No pasarán!

От всего происходящего можно конкретно так ебнуться. Потому что это какой-то снежный ком херовых событий за короткий промежуток времени. Я смотрю на Ясина и не знаю, как он еще держится, потому что у меня самого крыша уже отъезжает. Хотя, может, и у него тоже, просто по нему не понятно. — “Геминиус” не может его найти, — хмурится Джордже, не отрываясь от компьютера. — Он двигался куда-то в сторону залива, потом был сбой, и она его потеряла. Я не удивлен: Дорин Сореску знает про “Геминиус”, а значит, понимает, что нужно прятаться: от камер, от любой возможности вычислить, где он. Он умный и шарит в системах, он вполне может скрываться долго. Или не скрываться. Я вообще не понимаю, зачем он сбежал, о чем думал в этот момент, чего пытается добиться. Я не могу прочитать его. — Что теперь-то, император? — хмыкает Никола. — Как будем ловить техника? Они только что закончили видеотрансляцию, которая прошла в довольно короткий промежуток времени после атаки. И сразу после нее Джордже сообщил о том, что Дорин Сореску присоединился к бесконечному множеству наших проблем, среди которых Эмиль Ницэ, неожиданно ставший главным подозреваемым по делу о госизмене. И еще одна — та, что дожидается за стеной соседнего помещения. Виорел Альбе. Человек-система. Человек-загадка. Человек, возможно, попытавшийся всех нас уничтожить. — Сначала — поговорим с Виорелом, — отвечает Ясин через небольшую паузу, в которую, возможно, обдумывал ответ или просто подвисал. — Я и Йован. Остальные останутся в комнате для наблюдений. — Не, так не пойдет, — тут же возникает Никола. — Я тоже хочу языком почесать с чемпионом, может, он меня дважды грохнуть уже пытался, как-никак. Ясин оглядывает его с ног до головы, задерживает взгляд на плотно сжатых кулаках, и повторяет спокойно, но твердо: — В комнату наблюдений, Никола. — Эй, я… — Не заставляй охрану напрягать. Никола смотрит на него, Ясин — на Николу. У Николы напрягается челюсть, у Ясина не дергается ни один мускул на лице. — Ладно, — цедит наконец Никола и переводит взгляд на меня. — Перетряси его как следует. — Я тоже пойду в переговорную, — заявляет вдруг Миодраг, до этого задумчиво подпиравший стену. — Я сказал же… — начинает Ясин. — Он — мой брат. — И именно потому, что он твой брат, ты не можешь вести допрос, — Ясин вздыхает. — Ну запрети мне, — Миодраг выпаливает резко и делает еще шаг вперед, становится перед ним и разводит руки в стороны так, словно у него мишень на груди нарисована. — Охрану позови. Могут пострелять. Я все равно воскресну. — Эй, полегче, — Никола хмурится и пробует взять его за плечо, но Миодраг к нему не поворачивается, только дергается, стряхивая его руку. — Воскресну и припрусь туда. Потому что мне нужно там быть. Не через стекло. Пусть в глаза мне все скажет. И последнее звучит уже не как угроза, а с отчаянным каким-то надрывом. И больше он ничего не говорит, но смотрит так, что я невольно вспоминаю, как, будучи запертыми втроем в сознании робота мы репетировали перед зеркалом то, что Никола называл “жалобная рожа Йована”. Только вот так она выглядит у Миодрага. — Хорошо, — говорит Ясин, когда я начинаю уже думать, что не сработает. — Хорошо? — Миодраг переспрашивает, кажется, тоже уже отчаявшись. — Хорошо, — повторяет Ясин. — Эй, может, и я тогда?.. — тут же встревает Никола, но Ясин на него внимание не обращает, продолжает говорить с Миодрагом: — Стоишь у стены и молчишь, в допросе не участвуешь, только смотришь. — Ладно, — тот отвечает мгновенно и охотно. — Я серьезно, Миодраг. Это — дело о госизмене, а не семейные разборки. — Я понял, понял, — Миодраг отвечает еще быстрее и, кажется, еще сильнее выпрямляется. — Не семейные разборки. Смотрю и молчу. Я буду молчать. Честно. На короткое мгновение мне кажется, что Ясин сейчас закатит глаза, но он только поворачивается к Джордже и говорит: — Мониторь все. Вдруг где-то всплывет Сореску. — Да, конечно, — реагирует Джордже. — Идем, — Ясин бросает мне и Миодрагу. И мы идем. *** — Ну и в чем ты решил меня обвинить? — голос Виорела звучит почти приветливо. Он сидит на стуле, закинув ногу на ногу, словно у себя в резиденции за стаканом виски, а не на допросе по делу о госизмене. А я уверен, что прекрасно он знает, что именно ему предъявляют, обвинение