No pasarán!

— Да, император у нас — на спорте. Война войной, а пробежка — по расписанию. — Когда я подхожу, Никола вовсю развлекает толпу. И похоже, еще не знает, насколько у нас все пиздец, но явно чувствует, что это именно он, и пытается как-то сгладить ситуацию. — Мозги хорошо прочищает, кстати. И для здоровья полезно. Берите пример. Я проталкиваюсь через людей, взмахиваю рукой, Никола видит меня и возвращает микрофон на стойку. — Прошу прощения, должен закругляться. В общем, я жив, рад был со всеми повидаться, — он бросает последние слова и, спрыгнув со сцены, быстрым шагом идет ко мне. — Что за нахуй, Йован? Я оглядываюсь, понимая, что посвящать его в глубины нашего пиздеца прямо тут, посреди толпы точно не стоит. — Нужен транспорт. Быстрый. Срочно, — говорю, понимая, что такси со всеми этими сбоями и в свете последней нашей на нем поездки брать не стоит. — Не одолжишь байк? — Никола тут же подходит к девушке в толпе, одетой в кожаные штаны, такую же куртку и футболку с изображением какой-то рок-группы, улыбается ей своей фирменной улыбкой “меня все хотят, и ты тоже”. — Верну целым и быстро, обещаю. Та мгновенно вручает ему ключи с таким видом, словно вместе с ними вручает и саму себя, и он возвращается ко мне, оставив ее обсуждать с подружками невероятный факт, что национальный герой только что обратился к ней с такой личной просьбой. — Что случилось? — Никола спрашивает настойчиво, когда мы добегаем до места, где припаркован байк. — Куда консервная банка почесала? — Понятия не имею, — я бросаю. — Но нужно искать. Миодраг не может отключить Ясина от двойника, что-то конкретно не так. — Подстава от инженера? — Никола мгновенно выстраивает логическую цепочку. — Не знаю. Но его нужно вернуть, пока… И я не знаю, что “пока”. И не представляю, как мы вообще будем возвращать вышедшего из-под контроля робота, прямо сейчас тот может быть и опасен. Но времени как следует поразмышлять нет. Я смотрю на бойцов из службы безопасности, часть из них уже рванула за роботом, но большинство остается на площади, их главная задача — защищать штаб, резиденцию и настоящего императора. И это даже хорошо — мотаться по городу толпой и “ловить” императора — затея так себе. — Запрыгивай! — говорит Никола и заводит байк. Я молниеносно перебрасываю ногу через сиденье, хватаюсь за него, и мы срываемся с места на глазах у предельно встревоженной охраны и спокойных пока сограждан. — Ты уверен, что он туда побежал? — я спрашиваю, когда понимаю, что сам не знаю, в каком направлении нам мчать. — Своими глазами видел, — отвечает Никола. Но этого мало. Времени прошло предостаточно, робот уже где угодно может быть, возможно, бросившиеся за ним бойцы уже и догнали его, но какое-то внутреннее чувство подсказывает мне, что это не так. А бешеный стук сердца в висках мешает сосредоточиться и нормально подумать. Ледяной ветер хлещет по щекам, мы несемся с запредельной скоростью, я пытаюсь смотреть по сторонам, но все проносится мимо слишком быстро, чтобы можно было как следует рассмотреть. Но двойника нигде нет. — Светофоры, — голос Николы теряется в ветре, я даже не сразу догоняю, что не так со светофорами. Потом вижу. Мы не останавливаемся. Ни на одном перекрестке. Светофоры, которые переключаются на красный, резко переключаются обратно, как только мы приближаемся, и нам не приходится останавливаться и пережидать. — Что за?.. — я начинаю и не договариваю, потому что тут же соображаю, что к чему. — Это “Геминиус”. Она видит его. И ведет нас. — И куда? — Никола перекрикивает шум. Я с трудом открываю глаза, осматриваюсь, сопоставляю обрывки того, что удается увидеть. — Куда-то к заливу, — я вжимаюсь лбом в его плечо, моргаю часто, потому что в глазах теперь полно пыли. — Херово, — бросает Никола, и я с ним согласен: уж не знаю, почему робот именно туда тащится, но после наших собственных недавних “приключений” в заливе мне туда и на километр приближаться не хочется. Но выбора нет. — Держись крепче. Я вцепляюсь в него, изо всех сил стискиваю края его расстегнутой куртки, он еще прибавляет газу, и окружающий мир стирается, остаются только скорость, ветер, визг покрышек по асфальту и тряска, в которой мне кажется, что в кармане вибрирует передатчик, но ответить нет никакой возможности. Мы пролетаем еще с десяток кварталов, Никола выруливает на набережную и наконец тормозит. Я не спрыгиваю с байка сразу, сперва возвращаю себе осознание, что все вокруг снова неподвижно. В кармане надрывается передатчик, тот самый звук, который мне мерещился всю дорогу. Я вытаскиваю его, смотрю на экран, там несколько пропущенных от Джордже. А охраны нет. Похоже, они вообще не в ту сторону поехали, и теперь доберутся сюда нескоро, даже если “Геминиус” и их развернет, провернув свою штуку со светофорами. Но пока что мне не по себе. Я жму на вызов, Джордже названивал, может, хотел сообщить, что Ясина удалось отключить от нейроинтерфейса. Передатчик отвечает помехами и треском, связь не устанавливается. — Сука! — я выдыхаю и сую передатчик в карман. Поднимаю голову, оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, что делать дальше и где вообще искать этого блядского робота. И довольно быстро нахожу. — Блядь, как он туда попал?! — Никола находит тоже. — И главное — нахуя? Я смотрю на старую конструкцию, которая когда-то была частью портового крана, а сейчас это ржавое, полуразрушенное сооружение, кое-где подсвеченное тусклыми огнями с соседних складов. И робот — там. Он двигается медленно, неуклюже перебирает ногами по балкам, иногда замирает, словно не