No pasarán!

— Нет, если строить полное погружение через стандартный сенсорный контур, Траян раскусит это за полчаса, — говорит Миодраг, развалившись в кресле и закинув ноги на соседний стул. — Ему нужна обратная связь сложнее. С запахами, температурой, болью, моторикой. — Боль? — я хмурюсь. — А не перебор? Я все еще думаю о варианте без всего, только постоянное растворение сознания. Но когда высказал его вслух, Миодраг его завернул как более сложный для тестирования. “Никому не пожелаю проверять, как это работает” — буквально его слова. А без проверок — никуда. Поэтому мы обсуждаем более гуманное решение. — Для обычного человека — да. Для Траяна? Он заметит отсутствие, — отвечает Миодраг. Я киваю, вспоминая, как чувствовал себя в симуляции сам. Да, боль была ключевым маркером. Траян наверняка все поймет, если ее не будет. Мы сидим в том самом бункере, где меня совсем недавно “прятали”, тут комфортное место, где можно все обсудить без лишнего шума и поработать. Миодраг устроился за терминалом напротив нас с Кайлером, подпирает кулаком висок и листает схемы, которые я успел уже набросать. Он действительно после больницы ушел спать. На целых четыре часа. Нам выпало столько же, и это уже можно фотографировать для потомков как историческое событие. Но мы все выглядим теперь поживее. Миодраг так вообще совсем живо для человека, который вчера пережил почти разрушение якоря, нервный срыв и сумасшедшую погоню через весь город. Я до сих пор не могу спокойно обо всем этом думать. — Если сделать акцент на эмоциональной достоверности, а не на физической, он может принять среду, — говорит Миодраг, не поднимая глаз от экрана. — Особенно если загрузить знакомые паттерны поведения. — Это как? — уточняет Кайлер. — Как у меня с тобой было, — я говорю. — Я же не сразу разобрался, что ты не настоящий. Он смотрит на меня и вздыхает, потом поворачивается опять к Миодрагу: — То есть подсовывать ему виртуальных людей, которые будут делать вид, что все нормально? — Ну да, — Миодраг улыбается. — Вся политика на этом держится. Я фыркаю, Кайлер ржет в голос. — Сунем ему меня, Николу, будет гоняться за нами вечно, — Миодраг продолжает. — По вечерам с Ясином воевать. Я продолжаю смеяться, а Кайлер говорит недовольно: — Звучит, как будто мы ему рай создаем. — Мы его изолируем, чтобы здесь перестал существовать, — Миодраг говорит серьезно. — И уже та-ак пофиг, будет ли он там мучиться, лишь бы здесь его не было. Да? Кайлер пожимает плечами и все равно хмурится, а я набрасываю новую идею: — Сделаем, чтобы никогда не побеждал. И никого не догонял. Вечная война, вечная погоня — и ничего. — Вот это уже похоже на наказание, — Кайлер усмехается и показывает нам большой палец. И в этот момент телевизор в углу, до этого бубнивший что-то фоном, вдруг переключается на экстренный выпуск новостей. И мы почти одновременно поднимаем головы. На экране — Ясин в императорском дворце, в белой парадной форме, в которой мы его никогда не видели. И Эмиль. Бледный, охреневший от такого количества камер Эмиль, тоже в форме, которая ему слишком велика. — …за проявленную храбрость и заслуги перед страной при спасении жизни императора гражданин Глизе Эмиль Ницэ награждается… — произносит диктор. Я чувствую, как у меня непроизвольно открывается рот. А на экране идет нарезка с городских камер, абсолютно фейковая, но грамотно смонтированная. Императорская машина пробивает ограждение и улетает в залив. Машина конвоя, в которой обычно перевозят заключенных под стражу, тормозит неподалеку. Охранники вываливают из нее, паникуют. Эмиль бросается в воду — это уже реальная картинка. Аккуратно. Чисто. Идеально. Ни слова про робота-двойника, разумеется. Ни слова про то, как все было на самом деле. Отлично воссозданная версия, которая отображает трагический инцидент, произошедший через пару часов после выступления, и героическое спасение императора. И я чувствую, как меня пробирает почти восхищенный смех. Потому что Ясин не просто выкрутился из тяжелейшей ситуации, в которую поставил его Виорел, он