и права ему наверняка зачитали при аресте. Когда мы только вошли, он бросил на всех быстрые взгляды, на мне задержался дольше, словно мое присутствие тут удивило его на короткий миг — и я не знаю, почему: потому что не ожидал увидеть меня на допросе, или потому что, по его прикидкам, я должен быть мертв. Это мне и хочется выяснить. И теперь я сижу за столом напротив него и невольно смотрю на татуировку со сломанным компасом, выглядывающую из-под его расстегнутой на груди рубашки. И думаю, как много в ней символизма для ситуации, в которой все мы оказались. Ясин с ответом не торопится. Он раскладывает перед собой планшет с данными, листает, хотя я уверен, он наизусть знает все, что должен и будет говорить. — В покушении на Джордже Ристича. В организации нападения на него с целью убийства и изъятия пульта управления критическим оружием, — наконец произносит Ясин. — Это государственная измена, Виорел. Виорел слушает, не перебивая, и даже бровью не ведет. Только когда Ясин замолкает, он слегка склоняет голову набок и произносит: — Меня подставили. — Подставили? — Ясин не меняется в лице и сохраняет неподвижность. — Наемник, взятый с поличным, указал на тебя. Дважды. Сперва — когда его только поймали. Но он был ранен и мог ошибиться в показаниях. Однако после стабилизации его допросили еще раз, и он их не изменил. Ты утверждаешь, что тебя подставили? — Утверждаю, — Виорел отвечает спокойно, и в его голосе нет ни капли сомнения. — Потому что это так. — И кто, по-твоему? — Я не знаю, — Виорел улыбается едва заметно. — Ты выясни. Я смотрю на него и пытаюсь понять. Он действительно говорит правду или вжился в роль настолько, что сам верит в то, что говорит? Лицо его спокойно, но я замечаю, как пальцы левой руки слегка постукивают по подлокотнику. Ясин переводит взгляд на меня, кивает, давая слово. Я долго думал, что спросить, поэтому сразу перехожу к делу: — Что делал с тобой Траян в плену? Виорел смотрит на меня долго, будто решая, стоит ли отвечать. И мне кажется, он может сказать, что уже говорил про это, что не видит смысла по сто раз повторять одно и то же. Но он усмехается коротко, и в глазах его вспыхивает крошечный огонек чего-то живого и сложного. — Траян много чего мне говорил, — он начинает ровно. — Убеждал, что вы все равно проиграете. А с вами — и я. Что я выбрал не ту сторону, будущее — за ним, а я — предатель, который пожалеет, что переметнулся, — он вдруг подается вперед, так и не отрывая от меня взгляд. — Жалеть я, правда, должен был недолго. Траян меня известил, что у него в планах казнить меня на Адаре, — он переключается на Ясина. — И тогда я сделал, что мог, чтобы критическое оружие вернулось на Тигарден. “Очень трогательная история”, звучит у меня в голове голос Николы. И я думаю, он там, за стеной, извелся весь от желания оказаться сейчас за этим столом, лицом к лицу с Виорелом, и спросить что-то свое. Но его здесь нет. А я — есть. — Хорошо, — я говорю. — Вот только где гарантия, что Траян не перевербовал тебя? Не принуждает сейчас действовать в его интересах? Виорел снова смотрит на меня. И я с трудом сдерживаюсь, чтобы не вздрогнуть. Потому что другой у него теперь взгляд, я видел его всего однажды. Когда он стоял передо мной на расстоянии удара и с сумасшедшей какой-то уверенностью заявил — “Мы будем заниматься сексом”. — Правильный вопрос, — он говорит сейчас и усмехается. — Нет никакой гарантии. Вот только единственное, чем Траян мог бы меня шантажировать, — он переводит взгляд на Миодрага, — единственное, что имеет значение, — и возвращает на меня, слишком пронзительный, слишком однозначный, — сейчас здесь. На Тигардене. В безопасности. И — не умрет, — он делает паузу, короткую, но тяжелую. — Даже если это был бы самый легкий путь все закончить. Самый прямой и быстрый. Он смотрит, не отрываясь, каждая нота его голоса сквозит этим. Тем, от чего мозаика в моей голове складывается мгновенно, и мороз пробегает по коже. Он знает. Он все знает. Знает, что я — якорь Траяна. Все время знал или недавно понял, Траян сказал ему или он все достроил сам — но он знает и ясно дает сейчас понять, что знает. И что не выдаст. Не использует это знание как оружие для победы, раз я решил это прятать, хотя тогда война и закончилась