понимая, куда дальше, потом идет снова. И он уже высоко, и конструкция при каждом его шаге скрипит и покачивается так, словно вот-вот рухнет в воду. — Ну и как снимать его будем? — Никола смотрит наверх, щурится и сжимает рукоятку пистолета. — Могу попробовать подстрелить… — Нет, — я отрезаю. — Нельзя. Он может в воду рухнуть, и что тогда будем делать? — Он и так может рухнуть, там на соплях все, Йован… Мы оба смотрим на робота, тот дополз до какой-то площадки и замер там, будто размышляя, что ему делать дальше. Или просто подзавис. И я думаю, в каком ужасе должен быть сейчас Ясин, если он все еще внутри. Если его мозги не закипели до сих пор. Я встряхиваюсь, беря себя в руки, и верчу головой по сторонам. лихорадочно думая, что же нам теперь делать. — Если найти какой-то трос… — я начинаю, но взгляд не цепляется среди груд хлама и металлолома ни за что подходящее. — То что? — спрашивает Никола со скепсисом. — Кто за ним полезет? Ты? Я? Очень круто, от падения с высоты я еще не умирал. Я вздыхаю глубоко, чувствуя, как все сильнее начинает накрывать паническим отчаянием. Вокруг никого, и это, наверное, хорошо, хотя я все равно насторожен. Но пока что похоже, что робот просто шел куда-то непроизвольно под влиянием какого-то системного сбоя, а не вел нас в спланированную ловушку. От этого легче. Но от того, что мы не знаем, что делать дальше — нет. — Да как достать-то его тогда? — я говорю, и в этот момент робот снова приходит в движение, принимается подниматься по вертикальной лестнице, и мы слышим, как хлипкие перекладины скрипят, словно все вот-вот развалится. Вместо ответа Никола все же поднимает пистолет, пытается поймать двойника в прицел. — Попробую. Вдруг повезет. Двигаться хоть перестанет, — он сосредоточенно цедит сквозь зубы. — Знаешь, где у него двигательный узел? — Не знаю. — Блядь! Он злится, ему никак не удается прицелиться. А я борюсь с ужасом, потому что мы действительно даже не знаем, как выстрелить так, чтобы это было эффективно. А в голове еще и мелькает мысль, не навредит ли это самому Ясину, и становится совсем жутко. — Не могу, — Никола опускает пистолет. — Слишком высоко, и ветер, и херь эта шатается… Мы смотрим друг на друга, и я вижу в его глазах то же, что чувствую сам. Бессилие. Мы здесь, мы видим его, но ничего не можем сделать. А робот продолжает упорно лезть вверх, и у нас нет никаких идей, как снять его с этой конструкции. И если Ясина так и не отключили, значит, он там до сих пор, и это все предельно опасно, и чем дольше мы думаем, тем меньше у него остается шансов… — Твою мать! — Никола снова вскидывает пистолет, уже не целится, просто палит наугад. Я вздрагиваю от каждого выстрела, но пули не долетают до робота, слишком много ржавых перекладин между нами и им. — Все рухнет, — я вздыхаю, ощущая, как сбивается дыхание. — Не рухнет, — Никола делает еще выстрел, опять мимо, и застывает, потому что вместо шума ветра тишину вдруг разрезает звук мотора. Я оборачиваюсь, как раз когда черный “Прибой” влетает на набережную, тормозит в паре метров от нас, и Миодраг вываливается из машины, кажется, даже до того, как она окончательно останавливается. — Не стреляй, блядь, не смей стрелять! — он орет Николе, даже не спрашивая, что тут у нас происходит. Следом за ним из машины вылезают Джордже и Эмиль. И раз они все здесь, значит, мои худшие опасения подтверждаются: Ясин все еще внутри двойника. Никола опускает пистолет и бросает: — Я не могу нормально прицелиться, он, сука, высоко. Миодраг запрокидывает голову, и я вижу, как отчаяние на его лице превращается во что-то совершенно невыносимое. Эмиль делает шаг вперед, тоже смотрит на робота и говорит быстро: — Стрелять нельзя, если повредить управляющий узел до того, как выгрузить ядро прошивки, нейроинтерфейс может вразнос пойти, и Ясин уже никогда оттуда не выйдет. — Миодраг вздрагивает от каждого из этих слов. — Нужно его снять и выключить корректно. — Заебись, а мы-то не догадались! — цедит Никола. — Ну сними давай, гений. Эмиль открывает рот, чтобы что-то ответить, но не успевает, потому что Миодраг решительно стряхивает куртку и молча двигает к крану. — Стоя-ять! — Никола хватает его за плечо крепко, Миодраг тут же дергается, пытаясь вывернуться. — Ты слышал! Нужно снять. — Ага, слышал. И ничего не слышал про то, что ты должен в процессе помереть. А ты помрешь, потому что там все на соплях держится. — Я воскресну! — Миодраг почти кричит. — А у него совсем нет времени! — А если, блядь, не воскреснешь? — Да похуй мне будет уже тогда! Дай пройти! — Нихуя, — Никола преграждает ему путь. Миодраг ничего больше не говорит. Просто с размаху бьет Николу в лицо, слишком резко и неожиданно, тот отступает на несколько шагов, едва удерживается на ногах. А Миодраг отталкивает его и направляется к конструкции, дрожит весь мелкой, противной дрожью, но и не думает останавливаться. И я такое видел уже однажды. Видел такую слепую, иррациональную готовность сделать что угодно, даже если это убьет — и его, и вообще всех. В Тюрьме. У Джордже. И тогда некогда было думать. И сейчас некогда. Поэтому я делаю то же, что сделал и тогда. Я разбегаюсь, перехватываю Миодрага за плечо на полпути к конструкции, разворачиваю к себе резко. И бью. В лицо, наотмашь, не жалея силы. Миодраг качается, но, в отличие от Джордже, не падает. Только отшатывается, хватается за перила набережной и мотает головой. Кровь брызжет из его разбитого носа, заливает подбородок и стекает на футболку. — Блядь… — он смотрит на меня непонимающим мутным взглядом. А я отмечаю, что края