вообще двух зайцев одним выстрелом убил. Спас Эмиля от любых обвинений в саботаже — попробуй теперь назови предателем человека, которому император лично, на глазах у всего Тигардена, вручает государственную награду за спасение своей жизни. И одновременно похоронил всю историю с роботом глубоко, перекрыв новым мощным инфоповодом о том, как сам чудом остался в живых благодаря чужой храбрости. И это не так уж далеко от истины. И это… красиво. — Охренеть! — улыбается Кайлер, листая новости в планшете. — У него рейтинги скакнули еще выше, хотя после атаки они и так максимальными были. Я усмехаюсь невольно: трех зайцев. Перевожу взгляд на Миодрага, он все еще смотрит в экран, на котором Ясин в этой своей красивой форме передает награду в руки Эмилю. И тоже улыбается тепло, но глаза у него блестят. И я понимаю, насколько много для него значит то, что он сейчас видит. Ясин не просто на словах пообещал. Ясин взял проблему, в которой Миодраг считал себя глубоко виноватым — из-за собственного проникновения в терминал, из-за действий своего чересчур самостоятельного брата и того, насколько в итоге мог пострадать невиновный человек — и просто забрал ее и решил. И Миодраг выглядит сейчас так, будто камень размером в сто Тигарденов сняли у него с души. — Он просто… — Миодраг замечает, что я смотрю на него, отворачивается от экрана и говорит тихо, не переставая улыбаться. — Вот такой. И в этих словах звучит что-то настолько личное, что я не решаюсь ответить. А он продолжает колупаться в терминале, хотя я не думаю, что он там что-то сейчас прицельно делает, просто занимает руки: — Всегда такой, сколько его знаю. Никогда не отчаивался, всегда находил решение. Все его прогнуть пытались как им надо, Траян так вообще — и так, и сяк прижимал — а он вот. Здесь. Он тихо смеется себе под нос. — Боже, вы бы знали, как он бесил Траяна! — Даже не сомневаемся, — хмыкает Кайлер. — Не, это вообще умора была! — Миодраг смотрит на нас весело. — У Траяна не было лучшего кандидата на трон, и он ему втирал постоянно — “с этим вот так говоришь, это вот так делаешь”. И Ясин ему кивал, с этой своей непробиваемой рожей — “да, мой господин, конечно, мой господин” — а потом шел и делал, как ему надо, только максимально вежливо. Я начинаю ржать заранее, потому что чувствую, что сейчас будет история. И не ошибаюсь. — На одном приеме мы вообще такое устроили, — Миодраг улыбается своим воспоминаниям. — Ясин брал тебя на приемы к Траяну? — спрашивает Кайлер. — Один раз взял, да. Я не хотел, мне стремно ж было, — Миодраг улыбается шире. — Но он настоял. Привел меня как “плюс один”, у Траяна глаза из орбит вылезли, он вообще не знал, что я на Глизе теперь. И тут Ясин меня приводит к нему в дом! — он смеется, усталость в этот момент слетает с него окончательно. — Бля, это надо было видеть! Виорел и тот прихерел, а Траян… Там людей куча была, его корежило страшно, а он должен был себя в руках держать. А Ясин спецом — не, давай обсуждай со мной, что там мне дальше делать, с кем еще тут поговорить, важно же. А он пялится на нас во-от такими глазами, думает небось, откуда я вообще взялся-то у Ясина, я ж по его прикидкам должен где-то в подушку рыдать или вены резать, а я стою и пытаюсь не заржать, и, черт, я уверен, Ясин тоже! А он еще постоянно мне этим своим спокойным тоном — “хочешь еще вина? А вишню в шоколаде пробовал? Да-да, Траян, я слушаю, что ты там говоришь?” И все это серьезно так, су-ука, по нему вообще нельзя было понять, что он разводит, и Траяна от этого еще сильнее перекашивало. Он точно решил тогда, что мы… Он изображает пальцами сердечко. Кайлер давится кофе, я сгибаюсь пополам от смеха. — И тогда же он понял, что я никуда с этой лодки не денусь, — заканчивает Миодраг. — А мне вообще не стремно было. Правда, вином я прилично так накидался, хорошее у них там вино. Но, Господи, как же это было прекрасно, и как мы ржали потом, когда ушли… — И Ясин? — Кайлер удивленно вскидывает бровь. — Ну ладно. Ясин не ржал, я ржал, но Ясин… улыбался. Миодраг сам улыбается так открыто, что