No pasarán!

— Где он? Я смотрю в экран, на котором застыла поставленная на паузу рожа Траяна, и чувствую, как все внутри кипит. Он опять сделал это. Опять нашел способ доебаться до Миодрага, даже посреди всего ада, что он и так нам всем устраивает. Снова влез в наши души, справил там нужду, а теперь с блядской улыбкой наблюдает, как мы будем его дерьмо разгребать. Вот только кипит все не только из-за Траяна, хотя из-за него в неменьшей мере. Но сейчас, прямо сейчас — я сам продолбался. Я не хотел, чтобы Миодраг узнал об этом вот так, я рассчитывал сам рассказать, вертел в голове все возможные правильные формулировки. И не успел. И теперь известие о том, что я все это от него скрывал, помноженное на жестокое обещание насчет матери, может привести к очередному опасному взрыву, и я должен попробовать все исправить, я должен. Я не могу дозвониться. Не очередной сбой, он просто не берет. — Мы не знаем, — отвечает Джордже, пока я в десятый раз вбиваю координаты в передатчике. Он выдернул меня из короткого сна и заставил мчать сюда, чтобы я сам оценил масштаб катастрофы. А теперь они с Кайлером смотрят на меня, словно я знаю, что дальше делать. А я не знаю. Он не отвечает. — Он поймет, — начинает Никола и резким движением сворачивает изображение на экране, чтобы никому из нас больше не нужно было лицезреть самодовольную ухмылку конченого ублюдка, а потом вынимает диск из слота. — Нормально ему все разжуешь, он услышит. — Чтобы он понял, с ним надо поговорить, — я цежу сквозь зубы. — А мы, блядь, не знаем, где он. Кайлер ходил за ним в штаб, нет его там. “Геминиус” утверждает, что домой он тоже не возвращался, но из-за того, что половина камер в городе все еще работает с перебоями, она не знает, куда он пошел. И я понятия не имею, где он сейчас может быть. — Чего Траян добивается вообще? — хмурится Джордже. — Он сдал свою уязвимость. Только чтобы поиздеваться над Миодрагом? — Поиздеваться надо всеми, — поправляет Никола. — Хочет посмотреть, как мы будем мучиться от того, что не можем убить Йована, пока он утюжит нас, — Кайлер тянет обреченно. — Своими дронами. Своими бомбами… Он прав. Все они правы. Траян просто развлекается, игра у него такая — смотреть, как мы разваливаемся изнутри, как трещим по швам, как пытаемся склеить то, что он методично разбивает. И самое страшное, что у него это получается раз за разом. Он разбивает — мы клеим, и по новой, и по новой. И эта история с матерью в симуляции… Даже если правда, даже если вранье — жестокость, бесконечная концентрированная жестокость. Внутри все еще кипит злость, но теперь к ней примешивается ледяная решимость. — Хватит. — Что “хватит”? — Никола смотрит на меня настороженно. — С меня хватит, — я отрезаю. — Я не дам ему больше ничего ломать. Пошли, я знаю, кто может знать, где Миодраг. — Чемпион? — Никола спрашивает. — Виорел ни черта не знает, — я хватаю диск и выхожу за дверь, никто меня не останавливает. — Думаешь, Ясин знает? — спрашивает Джордже. Он идет за мной, Никола и Кайлер тоже, и все понимают, что я не просто так собираюсь задать Ясину вопрос “А не в курсе ли ты случаем, где Миодраг может быть в момент, когда ему очень хочется умереть?” Я несу в руке этот злосчастный диск, и никто даже не пытается со мной спорить. Потому что это слишком, это финишная черта — то, что Траян сделал. Момент, когда уже невозможно молчать и думать, как все подать правильно. — Я надеюсь, — я вздыхаю. Потому что если не знает Ясин — не знает никто. А мне очень нужно найти Миодрага и вернуть. *** Ясин смотрит запись от начала до конца, не перебивая и в лице не меняясь. Когда экран гаснет, он нажимает на паузу и медленно откидывается на спинку кресла. Тишина в кабинете становится такой густой, что закладывает уши. — Значит, ты решил скрыть стратегически важное сведение? — он спрашивает наконец ровным, без единой эмоциональной ноты, голосом. — Почему? Я вглядываюсь в его лицо, пытаясь понять, что там сейчас, за его вечной маской. Мне кажется, он злится. Очень сильно. Но не из-за меня и моего секрета, а из-за того, что Траян снова добрался до Миодрага, нашел способ мучить его. Однако на его лице