раны начинают стягиваться мгновенно и киваю одобрительно: регенерация работает. Все еще работает. — Сиди, бля, дай подумать, — говорю, ловя его взгляд, там все еще безумие, но пока что он дезориентирован и рыпаться не пытается, я постарался. Я пытаюсь думать. Нужно достать робота. Не стреляя. Не лезя на эту развалину. Нужно что-то, что может дотянуться до него сверху или снизу. Снизу — вода, сверху… — “Геминиус”, — я обращаюсь к камере на фонарном столбе. — Можешь пригнать сюда пару дронов?.. — Что ты задумал? — начинает Никола, шмыгая разбитым носом. Но рассказать, что хочу попробовать стряхнуть робота оттуда, не поднимаясь на конструкцию и рассчитав все так, чтобы он грохнулся именно на набережную, я не успеваю. Потому что в этот момент раздается звук. Не скрип даже, протяжный металлический стон, и у меня волосы на затылке шевелятся. Балка, на которой стоит робот, отрывается от основной конструкции, искры летят в темноту. А робот — воду. — Нет, блядь! — Миодраг срывается с места, но Никола перехватывает его мгновенно, со всей силы сжимает поперек груди, удерживая на месте. Всплеск — и кусок металла вместе с человеком, который все еще заперт внутри него, исчезает в ледяной черноте. — Блядь! — Миодраг дергается, подпрыгивает, пытается брыкаться, но Никола держит его крепко. И отчаяние топит похлеще этой ледяной воды — я даже не знаю, чье именно: мое собственное или то, которым фонит от Миодрага. Но я слишком хорошо понимаю, что он сейчас чувствует, и слишком остро ощущаю полнейшее бессилие. — Отпусти… Да отпусти ты, сука!.. — он выдыхает неразборчиво, почти жалобно. Никола держит. И в этот момент происходит то, чего я не ожидаю, поэтому никак не успеваю помешать. Эмиль одним движением сбрасывает куртку, зажимает отвертку в зубах, в пару шагов добирается до ограждения, залетает на него в прыжке и перебрасывает свое тело в воду. Секунда — и он исчезает в столпе брызг. От неожиданности Никола разжимает руки, и Миодраг тут же бросается к ограждению. — Твою мать! — Никола летит следом, но Миодраг не прыгает, просто хватается за парапет и смотрит на воду ошалевшим взглядом. — Он хочет его там отключать? Под водой?! Мысли несутся в голове с космической скоростью. Запредельный холод, полная темнота, неконтролируемый робот, который может оказать сопротивление или выдать еще какую непредсказуемую реакцию. У Эмиля практически нет шансов. С большой вероятностью он просто погибнет там. И Ясин погибнет. И Миодраг. — Господи… — мой голос дрожит. — Да твою ж налево… — Никола двигается к ограждению, но в этот раз — не чтобы держать Миодрага. Он на ходу стряхивает куртку, бросает поверх нее пистолет, разбегается и, оттолкнувшись от перегородки, прыгает в воду. И исчезает почти без всплеска — только черная поверхность залива захлопывается за ним, как пасть. Миодраг провожает его совершенно безумным взглядом, я тут же шагаю к нему, хватаю за предплечья. Потому что нужно не дать ему туда прыгнуть. Потому что Никола единственный, кто может выдержать этот холод, но вытаскивать из залива сразу двоих людей и робота — это слишком даже для него. Джордже тоже сразу же шагает к нам, вдвоем мы кое-как блокируем Миодрага, хотя он и не пытается сопротивляться, только смотрит на воду так, словно сам уже тонет. И становится тихо. Только ветер воет между ржавых конструкций, да Миодраг дышит так тяжело, будто легкие у него сейчас разорвутся. Проходит секунда. Две. Три. Десять… — Сколько человек может продержаться в такой воде?.. — хрипло спрашивает Джордже, глядя по сторонам настороженным, сосредоточенным взглядом человека, который очень надеется, что со спины к нам не подкрадется еще какая угроза. Я не отвечаю, я понятия не имею. Миодраг молчит тоже. Я смотрю в темную рябь, и ужасающая картина сама собой рисуется в голове: ледяная глубина, редкие пузырьки воздуха, тяжелый корпус робота, запутавшиеся руки, паника, удушье… И разлетается на куски, когда вода вдруг взрывается перед глазами. На поверхность вылетает сначала рука — живая, человеческая, следом всплывает Никола, перекошенный весь, и тут же закашливается. Он захлебывается, мотает головой, изо всех сил стараясь удержаться на плаву одной рукой. А второй тащит наверх этого несчастного робота, и я понятия не имею, как вообще ему удается это сделать, металл должен тянуть его ко дну. Но удается. — Херли стоим, кино смотрим? Помогайте давайте! — он цедит, цепляясь за нас взглядом, и мое тело действует раньше, чем мозги успевают оценить всю картину. Я отпускаю Миодрага, перелезаю через ограждение, и приседаю, держась одной рукой за штыри перегородки. Миодраг тут же лезет следом, механически, тоже явно не особенно соображая, просто делая. Никола рычит сквозь зубы, цепляется за бетонный край набережной и волоком подтягивает робота ближе к нам. И только тогда рядом всплывает Эмиль. Не выныривает даже, его просто будто выбрасывает наверх, он хватает ртом воздух с таким звуком, будто легкие внутри разодраны стеклом, его тут же снова накрывает кашлем. — Блядь, держите его! — Никола подталкивает робота к нам вплотную, Джордже уже тоже перебрался через ограждение, и втроем нам удается затащить робота на берег. Никола тем временем буквально за шиворот вытягивает Эмиля из воды, хотя его и самого без конца сотрясает кашель. Эмиль тут же падает на бок и начинает кашлять так, будто легкие сейчас наружу вывернет. Его тело трясется судорожно, он пытается вдохнуть и не может, с губ течет вода вперемешку со слюной. Никола выглядит ненамного лучше, сидит, упершись ладонями в бетон, дышит тяжело и