бы быстро. — Так что я не нанимал наемников, — он моргает, и напряжение, которое, возможно, осознавали в полной мере в этой комнате только я и он, рассеивается. — И не пытался устранить Джордже. Но кому-то было очень удобно прикрыться моим именем. Найди его, Ясин, с третьей попытки у него ведь может и получиться. Я хочу еще что-нибудь добавить, но не могу собраться, его обескураживающая прямолинейность выбила разом все мысли из головы. Я наконец открываю рот, но Ясин останавливает меня жестом и спрашивает жестко: — Эмиль Ницэ. Твоя работа? И я все-таки вздрагиваю. Потому что обвинение Виорелу наверняка зачитали, и про вмешательство в расследование он знает, но никакой конкретики по этому делу Ясин с момента нашего прихода сюда не озвучивал, а теперь спрашивает так четко и “в лоб”. И я думаю, Виорел может не понять, поинтересоваться, что там еще с Эмилем Ницэ, возмутиться, что на него решили повесить вообще все возможные обвинения. Но он не задает вопросов. Его губы трогает совсем легкая улыбка, словно ход разговора наконец начал ему нравиться, и он произносит: — Да. — И в этом “да” нет ни сожалений, ни извинений, только сухая констатация факта. — Это я. Ясин замирает, в комнате становится тише. И в этой тишине я слышу, как Миодраг отталкивается от стены, делает шаг к столу: — Нахера?! Я замечал, как после всех предыдущих ответов Виорела он словно успокаивался, словно дышать ему становилось легче, а теперь весь этот эффект сметен псу под хвост. Ясин бросает на него короткий предупреждающий взгляд, Миодраг его видит, застывает, но не отступает, только кулаки сжимает крепче, с силой впиваясь ногтями в ладони. Виорел наблюдает за сценой с выражением, которое мне трудно прочитать, в глазах его нет ни вины, ни торжества, только что-то очень усталое. — Объясни, — Ясин требует, возвращая его внимание к себе. Виорел выдерживает паузу, словно с мыслями собираясь, хотя я уверен, все он уже давно обдумал. — Ты совершил ошибку, Ясин, — он говорит спокойно, будто разговор не о жизни человека, а о позициях на шахматной доске. — Я ее исправил. — Какую, нахуй, ошибку?! — опять взрывается Миодраг, и на этот раз Ясин его не осаживает. — Ту, где он позволил себе слабость, — Виорел отвечает ему, но не сводит глаз с Ясина. — Очень человеческую слабость. И забыл, что он император, который плавает среди акул в стране, которая в любую минуту может сгореть. — Я не ошибся. Потому что он невиновен, — отрезает Ясин. — Это мы с тобой знаем, — говорит Виорел и снова переводит взгляд на меня. — Йован это знает. А большая часть твоего окружения знает, что император готов простить предательство своему фавориту, даже если это уничтожает страну. И знаешь, кто так делал, Ясин? — он смотрит мне в глаза с очень живым огнем. — Прошлый император, да, Йован? Ни в чем себе не отказывал. И его ненавидели. Его свергли. — Это не… — начинает Миодраг, но Виорел его перебивает. — Не надо. Я не говорю, что они правы. Я говорю, о чем они думают, — он опять обращается к Ясину. — Но… ты заступился за моего брата, и я это оценил. Поэтому больше они об этом не думают. Он говорит это без бравады, в его голосе — вообще ни тени эмоций. Только холодный, математически выверенный расчет, от которого мне становится по-настоящему страшно. Ясин молчит, но его челюсть вздрагивает, сжимается крепче. Словно он хочет возразить. Но он не возражает. — Ты подставил невиновного человека, — он говорит глухо. — Я облегчил процесс, — возражает Виорел. — Сейчас ты убираешь топор, который сам повесил над своей головой, и продолжаешь — искать предателя, отражать атаки и не бояться, что кто-то попробует смести тебя, потому что ты слишком сентиментален для лидера страны. — Ты подставил невиновного человека, — Ясин повторяет жестко, и в голосе его прорезается металл, как будто вот сейчас он по-настоящему злится, но не позволяет себе сорваться. — Изменил данные дешифровки, направил расследование по ложному следу и, возможно, дал настоящему предателю время окончательно замести следы. Это преступление, Виорел. — Я спас своего брата, — Виорел отвечает без тени сомнения, так же жестко, не отводя взгляда. — И твой трон заодно. Не благодари. И в этот момент я все про него понимаю. Это человек, который жил с Траяном. Привык к