорю, нависая над ним. — Смотрю. И он смотрит, и в его глазах такое бесконечное “мы живы, блядь!”, что меня уносит сразу и мозг почти отключается. Но вхожу я все равно медленно, ощущая каждое движение встречающих меня мышц, каждую пульсацию там, где мы соединены. Никола выдыхает, долго и шумно, его руки проскальзывают по моей спине и останавливаются на пояснице. — Хорошо? — я спрашиваю, погружаясь до конца. — Да. Не тормози. — А ты не командуй. Я начинаю двигаться плавно, он стонет негромко, у меня от этого звука все внутри вспыхивает. — Нравится? — я спрашиваю, глядя на его разметавшиеся волосы и полуприкрытые глаза, следящие за каждым моим движением. — А тебе? — он усмехается, и от этой усмешки у меня совсем крышу сносит. — Да. Я ускоряюсь, и он выгибается навстречу, его ногти впиваются мне в спину. Я провожу пальцем по маленькому дракону у него под ключицей и спрашиваю тихо: — Ты знаешь, что эта татуировка у меня любимая? — Я думал, та, что внизу, — Никола выдыхает. — Не. Внизу — моя. А эта — любимая. Я наклоняюсь, провожу языком по дракону, чувствую под языком солоноватый привкус его горячей кожи. Никола вздрагивает, сжимается вокруг меня, и я стону ему в ключицу от того, как это круто. — Еще, — он просит. — Давай, Йован. Сильнее. Я подчиняюсь, толкаюсь жестче, глубже, Никола тянет меня к себе, целует, кусает за губу, и я чувствую, как его язык скользит по моим зубам. — Блядь, — я выдыхаю ему в рот. — Охуенный, какой же ты охуенный. — Знаю, — он усмехается, и я смеюсь тоже. И ощущаю, как напряжение нарастает, все тело становится сплошным нервом, а Никола начинает двигаться мне навстречу, и я еще ускоряюсь, перехожу на совсем дикий какой-то ритм, и весь мой мир сужается до его лица. Никола кончает первым, выгибается, зажмуривается, стонет громко, не сдерживаясь, и это так красиво, что я кончаю следом, уткнувшись лицом в его плечо. И мы лежим, переплетенные, мокрые от пота, и я слушаю, как Никола дышит: часто, прерывисто, как после долгого бега. — Ну как? — он спрашивает через минуту. — Хорошо, — я говорю, и это правда. — А конкретнее? — Отъебись. Он смеется тихо и довольно, и я чувствую его смех всем телом. Перекатываюсь на бок, и он поворачивается ко мне, заваливается головой на мое плечо. — Ясин выиграл второй бой, — я говорю, когда немного прихожу в себя. — Тяжелейший. Упрочил свои позиции, думаю, пока что никто не полезет к нему из-за Миодрага. Он отсрочку себе этим выторговал. Хоть что-то хорошее во всей ситуации. Никола молчит какое-то время, обдумывая мои слова, потом говорит: — Хочу присутствовать, когда он будет допрашивать чемпиона. — Я тоже. Потому что я действительно хочу посмотреть в лицо Виорелу, когда он будет объяснять, почему наемник указал на него. Возможно, я больше тогда пойму — или не пойму ничего. — Но сперва — гребаное опровержение. Никола приподнимается нехотя, ищет, чем вытереться. Находит какую-то тряпку на полке, рассматривает ее брезгливо. А я на него смотрю. Вспоминаю, что было несколько часов назад. И что — прямо сейчас было и продолжается у нас. И думаю о том, что в груди, где совсем недавно все съедал страх, теперь — абсолютное какое-то счастье. Потому что есть ради кого выживать, и пока у нас это есть — Траян нас не возьмет.