матерится сквозь зубы. — Сука… сука… Я смотрю на все, чувствуя, как ужас липкой паутиной расползается по венам. На Николу, который никак не может прийти в себя. На Эмиля, который вообще словно душу богу отдаст сейчас прямо у нас на глазах. На Миодрага, застывшего в полной прострации, и Джордже, который тоже смотрит на все расширившимися от паники глазами, сжимает пистолет, но явно потерял уже всю свою сосредоточенность. На неподвижного робота, с которого потоками стекает вода. — Вы выключили? — я заставляю себя хоть что-то сказать. — Только… двигательный узел… — Эмиль выдавливает то, что мне удается разобрать в большим трудом из-за того, как у него стучат зубы. И вдруг дергается, уж не знаю, как он себя заставляет, как находит на это силы. Подползает к роботу, оставляя за собой мокрый след на асфальте, судорожно расстегивает панель на его груди и лезет внутрь корпуса. Отвертка выскальзывает из его непослушных пальцев, звенит по бетону. Миодраг тут же бросается вперед машинально, вкладывает ее обратно ему в руку. Эмиль кивает едва заметно, не оборачиваясь. Несколько секунд слышен только его сорванный кашель и тихий металлический треск. Он что-то отсоединяет внутри, почти на ощупь, шепчет самому себе: — Ну давай же. Мы застываем все, словно и правда кино смотрим, потому что ничего мы больше не можем сделать. Но ничего не происходит. Робот остается неподвижным — и одновременно каким-то слишком живым. Вода продолжает литься по темному корпусу, внутри что-то едва слышно потрескивает, будто система все еще работает где-то в глубине. Эмиль рывком втягивает воздух и лезет глубже в раскрытую панель. — Нет… нет же… — бормочет он себе под нос. Отвертка снова выскальзывает у него из пальцев, на этот раз он едва не роняет ее внутрь корпуса, но в последний момент удерживает. Миодраг дергается всем телом. — Пожалуйста… — и я не знаю, кому он это говорит: Эмилю, богу, никому. Эмиль не отвечает, только кашляет, его буквально пополам складывает и несколько секунд он вообще не может разогнуться, упирается лбом в мокрый металл и пытается отдышаться. Внутри у меня все не теплее, чем вода в заливе. Никола с трудом поднимается с бетона, шагает к нам, покачиваясь: — Да отключи ты его уже. Джордже нервно проводит рукой по лицу и начинает ходить туда-сюда вдоль пирса. — Почему он так себя повел? Что это вообще?.. — он начинает и не договаривает. Миодраг даже не моргает, только смотрит на руки Эмиля, словно от них сейчас зависит, увидит ли он завтрашний день или нет. Эмиль на ощупь ищет что-то среди проводов и модулей, его пальцы дрожат так сильно, что отвертка то и дело стучит по металлу. Он делает это секунду. Другую. А потом раздается тихий гул, огонек над грудной панелью робота мигает один раз, другой — и гаснет. Эмиль бессильно роняет руку и шепчет: — Теперь… он должен смочь отключиться. Джордже реагирует мгновенно, подносит передатчик, который все время сжимал в кулаке, к губам, ждет секунду, пока идет соединение. Мы все смотрим на него напряженно, я мысленно молюсь, чтобы связь заработала, уверен, я такой не один. — Кайлер. Кайлер, ответь, мать твою… — Джордже бормочет, вслушиваясь в треск помех. Мне кажется, у Миодрага сейчас сердце остановится. — Ну давай же… — Никола выдыхает хрипло. И передатчик оживает. — Джордже? — Что там у вас?! — Джордже почти орет. Голос Кайлера возвращается через короткую паузу, уставший и ошарашенный одновременно: — Все нормально. Ясин очнулся. Я наконец слышу собственный вдох, мир будто разом возвращается. Миодраг качается вперед так резко, словно его внезапно перестают держать ноги. Я едва успеваю подхватить его, притягиваю к себе за плечи. Он весь дрожит, и тянущийся от воды холод тут ни при чем. — Все, — я говорю тихо, прижимая его к себе крепче. — Все уже. Все. Он ничего не отвечает, только судорожно цепляется пальцами за мою куртку и опускает голову, будто сил стоять больше просто нет. Я поднимаю взгляд на Николу, он мокрый насквозь, бледный до синевы, дышит тяжело, но угол рта у него дергается в нервной, измученной ухмылке. — Что это, блядь, вообще было? — Джордже спрашивает не у кого-то из нас, а просто будто выкрикивает в никуда. А потом стаскивает с себя куртку и накрывает ею Эмиля. Тот даже не реагирует, сидит, привалившись плечом к роботу, с полузакрытыми глазами и такими синими губами, что паника внутри меня идет на новый заход. Миодраг тоже это замечает сразу, отстраняется от меня резко, подходит к Эмилю и опускается рядом на корточки перед ним. — Эй, — он говорит тихо, но очень жестко. — Помогите в машину его затащить. Быстро. *** Когда мы добираемся до больницы, уже почти светает. Мы передаем Эмиля медикам, Никола отправляется искать смену одежды, а мы с Миодрагом и Джордже идем к палате, куда определили Ясина. У меня в голове гудит от недосыпа и несхлынувшего еще адреналина, Джордже кажется спокойным, просто уставшим. А Миодраг идет молча. В машине он молчал, сидел за рулем и сосредоточенно следил за дорогой. Впрочем, мы все не то чтобы много общались, после пережитого делиться впечатлениями у двоих из нас не было сил, у остальных — настроения. И вот сейчас Миодраг идет чуть впереди нас по коридору, сунув руки в карманы куртки, напряженный настолько, будто у него все тело судорогой свело. Кайлер сидит в кресле перед медблоком, но, завидев нас, тут же вскакивает на ноги и подходит: — Он в порядке. Врачи осмотрели, сказали, что просто нужно отдохнуть. Он переводит взгляд с Джордже на меня, потом на Миодрага, и тот кивает. И застывает, не рвется сразу в палату, только смотрит