тому, что тот жертвует кем угодно ради собственных целей — или ради развлечения. Который, возможно, сам не раз делал так — не для развлечения, конечно, а потому что иначе нельзя было сохранить баланс между приемлемой жестокостью Траяна и кровавым адом, который тот мог устроить. И теперь он смотрит на Ясина, который пытается воевать по правилам и управлять страной по совести, и видит наивного мальчика. Пожалевшего собаку, которая могла на куски его разорвать. Пожалевшего его брата и целый народ. Хорошего, в общем-то, мальчика, который просто еще слишком молод и не привык быть по-настоящему жестоким там, где без этого, по мнению Виорела, никак не обойтись. И он считает, что должен тут помочь. Потому что нет ничего страшного в том, чтобы пожертвовать одним человеком, если это спасет миллионы. И если этот человек — не я. — Я хочу победы, Ясин, — продолжает Виорел без агрессии, только с усталой мудростью человека, видевшего слишком много дерьма. — И когда речь о Траяне — победы не достичь без грязных методов. И тебе лучше понять это сейчас. Пока не слишком поздно. Ясин молчит. Я уверен, он прямо сейчас понимает все то же, что и я, но по его лицу не прочитать, какие мысли это понимание рождает в его голове. А вот на Миодрага все его речи срабатывают так, что мне становится за него по-настоящему страшно. — Ты себя слышишь вообще?! — он подходит вплотную, останавливается у моего плеча, и его голос срывается на хрип. — Ты ему предлагаешь казнить человека! Просто так! А знаешь, кто казнит людей просто так? Траян, блядь! Траян их казнит просто так! И ты хочешь, чтобы он делал то же, что и Траян?! — Я хочу, чтобы он продолжал войну, которую он сам выбрал вести, — Виорел перебивает, но для Миодрага его голос становится мягче. — И победил. Он подставил себя, не арестовав тебя, но я погасил этот пожар до того, как он успел разгореться. Так что теперь просто сделай все правильно, Ясин, — он снова переводит взгляд на Ясина. — Оставь себе и стране шанс. Повисает тишина, в которой мне становится совсем жутко. Потому что Виорел сейчас несет чудовищную херню. Но Ясин не говорит ему этого. — Да бля… — Миодраг выдыхает шумно, я смотрю на него и боюсь, что он просто бросится сейчас на Виорела, как бросается на врагов. Но он только стоит, дышит тяжело и смотрит на Виорела так, словно впервые его видит. — Ты не должен был. Я не просил тебя. И его не просил. Это моя была проблема, я не просил ее, блядь, решать. — Ты никогда не просишь для себя, — Виорел отвечает все с теми же мягкими нотами, совсем не вяжущимися с тем его страшным расчетливым поступком, который мы тут обсуждаем. — Это ничего не меняет, — он снова поворачивается к Ясину. — Ты ведь знаешь, о чем я говорю. Ясин молчит. — Твой отец десятилетиями удерживал их, пока император был слаб. У тебя десятилетий нет. Ты можешь выигрывать сколько угодно боев, победы не отменяют страха людей, привыкших к тому режиму, помноженного на страх перед Траяном. — Хватит, — Ясин говорит, но его голос звучит слишком спокойно для человека, который слышит откровенную чушь. — Хватит? — Виорел усмехается едва заметно. И не прекращает. — Они уже говорили, Ясин. Уже задавали вопросы. Сколько времени прошло бы до того, как начались требования показать, что закон одинаков для всех? Неделя? Меньше? А до того, как люди, ненавидящие Траяна, начали бы видеть в тебе того, кто ставит свои желания выше государства? Сам воздух будто становится плотнее, труднее втягивается в легкие. Ясин молчит. — Они напуганы, а ты не можешь найти настоящего предателя быстро. И они потребуют наказать виновного. Публично. Чтобы увидеть, что ты достаточно силен. Достаточно жесткий, чтобы бороться до конца. И этим виновным не будет мой брат. Ясин смотрит на него неподвижно и ничего не отвечает. Секунду, другую, десять, тишина холодная и тревожная, дышать все сложнее. — Да ответь ты ему уже! — вдруг срывается Миодраг, и его голос бьет по комнате так резко, что я вздрагиваю. — Скажи, что он бред несет, и ты не собираешься казнить кого-то, чтобы кому-то что-то доказать! Ясин не смотрит на него. Вообще. Он продолжает смотреть на Виорела и молчать. Всего несколько секунд, но я вижу, как Миодраг застывает, как он медленно бледнеет. Потому что он ждал — не согласия, не