у меня внутри все сжимается. Не от того, что я впервые сейчас узнаю ту сторону их жизни в борьбе с Траяном, которую не видел и о которой не задумывался. А от того, насколько счастливым он выглядит, рассказывая об этом простом воспоминании. Я ловлю взгляд Кайлера и понимаю, что он о том же самом думает. И я не выдерживаю первым. — Иди скажи ему уже. Миодраг моргает от неожиданности. — Что? Кайлер фыркает: — Что любишь его пиздец как. В бункере становится очень тихо, несмотря на то, что телевизор все еще бубнит. Миодраг смотрит на нас таким взглядом, словно мы государственную тайну вслух произнесли. А потом откидывается на спинку кресла, бьется затылком о подголовник раз, другой. — Так видно, да? — он спрашивает обреченно. — Ага, — отвечает Кайлер. — Видно. — Всем? — Всем. — Бля. Он бьется затылком еще раз, потом замирает, вздыхает тяжело. — У него война, — он говорит, не оборачиваясь, глядя в потолок. — И империя. И миллион проблем. В том числе, из-за меня. Потому что Эмиля он обезопасил, а меня, выходит, просто покрывает. И только этой херни ему для полного счастья не хватает. Я тяжело вздыхаю и расползаюсь в кресле. От такого уничижительного отношения к собственным чувствам почему-то больно. И я жалею, что не могу сказать, что из-за такой же вот “херни” в трудные минуты Ясин сидит в одиночестве на полу в темных коридорах и вертит в руках будильник, а в голове — воспоминания, вместо того, чтобы разговаривать с теплым, живым человеком. Или молчать с ним же. И, сука, кто бы что ни говорил, это все — не херня, это имеет значение. — Знаешь, когда появился Кайлер, я тоже был пиздец как занят, — я произношу твердо. — Я вообще в дерьме был. Мы пошли ва-банк с революцией, я попал в Тюрьму, кое-как выбрался. И со стороны наверняка казалось, что мне ничего этого не нужно, к тому же, я это все еще и не умел. Но он появился, и… все стало лучше. Легче как-то. Я сомневаюсь, что пережил бы все, что потом случилось, если бы его не было, — я смотрю на Кайлера с улыбкой. — Хотя мозги он мне тоже знатно поимел. Миодраг снова принимает сидячее положение, смотрит на нас удивленно. — Я ему признался под сывороткой правды, — усмехается Кайлер. Миодраг переводит взгляд на меня: — Ты заставил его колоть сыворотку? Серьезно? И это звучит у него так, что я невольно чувствую себя виноватым, хотя ничего такого и не делал. — Не, не заставлял, я сам, — Кайлер смеется. — Там все было очень сложно. Не мог без нее. Решиться, — он смотрит на меня спокойно, но с таким теплом, что у меня все внутри тут же резонирует, и улыбка сама расползается по губам. — И я до сих пор жалею, что все именно так сделал. Но Джордже прав, стало легче. И лучше. Когда не держишь это все внутри. Миодраг снова рассматривает нас по очереди, потом выдает вердикт: — Вы ебанутые. — Это у нас семейное, — я усмехаюсь. Он улыбается широко. Потом отталкивается от кресла, встает на ноги и заявляет: — Мне надо подумать. Мы провожаем его взглядом, а когда за ним закрывается дверь, Кайлер сразу перебирается ко мне на колени. — Ну что, будем спорить, признается или нет? — На что? — я спрашиваю охотно, подхватывая его под задницу и притягивая к себе ближе. — На минет? — он произносит задумчиво. — Минет я тебе и так сделаю. И если проиграю, и если выиграю. Это не ставка, это база. Он хмыкает, явно польщенный, но не успокаивается. — Тогда на то, что ты готовишь завтрак неделю. — Я и так готовлю, — возражаю я. — У нас разделение труда: я готовлю, ты моешь посуду. С каких пор это стало наказанием? — С тех пор, как ты начал экспериментировать с острой кухней, — парирует Кайлер. — Моя пищеварительная система тогда просила пощады. Я смеюсь и зарываюсь носом ему в шею. Пахнет так хорошо, что мысли о спорах начинают расползаться, как туман. — Ладно, — я говорю глухо ему в кожу. — Предлагай что-то нормальное. Кайлер молчит секунду, потом отстраняется, легонько проводит пальцами по моей шее, надавливая на кадык. — На секс. — Конкретизируй, — я чувствую, как внутри разливается предвкушение. — Потому что секс у