на дверь, как будто перед ним еще и невидимая стеклянная стена стоит, сквозь которую он не может пройти. — Толпой туда, наверное, не стоит вваливаться, — Кайлер тоже замечает этот взгляд и обращается к Джордже. — Пошли к Срджану сгоняем? — Да, — мгновенно соглашается тот. И в этот же момент Миодраг поворачивается ко мне: — Нужно рассказать Ясину, как Эмиль помог со спасением. Ну, чтобы… он знал. И в сочетании с его взглядом это звучит примерно как “Возьми меня за руку и зайди туда со мной, потому что сам я буду стоять на этом пороге до завтрашнего утра, но внутрь не шагну”, и я едва сдерживаю усмешку. Вздыхаю и киваю Кайлеру: — Да, сходите. А мы перекинемся с Ясином парой слов. И, не дожидаясь ответа, открываю дверь. Внутри неяркий свет от боковой лампы над единственной кроватью. Но Ясин не лежит в ней, он сидит с планшетом за небольшим столиком у дальней стены, в штанах военных и простой белой футболке, и выглядит непривычно. И херово. Не так, словно болен физически, а словно… устал до предела. Но когда мы входим, он сразу поднимает голову, и я буквально вижу момент, когда напряжение отпускает его плечи. Потому что Миодраг здесь. А Миодраг застывает возле двери, словно стеклянную стену из коридора теперь сюда передвинули. И молчит. И Ясин тоже молчит. Я смотрю на одного, потом на другого, и вздыхаю: — Как голова? Ясин переводит взгляд на меня и усмехается едва заметно одним уголком рта: — Как у человека, которого только что вытащили из залива, — и, кажется, мой вопрос снимает неловкость, как минимум, с одного из них. Ясин поворачивается к Миодрагу. — Ты должен был оставаться в штабе. Миодраг дергает плечом, тоже отмирая: — Ты тоже много чего должен был. — Миодраг. Просто имя, но я вижу, как Миодраг опускает взгляд, и, охренеть, я никогда со стороны не видел, как на человека влияют вот так одним только словом. — Все было нормально, ничего не шумело, я контролировал ситуацию, — Миодраг произносит быстро и тише. — Ты гнал через полгорода в состоянии нервного срыва. — Я был в норме. — Ты чуть не влетел в грузовик на северном шоссе. И в этот момент я замечаю, что Ясин смотрел на оставленном на столе планшете: там до сих пор мелькают записи с городских камер. Миодраг резко поднимает взгляд, моргает: — Я его объехал. — Чудом. — Я, блядь, должен был тебя вытащить! — Миодраг срывается, но тут же берет себя в руки. — Это мой процесс вышел из-под контроля, я должен был исправить, — и добавляет для веса. — Спасти императора, это мой долг, — и еще, быстро. — И я не один поехал. На короткий миг Ясин замирает, смотрит на него неподвижно. — И ты мог всех угробить, — он говорит наконец. — И сам погибнуть. Миодраг дергает головой раздраженно: — Ты там умирал, Ясин. Температура уходила под критическую, тебя невозможно было отключить, чертов робот бежал хер знает куда, и я… — он хватает ртом воздух. — Я не мог просто сидеть и ждать. Ясин молчит, просто смотрит внимательно. А Миодраг так и держит руки в карманах, словно боится, что если вытащит, мы увидим, как сильно у него дрожат пальцы. — А если бы разбился по дороге? — Ясин хмурится. И Миодраг не выдерживает: — Мне было плевать, — он выпаливает. И тишина после этих слов становится неправильной для всех. Такой, в которой невозможно сделать вид, что не понимаешь. Ясин и не делает. На его лице не дергаются мускулы, но я по глазам вижу, как он обескуражен. И как пытается удержать ситуацию под контролем. — На себя, — он говорит без эмоций. — Но ты взял с собой Джордже, и если бы погиб он, страна… И я не знаю, что Миодрага ломает больше: то, что всеми словами Ясин старается показать, что в этой ситуации действия Миодрага были нецелесообразными и опасными со стратегической точки зрения, а для Миодрага все слишком личное, и нервы у него на пределе, то ли то, что он отчаянно хочет слышать за ними такое же личное. Он шагает вперед резко, будто сам на себя бесится, хватает Ясина за ворот футболки и целует. Коротко, отчаянно, совсем неаккуратно. А потом мгновенно отшатывается и застывает. Господи. Я никогда не наблюдал, чтобы человек так быстро переходил от безрассудства к чистому ужасу. И похоже, он и меня с собой притащил именно для того, чтобы не сделать чего-то подобного. И не сильно-то ему это помогло. И теперь он стоит с расширенными глазами, дышит часто и смотрит на Ясина так, словно собственными руками себе только что подписал смертный приговор. Ясин не двигается вообще. И у меня мелькает мысль, что он все-таки умеет теряться. На секунду он выглядит абсолютно ошарашенным — не раздраженным, не холодным, просто его будто из реальности выбило. — Блядь, прости, — Миодраг сглатывает и выдыхает. — Прости. И глядит на Ясина, явно уже мысленно прокапывая яму в паркете, чтобы провалиться сквозь пол. А тот так и стоит неподвижно и смотрит на Миодрага так, что будь на его месте я, мне бы тоже стало не по себе. — Прости… — Миодраг повторяет едва слышно. И тогда Ясин наконец моргает медленно. А потом спрашивает очень спокойно: — Извиняются за то, о чем жалеют. Ты жалеешь? Миодраг замирает, прямо совсем, будто мозг у него разом перестает обрабатывать происходящее, хотя он и до этого, похоже, не справлялся. А потом выпрямляется резко и впервые за последние минуты смотрит Ясину прямо в глаза. — Нет. Слово звучит твердо и без колебаний, но напряжен он так, словно все еще ждет расстрела после собственной честности. Но его не происходит. Ясин медленно выдыхает через нос, отводит взгляд первым, подходит к столу и берет планшет. Смотрит несколько секунд в уже успевший заблокироваться