спора даже, одного короткого “нет” было бы достаточно. Но Ясин его не говорит. — Теперь у тебя есть главный подозреваемый, это не Миодраг, — заканчивает Виорел твердо. — Используй это и продолжай воевать. Я вижу, как пальцы Ясина сжимают планшет, словно это круг спасательный, но когда он наконец заговаривает снова, его голос звучит ровно: — Допрос окончен. Ты остаешься под стражей, Виорел. Виорел кивает спокойно, это решение явно его не удивляет. — С обвинением в организации покушения разберемся отдельно, — Ясин добавляет. — Я этого не делал, — напоминает Виорел. — Разберемся. Он вызывает охрану, и двое военных заходят в комнату. Виорел поднимается сам, не дожидаясь, чтобы его взяли под руки, идет за ними, но на пороге он оборачивается и смотрит на меня. — Вы победите. Я сделал все, чтобы вы победили. И выходит. Ясин тут же выходит следом, не оборачиваясь в нашу сторону. А Миодраг так и остается возле стола, стоит, будто не может пошевелиться, словно под дых его ударили. — Это пиздец! — в комнату заходит Никола, так быстро, будто давно под дверью дожидался, когда можно будет. Миодраг его словно не замечает. — Он же не жалеет нихера! Хотя это его инженер, гений, который мир изменить может. Бля-я… — Я смотрю на него выразительно, намекая, что сейчас не лучшее время для обмена впечатлениями. — И что он там нес про то, что у него имеет значение?.. Никола ловит наконец мой взгляд, затихает и переводит свой на Миодрага. Тот стоит, прижимаясь задницей к столу, смотрит в пол, кулаки его сжаты так, что ногти возможно пропарывают кожу, и дрожат. — Он просто… — начинает Кайлер, они с Джордже тоже теперь в комнате, но Миодраг перебивает, говоря не ему даже, никому из нас, просто что-то отчаянное, вырывающееся в воздух. — Он не оставляет выбора. Не оставляет Ясину выбора. Толкает на это, сует в мозги ему, — он вздыхает дрожаще, словно захлебываясь. — Уничтожает его. — Не, ну у императора своя башка на плечах есть, — Никола хмурится, смотрит на него напряженно. — Ты не понимаешь, — Миодраг выдает тише. И опускает руки. И я вижу глубокие, красные царапины на ладонях, из которых кровь течет по линиям судьбы и жизни. Не просто царапины даже, он пропорол кожу до мяса, и уж не знаю, неосознанно — или пытался такой болью заглушить другую, ту, от которой нестерпимо шумит в голове. И я знаю, как это работает, как такие повреждения затягиваются у Николы. Это начинается мгновенно. Так это должно работать. И не работает. Ничего не заживает. Я смотрю на струящуюся по его запястьям кровь, и внутри все сковывает льдом. — Конечно, где уж мне, тупому… — начинает Никола, но Миодраг не слышит. — Я все похерил, когда залез в этот терминал. А если он казнит Эмиля, он же… — он сглатывает, его голос срывается на шепот. — Но Виорел… так все устроил… Что теперь не скрыть, не спрятать. Хочет второго Траяна из него сделать. А он даже не спорил. Даже не спорил… — Эй, ну хватит, никого еще не казнил твой император, — начинает Никола жестко, но я хватаю его за плечо, взглядом указываю на руки Миодрага. Он замолкает, и я по его лицу понимаю, что он тоже уловил, что происходит. И Миодраг это осознает тоже. — Не регенерирует, — он произносит равнодушно, разводит пальцы, и струйки крови стекают по запястьям. — И шумит. Боже, как же шумит. Он снова вдыхает воздух, захлебываясь, подносит руки к вискам, и кровь тут же размазывается по волосам, но ему все равно. И я слишком хорошо знаю, как это бывает, когда реальность рассыпается, стоит забрать из нее один маленький кусочек, на котором все держится. И сейчас этот кусочек — не Виорел. И возможно, это можно еще остановить. Я смотрю на Николу, потом на Джордже, на Кайлера, бросаю: — Оставайтесь здесь, — и стремительно выхожу в коридор. Иду быстро, не думая, что скажу, надеюсь, что слова придут сами. Перед кабинетом Ясина двое охранников, но они расступаются, давая мне пройти, видимо, меня велели не задерживать. Я толкаю дверь. В кабинете полутемно, только настольная лампа горит на столе, но Ясин не за ним. Он сидит на подоконнике, поджав под себя ногу, в руках у него какой-то механизм, маленький, с шестеренками, которые он крутит пальцами, но не смотрит на них. Он смотрит в окно, за которым ночь и Тигарден, который он сегодня спас. И в этот