нас и так будет. И до спора, и после. — На позу, — он облизывает губы. — Какую? — На самую неудобную, которую выберет победитель, — он произносит это с вызовом, бровями играет. — И проигравший должен будет стонать так громко, чтобы все в радиусе ста метров поняли, как ему хорошо. Или плохо. В зависимости от позы. Я смотрю на него и понимаю, что спорить бесполезно, он уже придумал что-то конкретное. Просто дразнит меня, заставляет вытягивать клещами. — Ты уже решил, чего хочешь, да? — прищуриваюсь я. — Возможно, — он улыбается невинно, но глаза горят. — Или, возможно, я хочу проиграть. — Кайлер. — Что? — Скажи уже. — Нет, — Кайлер качает головой. — Тогда не интересно будет спорить. Я вздыхаю. — Хорошо. Он признается. — Не признается, — усмехается Кайлер. И я притягиваю его к себе снова, вдыхаю запах, тот самый, который уже давно стал для меня синонимом дома. Он пахнет чем-то простым и невозможным одновременно — стиральным порошком, кофе и тем неуловимым “своим”, что не спутаешь ни с чем. — Ты чего? — он спрашивает тише, потому что чувствует, как меняется мое дыхание. — Соскучился, — я говорю прямо. — Даже не знаю, по чему конкретно. По тебе. По нам. По тому, чтобы просто вот так быть, а не думать, как мы изолируем Траяна, гоняемся за роботами или кому там еще Ясин награды вешает. Кайлер молчит секунду, потом проводит ладонью по моей щеке. — Мы здесь, — он говорит просто. — Я здесь. И никуда не денусь, даже если ты сейчас встанешь и пойдешь симуляцию пилить. — А если не пойду? Он улыбается, и у меня тут же все подскакивает внутри от его улыбки. — Тогда я предложу кое-что другое. — Например? — Например, — он придвигается ближе, шепчет почти мне в губы, — предлагаю воспользоваться тем, что Миодраг ушел думать о своей непростой любви, и у нас есть как минимум час, прежде чем он вернется и снова заставит тебя работать. — Разумное предложение, — я провожу носом по его скуле. — Принимается. — Без спора? — Без спора. Он смеется, коротко и довольно, а потом я целую его, потому что терпеть уже нет сил. Целую так, будто мы не виделись неделю, а не последние несколько часов сидели рядом и обсуждали, как обмануть сознание Траяна. Кайлер отвечает сразу, жарко, без стеснения, руками вцепляется в мои плечи, потом сползает с колен, тянет за собой на диван, на котором я недавно пытался спать и, кажется, даже немного поспал. Я стягиваю с него футболку, сначала через голову, потом помогаю выпутаться из рукавов, потому что он дергается и смеется одновременно. Целую ключицы, спускаюсь языком до соска, он запускает пальцы мне в волосы. — Хорошо, — он выдыхает. — Так хорошо, Джордже… Я поднимаю голову, смотрю на него — раскрасневшегося, с глазами, в которых уже нет ничего, кроме желания и доверия. И думаю в который раз, как же мне повезло. — Раздевайся, — я говорю тихо. — Сам. Я хочу посмотреть. Он закатывает глаза, но принимается раздеваться, не спеша, зная, какой эффект на меня производит. Снимает штаны, потом трусы, остается совершенно голым, и я провожу ладонью от его шеи вниз, по груди, по животу, еще ниже. Касаюсь члена и чувствую, как Кайлер вздрагивает и подается вперед. — Нетерпеливый, — я замечаю. — А ты нет? — выдыхает он. Вместо ответа я наклоняюсь и беру его в рот. Кайлер стонет сдавленно, потому что даже здесь, в бункере, где нас никто не услышит, он все равно старается быть тише. Но я хочу слышать его. Хочу слышать каждый сбитый вдох, каждое полузадушенное ругательство, которое он выдыхает в потолок. Я работаю языком, забираю глубоко и чувствую, как он подрагивает подо мной, как напрягаются бедра. Похоже, после наших разговоров много ему сегодня не надо. Но я хочу по-другому, поэтому отстраняюсь, и Кайлер провожает меня жалобным стоном. — Сука! Джордже… — Тише, — я целую его в живот, поднимаюсь выше, снова возвращаюсь к губам. — Сам же сказал, часик у нас есть. Он смотрит на меня с вызовом, но я вижу, что ему нравится. Когда вот так, медленно, тягуче, растягивая удовольствие. — Ложись набок, — я командую. Он слушается, поворачивается ко мне