экран, словно пытаясь вспомнить, зачем вообще взял его в руки. — Хорошо, — он произносит наконец слишком ровным тоном. Миодраг моргает. Молчит. Выглядит так, словно у него сейчас окончательно коротнет систему. А Ясин быстро пролистывает что-то в планшете, возвращая себе привычный контроль над ситуацией, и поворачивается ко мне: — Есть идеи, что случилось с двойником? — Эмиль утверждает, что ничего не менял в своей прошивке, он не знает, откуда взялся автономный протокол, но, кроме него, никто в этом не разберется, — я говорю. Миодраг еще в машине объяснил, как именно все сработало так криво, и сейчас он тоже бы наверняка лучше донес основную мысль, если бы был в состоянии доносить мысли. Но то, что я сам из всего понял, пожалуй, успокоило меня больше всего. Потому что робот, который начал сам думать, испугал бы меня по-настоящему. Этот просто сломался. А сломанные вещи обычно не строят заговоров, у них просто отваливается логика. — Эмиль тебя спас, — Миодраг выдает, похоже, именно сейчас привычная способность соображать к нему возвращается, когда он цепляется за простой рабочий разговор. — Он и Никола. — Я видел, — Ясин переводит на него взгляд. — Я там был. До падения — я все видел. Да и после. Он усмехается одним уголком рта, словно тот факт, что он тонул вместе с двойником в заливе — что-то забавное. А меня вдруг ужас охватывает от мысли, что он пережил, присутствуя в этой консервной банке и не имея возможности выбраться, все прекрасно осознавая и, возможно, уже попрощавшись с жизнью, и как при этом держится. Миодраг явно думает сейчас о том же. А может, о том, что Ясин в прямом эфире наблюдал, как он порывался залезть на кран, а я ему по морде съездил. Так или иначе, с таким трудом вернувшийся дар речи у него, похоже, снова пропадает. — Если протокол кто-то внес в прошивку за такой короткий срок, то это еще одна проблема государственной безопасности, — Ясин продолжает. — Эмиль ничего не говорил про то, сколько времени может уйти на такую перепрошивку? Миодраг вздрагивает, сглатывает, осознавая, что обращаются напрямую к нему, и отвечает уже собранно: — Нет. Но он сомневается, что это возможно. — Думаешь, Сореску замешан? — я уточняю. — Не обязательно он, — отвечает Ясин. — Кто угодно. Но он под особым подозрением. — Слишком мало времени, — Миодраг качает головой. — И как он проник в штаб и вышел оттуда? — Да, это маловероятно, — кивает Ясин. — Но я все равно приказал перепроверить все записи и журналы посещения. — Эмиль изучит робота и тогда скажет наверняка, были ли внесены изменения в протокол или он изначально был с этим багом, — я говорю и добавляю. — Когда будет в состоянии. Он тоже здесь сейчас, после залива. Ясин еще раз кивает задумчиво: — Да. Я зайду к нему позже, мне есть что с ним обсудить. На этой фразе Миодраг снова напрягается. И уж не знаю, какая мысль одолевает его на этот раз: о том, что Ясин так лично и не общался с Эмилем про ситуацию с обвинением, да и сам он вряд ли в горячке спасательной операции посвятил Эмиля в то, какую подставу организовал для него его брат, или еще какая-то. Но по его лицу я понимаю, что эта мысль моментально возвращает его во что-то сильно паническое. — Я могу пойти с тобой, — он говорит быстро и хрипло. И очень старается, чтобы прозвучало спокойно, по-рабочему, но нихрена у него не получается. И я понимаю, что он не из-за Эмиля, возможного недопонимания или даже конфликта переживает. Он просто не хочет оставлять Ясина одного, словно, если отвернется, тут же еще что-нибудь случится. Ясин несколько секунд смотрит на него внимательно, потом говорит как-то очень осторожно, словно почву щупает: — Нет, Миодраг. Миодраг вздрагивает, но Ясин продолжает почти сразу: — Эмиль сейчас здесь. И я не собираюсь устраивать ему допрос в реанимации. — Я не имел в виду допрос, просто я… — Миодраг начинает, но Ясин перебивает. — Ты сейчас выспишься, иначе толку от тебя будет не больше, чем от меня в роботе. Уголок его рта снова едва заметно дергается, Миодраг смотрит на него, и плечи его медленно расслабляются. — Я в порядке, — он бормочет скорее по инерции. — Нет, — Ясин отвечает сразу, как факт, который бессмысленно отрицать. — Не в порядке. Миодраг открывает рот, чтобы возразить, но Ясин пресекает: — Иди спать. Это приказ. Миодраг выдыхает коротко, со смешком. — Ладно. — И не на кресле в коридоре. Домой поезжай. — Хорошо. Но ты… — Я тоже собираюсь. — Это Ясин уже говорит чуть суше и переводит взгляд на меня. — Хоть один плюс в попадании сюда — наконец высплюсь. Я фыркаю невольно. Потому что он пережил ебучую атаку дронов, допрос человека, пытавшегося вмешаться в государственные дела, под конец загремел в больницу, когда его мозги чуть не вскипятились, запертые в железной банке, а теперь говорит обо всем этом, как о незапланированном отпуске. А Миодраг, кажется, именно за эту фразу цепляется сильнее всего. Потому что если Ясин собирается отдыхать, значит, ему тоже можно позволить себе перестать держаться и пытаться все контролировать хотя бы пару часов. Ясин откладывает планшет на стол и говорит совсем твердо: — Через несколько часов соберемся и будем решать, что делать дальше, — он обращается уже к нам обоим. — А до этого — всем скажите, чтобы отдыхали. Я улыбаюсь широко, он — только глазами, Миодраг просто тихо и послушно кивает. И мы выходим в коридор. Джордже с Кайлером до сих пор торчат там с пластиковыми стаканчиками с кофе и шоколадками из автомата. Кайлер сразу поднимает голову: — Ну что? Я перевожу взгляд на Миодрага. Он выглядит все еще слегка оглушенным, но