момент, в полумраке, с расслабленными плечами и опущенной головой, он выглядит совсем мальчишкой. Не императором. Не лидером. Просто мальчишкой, который только что отбил атаку, которая могла уничтожить все, потом вел допрос по важнейшему для страны делу, а теперь, вместо того, чтобы отдохнуть, выпить кофе и упасть лицом в подушку — сидит и чинит какую-то ерунду. Потому что если не чинить — начнешь думать, а думать — страшно. — Йован, — Ясин поворачивает голову, замечая меня. — Хочешь что-то сказать? — А ты нет? — я спрашиваю и молчу, даю ему собраться с мыслями. — Он подставил человека, — он говорит наконец, отворачиваясь к окну. — Невиновного. Ни секунды не сомневался. Потому что с его точки зрения это правильное решение. — Да, — я киваю. — И в одном он прав, — Ясин произносит тихо, почти неслышно, шестеренка в его пальцах прокручивается с сухим щелчком. — Я недостаточно… — он запинается, будто подбирает слово. — Жесткий. Для всего этого. Для войны. Я смотрю на его опущенную голову, на пальцы, испачканные машинным маслом, делаю глубокий вдох. — Да, война, — говорю твердо. — И Миодраг ее не переживет. Я не уверен, что это вообще сработает, то, что я видел во время атаки, может и не значить достаточно для того, чтобы учитываться при принятии таких решений. Но Ясин замирает так резко, словно я ударил его под ребра, только на мгновение, потом снова начинает крутить деталь, и если бы я не смотрел внимательно, я бы и не заметил бы ничего. Но я замечаю. Оно — значит. — У него ломается якорь, — я говорю тише. — Прямо сейчас. На моих глазах. Регенерация отключается. Ясин переводит на меня взгляд, слишком спокойный, чтобы быть не маской. — Да, это все слишком для него. Виорел, угроза Эмилю, дроны, все эти покушения… — Да ему плевать на Виорела, — я перебиваю. — И на Эмиля. На дроны и покушения не плевать, но якорь ломается не из-за них. Ясин хмурится едва заметно. — Из-за тебя ломается. Ясин смотрит на меня так неподвижно, что мне становится не по себе. И не дышит как будто. Совсем. Словно воздух застрял у него в легких, а он боится выдохнуть, потому что тогда придется признать, что он меня услышал. — Он думает, что ты сделаешь, как говорит Виорел, — продолжаю я, потому что меня уже не остановить. — Один раз. Потом — еще один. А потом станешь как Траян. Шестеренка выскальзывает у Ясина из пальцев, тихо ударяется о металлический корпус механизма, он подхватывает ее сразу же, слишком быстро. — Он думает, что прямо сейчас, пока ты сидишь и взвешиваешь, казнить Эмиля, чтобы сосредоточиться на войне, или нет, ты уничтожаешь себя, — говорю я. — А победа, в которой ты перестанешь быть собой и станешь таким же, как тот, кого он ненавидит, для него — не победа. И его якорь ломается вместе с тобой. Я делаю вдох. — Поверь, я слишком хорошо знаю, как это происходит. Ясин опускает взгляд обратно на механизм, проводит пальцем вдоль крошечного винта, будто сосредоточен исключительно на нем. — И тебе не обязательно даже умирать. Достаточно просто перестать быть тем, за кого он держится. И сейчас у него происходит именно это, хотя он отчаянно пытается бороться. И ты можешь подождать, посмотреть, как он в итоге сиганет из окна и не воскреснет, или… Я не договариваю. Потому что не знаю, что “или”. Потому что это все сложно объяснить, не раскрывая чувств другого человека, в которых он даже сам себе еще не сознался, и тем более не говорил о них мне. Но и совсем промолчать и не сделать ничего я не могу, когда тот, кто мне дорог, умирает у меня на глазах. Ясин долго не отвечает, потом берет с подоконника отвертку и начинает методично ковыряться внутри механизма, будто разговор закончился. Я смотрю на него еще несколько секунд. Жду хоть чего-нибудь, потом разворачиваюсь и иду к двери, чувствуя, как в горле разливается горечь. На пороге оборачиваюсь: он все так же сидит на подоконнике, мальчишка с механизмом в руках, который не знает, как починить то, что сломалось у него внутри. Или у того, кто прямо сейчас смотрит на кровь на своих ладонях и не понимает, почему все в нем рушится. *** Я нахожу всех в комнате отдыха на первом этаже. И там тихо. Никола сидит верхом на стуле, Джордже что-то проверяет в планшете, но без особой заинтересованности, словно просто занимает руки. А