спиной, и я прижимаюсь к нему вплотную, влипаю грудью в его спину, а бедрами в ягодицы. Обнимаю, провожу ладонью по животу, снова спускаясь вниз. Обхватываю мокрый от слюны член, Кайлер выгибается и закусывает губу. — Вот так? — спрашиваю у самого уха. — Да… да, блядь, так… Я двигаю рукой в том же ритме, в котором только что работал ртом, чувствую, как он дрожит и тяжело дышит. Но я снова не даю ему финишировать, останавливаюсь, отпускаю, и он вцепляется в мое бедро, царапая ногтями. — Если ты еще раз это сделаешь, — он выдыхает сквозь зубы, — я тебя убью. — Убьешь? — я смеюсь, целую его в плечо. — И как ты потом жить будешь? Он переворачивается, толкает меня на спину, нависает сверху, и теперь уже он смотрит на меня сверху вниз, злой, возбужденный и невероятно прекрасный. — Ты специально, — он говорит. — Да, — я признаюсь честно. — Хочу войти в тебя, когда ты будешь на грани. Кайлер закрывает глаза на секунду, вздыхает глубоко, потом тянется к своему рюкзаку, достает смазку, которую приволок вместе со сменой белья и футболок. Укладывается на спину, и я завороженно смотрю, как он сам себя готовит, мой член подрагивает каждый раз, когда он вставляет и вынимает пальцы. Он делает это медленно. Он знает. — Хватит, — я почти умоляю. — Хватит уже. Он вталкивает в себя пальцы в последний раз, оставляет их там, жмурится и кивает. Я нависаю над ним сверху, заглядываю в глаза. Он убирает пальцы, я заменяю их собой и чувствую, как он расслабляется постепенно, принимая меня. Он стонет, когда я вхожу до конца, и я вижу, как подрагивают его ресницы. — Бля… — он шепчет. — Хорошо? — Очень. Я замираю на секунду, даю ему привыкнуть, потом начинаю двигаться, медленно и глубоко, каждый толчок — до предела, и каждый раз он выдыхает что-то невнятное, вцепляется мне в спину и притягивает ближе. — Быстрее, — он просит. — Нет. — Джордже… — Я хочу тебя чувствовать, — я говорю ему в губы. — Каждую секунду хочу запомнить. Он стонет, запрокидывает голову, и я не выдерживаю, целую его шею, всасывая кожу и оставляя след, который все увидят и мне за это потом будет стыдно. Но сейчас плевать. Я ускоряю темп, потому что сам уже почти не могу, Кайлер двигается со мной в такт, проскальзывает ладонями по моей спине и сжимает ягодицы, заставляя войти еще глубже. — Да… да… не останавливайся… Я чувствую, как он напрягается вокруг меня, как его дыхание сбивается, и понимаю — сейчас. Еще немного. Я толкаюсь еще резче, и Кайлер кончает, выгибаясь и сжимаясь вокруг меня так сильно, что я тут же срываюсь следом, утыкаюсь лицом в его плечо и выдыхаю что-то бессвязное, чувствуя, как мир схлопывается до границ его тела. Какое-то время мы лежим, тяжело дыша. Я все еще внутри него, не хочу выходить сразу. Кайлер гладит меня по голове, пальцами перебирает волосы. — Лучше, значит, стало? — я спрашиваю хрипло, вспоминая мысль, которая возникла у меня еще во время трепа с Миодрагом. — О да! — он смеется тихо-тихо, прижимается ближе. — Однозначно намного лучше. И мы замираем в тишине. Где-то на заднем плане все еще бубнит телевизор. А Кайлер лежит рядом, и это чувство — идеальное здесь и сейчас — перекрывает все. Все атаки, всех предателей, все симуляции и сложности. Потому что это — то, ради чего мы все это делаем. Ради таких вот минут. Ради того, чтобы они были у нас и дальше. *** Дверь бункера открывается примерно через сорок минут. Я сначала даже не реагирую, думаю, что Миодраг вернулся после своего “мне надо подумать”, а мы с Кайлером как раз снова спорим о том, сможет ли Траян заметить циклические паттерны поведения в симуляции. Но потом поднимаю голову, и внутри сразу что-то неприятно холодеет. Потому что Миодраг выглядит… неправильно. Не как человек, который только что признался в любви и теперь в ахуе от собственной смелости. Нет, он выглядит так, словно из него за эти сорок минут вынули внутренности и забыли вернуть обратно. Бледный. И слишком спокойный. И в руках у него какой-то тонкий серый пакет из доставки. Он заходит молча. Кайлер тоже замечает все это странное, сразу