уже не так, будто сейчас либо развалится на части, либо устроит государственный переворот, а похитить императора и запереть его где-нибудь, где он не будет больше вышагивать по границе между жизнью и смертью — это именно государственный переворот. И, видимо, улыбка у меня становится слишком говорящей. Потому что Миодраг мгновенно щурится: — Вот только попробуй хоть слово сказать. — Я вообще молчу, — я отвечаю невинно. — Йован. — Молчу-молчу. Он закатывает глаза, а потом резко разворачивается к лифтам: — Я спать. Я провожаю его взглядом, ухмыляясь, потом смотрю на Джордже с Кайлером: — Двигайте тоже спать. Пока крыша совсем не поехала. — А ты? — хмурится Джордже. — Найду Николу и тоже. Он кивает, и я иду к лифтам. И хотя спать — это наипрекраснейшая идея после всего, что мы пережили за последние пару суток, но есть еще одно дело, которое занимает мои мозги, и я точно не усну, пока не разберусь с ним. *** — Он знает, что я якорь, — я говорю твердо. — И у него могут быть какие-то идеи, как это можно обойти. Наверняка есть. Раз он уверен, что есть смысл продолжать войну, не убивая меня. Никола мои рассуждения про Виорела выслушал внимательно, а теперь тянет скептически, с ухмылкой: — Я даже знаю, какие у него идеи, — и поясняет в ответ на мой вопросительный взгляд. — Например, те, где он берет тебя и брата и мотает к чертям так далеко, куда Траян лет через сто только доберется. И гори все синим пламенем. Я прислоняюсь к стене, скрещиваю руки на груди. — Все катится в пизду. Накапливается как снежный ком. Предателя не нашли, Сореску не поймали, у робота необъяснимый сбой, а Траян в любой момент может привести к нам очередные свои приблуды. И если Виорел хоть чем-то поможет понять, как это все остановить, с ним нужно поговорить. Никола смотрит на меня тяжело и долго. И что-то читает в моем лице, поэтому не спорит: — Но если он заведет разговор о твоей исключительной значимости для него, мы пойдем думать, как остановить Траяна, в другом месте. Я улыбаюсь невольно, понимаю, как бесит его, что в случае с Виорелом эту привычную для него ситуацию он не может решить грубой силой. И киваю. Виорела держат в одной из комнат штаба под стражей до перевода в резиденцию, охранники пропускают нас без вопросов. Когда мы заходим, Виорел сидит за столом с кружкой отвратительного местного кофе и выглядит почти расслабленным. Почти. Но я замечаю напряжение сразу — по тому, как расправлены его плечи и неподвижно лежат руки, по мгновенно цепляющемуся за меня взгляду. После допроса и реакций Миодрага уверенность у него уже не та железобетонная, что была прежде. — Решил допросить меня еще раз? — он улыбается мне едва заметно, Николу как будто не замечает вовсе. — Просто поговорить, — я говорю и сажусь за стол напротив. Никола устраивается рядом и демонстративно закидывает ноги на еще один стул. — А говорить без театральных жестов вы не можете? — Виорел все-таки обращает на него внимание. — С теми, кто считает людей расходниками — нет, — Никола улыбается ему своей самой очаровательной улыбкой. Виорел усмехается, но отвечает жестко: — Я сделал, что должен был. Ты сделал бы так же. — Мы не узнаем, что бы сделал я, — улыбка с Николы слетает, голос становится тише и тверже. — Зато знаем теперь, что не сделает император. Мальчишка-то лучше нас с тобой оказался, вот как так, а, чемпион? Виорел не меняется в лице, но что-то в его глазах выдает то, что замечание все же задевает в нем что-то, очень глубоко, там, где он это ото всех прячет. Он возвращает взгляд на меня. — Ты не за этим пришел. — Не за этим. — Зачем тогда? — Давно ты знаешь про якорь Траяна? Улыбаться Виорел больше не пытается. Молчит несколько секунд, потом кивает: — Достаточно. — Он сам сказал тебе? — Не напрямую. Но некоторые вещи очевидны, когда ты наблюдательный. Никола хмыкает, Виорел в его сторону даже не смотрит. — Что ты хочешь узнать? — Ты сказал, что есть смысл продолжать войну. Даже если якорь — я, и без моей смерти он тоже будет жить. — Есть. — Значит, ты считаешь, что связь можно обойти? — Я давно считаю, что связь можно обойти. Или отключить, — он смотрит на меня, и в глазах его теперь горит насмешливый огонек. — Но не знаю наверняка, только теории, только предположения. Которые ты отказался проверять на практике. Он замолкает на секунду, но не отрывается, будто дыру во мне прожечь хочет. Я тоже не отвожу взгляд, поэтому не вижу, с каким выражением сейчас на него смотрит Никола, но догадываюсь. — Так что на деле никто не знает, как именно отключается якорь и что в этот момент происходит, — Виорел продолжает наконец, и тут уже я не сдерживаю усмешку. Откидываюсь на спинку стула, скрещиваю руки на груди и смотрю на него в упор: — Я знаю. Что происходит, когда отключается якорь. — Виорел чуть заметно приподнимает бровь. — У твоего брата он вчера отключился. После того, что ты сделал. Жаль только, не у того брата. Секунду никто из нас не двигается. Потом Виорел выдыхает очень медленно, так, словно его ударили, не сильно, но в уязвимое место. И вся его спесь, насмешливость и непоколебимая уверенность испаряются. — Миодраг?.. — Жив, — вместо меня отвечает Никола. — И будет жить. Но это было близко, чемпион. Чертовски близко. — Я был его якорем? — Виорел спрашивает недоверчиво, и мне в его голосе слышится еще и испуг. — Не ты, — я отвечаю. — Но ты был тем, кто его сломал. Виорел смотрит на меня внимательно. Я продолжаю: — Его регенерация отключилась. Кровь не останавливалась. В голове шумело так, что он чудом о стену ее не расшиб. Виорел не моргает. Вообще. — Почему? — Он