Кайлер устроился на диване, и Миодраг сидит рядом, привалившись к нему боком и положив голову ему на плечо. И выглядит он херово. Бледный, под глазами проступили серые тени, дыхание неровное, взгляд пустой и мутный, как после контузии, и вздрагивает и жмурится он постоянно, словно стреляет у него в башке. Когда он замечает меня, то медленно поднимает руки, показывая ладони: кровь уже не течет, но сочиться не перестает, и царапины и не думают затягиваться. — Мне пиздец, — он сообщает с какой-то болезненной усмешкой. И у меня внутри что-то рвется к черту от этой улыбки. Потому что я слишком хорошо знаю, как выглядит человек, который разваливается изнутри, но еще пытается делать вид, что все нормально. — Это еще не пиздец, — Никола говорит осторожно. — Это ты просто из разряда сверхлюдей вернулся обратно в разряд людей обыкновенных, и теперь для таких штук тебе нужна перекись. Щеночек, сгоняй за перекисью, а? Джордже открывает рот, явно собираясь то ли послать его, то ли сказать “сам и сгоняй”, но цепляется взглядом за Миодрага и ничего не говорит, просто выходит из комнаты. — Это не просто регенерация отключилась, Никола, — Миодраг качает головой и тут же жмурится. — Это как будто тысяча мошек в башке, и мне хочется о стену ее разбить. Мне хочется сдохнуть, и я не понимаю, как прекратить. Мне пиздец. — Ну, желание сдохнуть — вообще базовый эмоциональный фон последних месяцев, — Никола замечает с деланной серьезностью. — Добро пожаловать в клуб. Миодраг издает странный звук, что-то между хрипом и смешком. — Иди нахуй, — он бормочет беззлобно и жмурится опять, прижимая пальцы к вискам. — Не могу, я моральный центр коллектива, — Никола вздыхает. — Уйду — вы все развалитесь. — Мы и так разваливаемся, — тихо вставляет Кайлер, машинально проводя ладонью по плечу Миодрага. — Не, ну официально — еще нет, — Никола пожимает плечами. — Вот когда щеночек от раздражения что-нибудь случайно расхерачит критическим оружием, Йован будет без конца трындеть о чувствах, а император начнет спать больше трех часов… — Тогда пиздец? — я спрашиваю. — Тогда — апокалипсис, — Никола отвечает со зловещей интонацией. И Миодраг все-таки усмехается, криво, измученно, и всего на секунду, но усмехается. А потом дверь открывается, и в комнату входит Ясин. И мы все замолкаем. Он выглядит собранным, ни следа того пацана с подоконника, только император, но без обычной своей ледяной маски. Он обводит комнату взглядом, останавливает его на Миодраге, смотрит — сперва в его бледное лицо, сразу — на окровавленные ладони. И подходит ближе, медленно, осторожно как-то. Миодраг следит за ним напряженно, почти затравленно, я вижу, как дрожит его челюсть, как он отчаянно пытается заставить шум в голове стихнуть хоть на секунду — и не может. — Покажи руки, — Ясин говорит тихо. — Они… — Миодраг начинает хрипло. — Покажи. И Миодраг слушается, медленно протягивает руки вперед ладонями вверх. Ясин смотрит на продолжающие кровоточить царапины несколько долгих секунд. А потом опускается на корточки перед Миодрагом, упирается коленом в пол. У Кайлера вытягивается лицо. У меня тоже. Никола рядом со мной резко выпрямляется, тоже смотрит ошарашенно и открывает рот, но я успеваю врезать ему ногой по щиколотке раньше, чем он заговорит. А Ясин, похоже, не думает сейчас о том, что мы смотрим и как нас это удивляет, ни о чем он вообще сейчас не думает. Он берет Миодрага за запястья, очень осторожно, будто тот действительно может рассыпаться у него в руках. Миодраг вздрагивает от прикосновения и судорожно втягивает воздух. — Я не стану Траяном, — Ясин произносит негромко. Миодраг смотрит на него расширившимися глазами, не моргает. — Слышишь меня? — продолжает Ясин. — Не стану. Миодраг открывает рот, но не произносит ни звука, только дышит рвано. — И я не стану облегчать себе жизнь так, как хочет твой брат, — Ясин говорит мягко, но уверенно. — А ты не будешь жить, зная, что невинный человек умер вместо тебя. У Миодрага дергается лицо, как будто Ясин ударил его куда-то глубоко под ребра, туда, где и так все уже переломано. — Я… — выдыхает он едва слышно. — Я не… И замолкает снова, потому что не может говорить, шумит у него в голове так сильно, что слова не складываются. А Ясин большими пальцами медленно проводит