выпрямляется. — Сказал? — я спрашиваю осторожно. Миодраг переводит на меня взгляд, почти пустой. — Не успел. И прежде, чем я успеваю что-то спросить, он подходит и буквально вталкивает пакет мне в руки. Я машинально ловлю его, и у меня внутри все мгновенно проваливается вниз. Потому что я знаю эти пакеты, Траян в таких присылал записи, когда пытал мать Миодрага, у него в квартире целый ящик стола ими завален. Я поднимаю взгляд на него, тревога нестерпимо давит на грудь, смешиваясь с непониманием. — Это правда? — Миодраг спрашивает слишком ровно, чтобы это выглядело как равнодушие. И взгляд у него тяжелый, выжидающий. Я молча лезу в пакет, пальцы неприятно дрожат. Там диск. Обычный черный диск без маркировки. И мне уже хочется разбить его об стену, не включая, но Миодраг смотрит так, будто если я сейчас не отвечу, он просто перестанет дышать. Поэтому я молча вставляю диск в терминал. Запись открывается почти сразу. На экране — Траян, в вишневой атласной рубашке, в гостиной в своей резиденции, я был там. Но хуже всего то, что он не выглядит страшным. Он не раздражен, не улыбается безумно, не смотрит жестко, наоборот, он выглядит почти дружелюбно, будто поздравление с праздниками записывает. — Привет, Миодраг, — он говорит спокойно. У меня по спине ползет холод. — Вы так хорошо сражаетесь. Как настоящая команда. Он делает паузу, сцепляет руки на коленях. — Или… семья? — Бля, — Кайлер прикрывает глаза ладонью. А Траян продолжает мягко, почти ласково: — Так ты о них всех теперь думаешь? Но семья — это ведь те, кому доверяют, я прав? Где все друг другу доверяют. Я чувствую, как рядом со мной напрягается Кайлер, и застываю сам. Потому что начинаю понимать, к чему все идет. И ничего не могу поделать. — А ты уверен, что тебе там доверяют? Доверяют всякие важные вещи, — он вздыхает, будто задумывается, но говорит потом без интригующих пауз. — Например, что Йован — мой якорь. У меня внутри все обрывается. — Это тебе доверили? — спрашивает Траян спокойно. — Потому что Йован знает. И Джордже знает. И Никола наверняка знает. И даже Виорел, скорее всего, знает. А тебе доверили? Я закрываю глаза на секунду. Блядь. Блядь. — А я вот доверяю тебе это знание, Миодраг, — продолжает Траян. — И еще одно знание доверяю. Какие могут быть секреты в настоящей семье? Он улыбается. И меня начинает мутить. — Твоя мама все еще существует. В моей симуляции. Она там еще живет. Та ее версия, которую я не ломал. Которая помнит тебя. Счастливая и целая. Кайлер резко выдыхает, а я чувствую, как у меня леденеют руки. Потому что даже я на секунду хочу, чтобы это было правдой. А Миодраг… Господи. — И я готов ее тебе отдать, — говорит Траян почти тепло. — Я за воссоединение семьи. Он чуть склоняет голову набок. — Но мне нужен Йован. Он теперь тоже наша семья, как ты понимаешь. Хоть и не доверяет тебе. Он замолкает, и эта секундная тишина давит так, что у меня башка вот-вот взорвется. — Подумай, Миодраг, — заканчивает Траян мягко. — Мамочка ждет. Экран гаснет. Я смотрю на Кайлера, он сидит с абсолютно бледным лицом, мое собственное сердце колотится где-то в горле. А Миодраг стоит напротив нас неподвижно и повторяет: — Это правда? Я открываю рот и не знаю, что сказать. В одной части моего сознания, там, где все не забито панической неловкостью от того, что наш секрет вскрылся вот так, вертится мысль о том, что технически мать Миодрага действительно может существовать в симуляции Траяна. Я не знал о ней, но там же куча слоев, в каком-то она все еще может находиться. Но другая часть сознания громче. Она вопит внутри моей головы, но когда я пытаюсь подобрать хоть какие-то слова, ничего не выходит. Да и поздно уже, кажется, потому что Миодраг явно по лицу моему все понимает. Что мы в курсе про якорь. И что ему мы не сказали. И в этот момент что-то в нем снова ломается, тихо, без криков, без истерики. Он просто кивает один раз, разворачивается и выходит из бункера. А мы с Кайлером остаемся сидеть в оглушительной тишине, понимая, что только что произошло что-то очень, очень плохое.