решил, что Ясин станет вторым Траяном. — Нет. — Да. — Нет, — на этот раз это звучит резко, почти зло, первая сильная и живая эмоция за весь разговор. — Он не мог… так все понять. — Он мог. — Я не это имел в виду. — А получилось это. Виорел отводит взгляд, смотрит куда-то в стену, очень долго, а когда возвращает его на меня, там неприкрытая усталость. — Он в порядке? — Сейчас да, — я отвечаю. Виорел прикрывает глаза, ненадолго, буквально на секунду. А когда открывает, становится понятно, что больше выделываться загадочностью и недосказанностями он не будет. — Значит, это был Ясин? — он спрашивает спокойно. — Он сам этого не понимал, — я киваю. — Возможно, только начинает понимать. У него очень сложный якорь. Но у Траяна — еще сложнее. Что он говорил про меня? — Много чего, — Виорел вздыхает. — Что ты опасен. Но убивать тебя он не хочет. Что ты единственный, кого он не может просчитать до конца. Он берет кружку и задумчиво крутит ее в руках. — Иногда он говорил о тебе, будто ты его главный враг. И в его картине мира ты — тот, на ком все держится. Возможно, он сам себе что-то придумал, но я не знаю, что. Он возвращает кружку на стол и смотрит мне в глаза: — Но этого недостаточно, чтобы понять природу связи. — И ты совсем ничего не понял? — я хмурюсь. — Только то, что она существует. Я пытаюсь уловить ложь, но не чувствую ее. Похоже, он действительно не знает, и от ощущения очередной бесплодной попытки внутри покалывает неприятным раздражением. — И он даже не намекал ни на что? — я уточняю, вдруг Виорел просто не придал значения каким-то словам. — Намекал постоянно, Йован, — он усмехается. — Траян обожает загадки. Я жду еще немного, но он больше ничего не говорит. — Ладно. Значит, ничего. Опять, — я поднимаюсь из-за стола. Никола тоже стряхивает ноги на пол, встает и потягивается лениво: — Красота! Полчаса убили, чтобы узнать, что ты ничего не знаешь и конец света все еще по расписанию. — Всегда рад помочь, — откликается Виорел. — Не помог, — улыбается Никола. — Но хоть не засрал ничего в этот раз, и на том спасибо. Я направляюсь к двери, тоже думая, что мы потратили драгоценное время, хотя могли бы давно спать, и уже берусь за ручку, когда Виорел окликает меня: — Йован. Я оборачиваюсь, Никола тоже, но Виорел смотрит только на меня: — Знаешь, что меня всегда пугало в тебе больше всего? Я хмыкаю. — Ну просвети. — То, что ты считаешь себя обычным человеком. Никола перестает улыбаться. А Виорел продолжает: — Траян может ошибаться насчет многих вещей. Но в одном он прав. Ты не можешь пожертвовать собой так, чтобы ничего не изменилось. Его взгляд становится тяжелее. Я молчу, он тоже замолкает на пару мгновений. Потом говорит снова, тихим, уверенным тоном: — И если в какой-то момент будет казаться, что другого выбора совсем нет, что умереть — это самое верное решение, — он делает еще одну паузу. — Проверь хотя бы, не этого ли от тебя ждут. — Это угроза? — я чувствую, как от Николы исходит напряжение, как от зверя, застывшего перед прыжком. — Нет. Дружеский совет, — Виорел улыбается едва заметно, но выглядит при этом по-настоящему уставшим. И я понимаю, о чем он думает сейчас и как все видит. Как стремительно выходящее из-под контроля — там, где Ясин отказался сохранить власть тем способом, который Виорел для него подготовил, там, где этот способ чуть не убил его брата, которого он старается защитить, там, где нет никаких идей о том, как отключить связь и ослабить Траяна, не убивая меня. — Даже не знаю, что страшнее — ты с угрозами или ты с дружескими советами, чемпион, — Никола хмыкает без веселья. Виорел только усмехается краем рта: — Передавай привет Миодрагу. Никола выходит за дверь первым, мы молча идем по коридору. До лифтов, там Никола не выдерживает: — Он меня бесит, — он прислоняется к стенке кабины и прикрывает глаза. — Особенно когда несет что-то умное. — Настолько умное было? — Нет, — он отвечает сразу. — Настолько похожее на правду. — Я не собираюсь собой жертвовать, мы обсуждали уже, — я начинаю, но он перебивает. — Я не про твою жертву. А про то, что мудила этого наверняка ждет. Хочет посмотреть, как мы будем метаться, отговаривать тебя, волосы на себе рвать от безысходности. Наверняка бесится сейчас от того, что столько времени прошло, а никто не рассматривает этот вариант и не носится в слезах… Я смотрю на него пристально — на слипшиеся после ледяной воды волосы, на следы сильнейшей усталости на лице. Он нырял сегодня в залив, чтобы спасти императора. До этого мчал со мной на байке через весь город. А до этого — выступал со сцены, спасая душевное спокойствие всех граждан империи. И сейчас всерьез парится из-за гипотетической ситуации, которая пока даже не стала реальностью. И я думаю, что они действительно не знают нас. Ни Траян с его абсолютным непониманием человеческих эмоций, ни Виорел, который мыслит какими-то своими, предельно хладнокровными категориями. Они не знают, что суть всегда была не в том, готов ли кто-то из нас умереть. Суть в том, что никто не готов отпустить остальных. И я вдруг понимаю, что если однажды нам и удастся победить Траяна, то не потому, что мы умнее его. И не потому, что сильнее. А потому, что он до сих пор не понял самую простую вещь на свете. Люди держатся друг за друга крепче, чем за собственную жизнь. Я касаюсь плеча Николы. — Пошли спать. Он усмехается тут же: — Наконец-то одна здравая мысль за сутки. Двери лифта разъезжаются. И впервые за очень долгое время мне кажется, что хотя бы ближайшие несколько часов мир вполне способен обойтись без нас.