по внутренней стороне его запястий, прямо под линиями подсыхающей крови, осторожно, почти невесомо. И я вижу, как Миодраг вздрагивает от этого прикосновения сильнее, чем от всех слов до этого. — Ты меня слышишь? — Ясин спрашивает тихо. Миодраг судорожно кивает. — Я не стану им, — повторяет Ясин. — Ты не это увидел во мне, когда ты остался. Когда поверил в меня. Ты увидел, что я могу победить Траяна, и мы его победим. Не так, как твой брат видит это все. Мы будем воевать по-другому. И мы победим. Миодраг смотрит на Ясина так, словно у него прямо сейчас мир заново перестраивается в голове. Но там же — множество этих мыслей: о сложной ситуации, случившейся из-за него, о нависшей гильотине, которая никуда не денется, о словах Виорела и всем-всем-всем, и он ничего не может из себя выдавить, совсем ничего. Но его слышат. — Мы победим, — Ясин повторяет тверже. — Но мне не нужна победа в войне, которую ты не переживешь. У Миодрага дергается горло. Он смотрит не мигая, слишком внимательно, будто пытается понять, действительно ли услышал то, что услышал. Ясин не отводит глаза. — Траян однажды решил, что имеет право распоряжаться твоей жизнью. Я себе такого права не дам, — он продолжает спокойно. Миодраг резко втягивает воздух. А Ясин продолжает держать его запястья. И смотреть в глаза. — Ты и так уже заплатил за эту победу больше, чем кто-либо, Миодраг. И если теперь цена победы — твоя жизнь, для меня это не победа будет. Это провал, — он говорит и добавляет, еще тише, но так, что невозможно не услышать. — А я собираюсь победить. И вот тут взгляд Миодрага дергается. Он открывает рот, словно хочет сказать хоть что-то. Что угодно. Возразить. Напомнить про расследование, про Виорела и всех тех людей, что ждут публичного наказания, про Эмиля, про собственную несоразмерность там, где речь о миллионах жизней. И не может. Потому что Ясин смотрит на него так, словно уже знает все эти аргументы. И все равно остается здесь и держит его руки. Миодраг резко зажмуривается, сглатывает судорожно, словно пытается проглотить что-то огромное и острое, застрявшее в груди. Делает вдох, еще один. И я вижу это первым. Тонкая царапина поперек его ладони начинает медленно затягиваться. Миодраг замечает это тоже, смотрит на ладони так, словно не верит. — О… — выдыхает Никола рядом со мной очень тихо. — Охуеть. На этот раз я его не пинаю, потому что сам примерно в таком же ахере. Ясин отпускает одно запястье Миодрага, но второе продолжает держать, большим пальцем все еще медленно гладит кожу, будто боится остановиться слишком резко. А потом говорит уже другим, собранным, голосом. — И мне нужна твоя помощь сейчас. Миодраг поднимает на него мутный взгляд, но больше не морщится от нестерпимой боли. — Какая? — Нам с Николой нужно выступить, — Ясин отвечает. — Ты будешь контролировать подключение к двойнику, — и добавляет совсем мягко, почти медитативно. — Я без тебя не справлюсь. И я вижу, как у Миодрага на секунду расширяются глаза, не от страха даже — от попытки резко переключиться, вернуться в реальность, где кроме этого разговора существует еще и война, и империя, и все прочие необходимости. Ясин наконец отпускает его руку и поднимается на ноги, но не отступает сразу, сперва на мгновение задерживается, поднимает руку и аккуратно убирает со лба Миодрага упавшую прядь волос, испачканную подсохшей кровью. Так просто и естественно, будто делает это не задумываясь. А Миодраг застывает весь, смотрит на него снизу вверх, неподвижно и внимательно. И на короткий миг выглядит совершенно завороженным, словно шум, война, Виорел, кровь на ладонях и все в этой комнате — все исчезло, остался только он и человек перед ним. Потом Ясин словно сам вспоминает, где находится, убирает руку и выпрямляется. — Никола, — говорит он уже через плечо, — готовься, через полчаса будем выступать на площади. — Лады, — Никола не спорит даже, отвечает автоматически, но смотрит при этом не на Ясина. На Миодрага. И я тоже смотрю только на него. Потому что мне плевать сейчас на трансляцию, двойника, войну и весь остальной мир. А Миодраг медленно опускает взгляд обратно на свои ладони, осторожно сгибает пальцы, прислушивается к себе. И похоже, впервые с момента допроса Виорела, в голове у него больше не шумит.