нет ни морщинки, ни тени раздражения, только взгляд изучающий и холодный, и мне от него становится неуютно. — Я не хотел, чтобы меня рассматривали как оружие, — я говорю твердо, без раскаяния или попытки извиниться, потому что это было мое решение. И моя жизнь на кону. — Или как расходный материал, средство все закончить поскорее. Я хочу просто жить. Понимаешь? Просто жить, а не ждать, когда наступит эта точка невозврата, и меня решат использовать, чтобы грохнуть Траяна. Я бросаю мимолетный взгляд на Николу. Он стоит чуть позади, сложив руки на груди, и смотрит на меня с таким выражением, словно готовится покромсать весь мир на части, лишь бы эта самая точка невозврата никогда не наступила. Я отвожу взгляд, снова смотрю на Ясина. Несколько секунд он молчит, потом интересуется тихо: — И ты думал, я сразу убью тебя, чтобы мне стало проще воевать? Я открываю рот, чтобы ответить. На самом деле, я так не думал. Это Никола предполагал, что Ясин может решиться на такой шаг, но вслух я этого, конечно, не скажу. Я пытаюсь подобрать слова, но Ясин опережает меня, словно прочитав все, что я собирался сказать, по лицу. — Это важная информация, Йован. Возможно, ключевая. И мы вернемся к этому разговору, — он говорит и отворачивается к окну. — Но сперва найдем Миодрага. — Да, — я киваю, спешно цепляясь за эту нить. — Мы именно этим и заняты. В штабе его нет, дома тоже, на звонки он не отвечает, и мы как раз пришли спросить… — Пошли, — Ясин встает из-за стола так резко, что разложенные на нем листы бумаги чудом не разлетаются по полу. — Я знаю, где он. Я замираю, мы прорвались сюда через толпу людей, у каждого из которых тоже было срочное дело к императору, и все они до сих пор ждут за дверью. — Скажи, где, мы сами доберемся, — я говорю, чувствуя, как в горле пересыхает. — Ты ведь занят наверняка. — У меня обед сейчас. От которого осталось двадцать минут, — Ясин бросает, уже направляясь к выходу и не оборачиваясь, он явно не собирается тратить время на объяснения и споры. Мы двигаем следом, Ясин идет впереди, что-то постоянно говорит в передатчик, я разбираю только приказ искать курьера, доставившего Миодрагу диск, но когда мы выходим из здания, нас уже ждет бронированный “Прибой” с тонированными стеклами, значит, и его Ясин успел когда-то запросить. Я сажусь на заднее сиденье рядом с Ясином, Никола напротив, и машина трогается. Я смотрю в окно на проплывающие мимо здания и пытаюсь унять бешеный стук сердца. В тишине мысли догоняют все разом и начинают путаться: Миодраг, Траян, эта запись, этот разговор. Его якорь, мой секрет. От Ясина исходит такое напряжение, что, кажется, воздух в салоне становится плотнее, хотя дышать мне стало трудно еще в кабинете. Никола молчит, но я по взгляду его вижу, что он тоже думает сейчас — или о том, где Миодраг и что с ним, или о том, как смачно, с хрустом сворачивает Траяну шею. Я сам начинаю гонять эту мысль. Что, что, блядь, Траян придумал себе обо мне и теперь оно держит его блядскую регенерацию?.. Мы похожи с ним, он был у меня в голове и знает, что я много лет действовал только потому, что хотел что-то доказать уже погибшему отцу. Но мы совершенно разные при этом, и это не должно было так сильно его впечатлить. Он видел мои страхи. Знает о моих чувствах. Что так его зацепило?.. У Ясина наверняка есть на этот счет идеи, он знает Траяна дольше. Возможно, он прямо сейчас тоже крутит в уме эту ситуацию, хотя я все же думаю, другим заняты его мысли. — Зоопарк, — вдруг произносит Никола, вырывая меня из размышлений. — Ну конечно, как мы не догадались. В его голосе слышится какое-то горькое понимание. Я смотрю в окно на то же, на что смотрит он — высокий забор, цветастая вывеска, которая сейчас не подсвечивается из-за того, что с электричеством в стране перебои. — Он часто сюда ходит. С тех пор, как может, — Ясин произносит, но сам в окно не глядит, его взгляд устремлен в какую-то невидимую точку, и теперь я хорошо понимаю, что в нем. Там не злость. Там боль. Боль, которую сильные люди терпят и не показывают другим, пока не становится невыносимо, пока не отказывают все системы организма и терпеть становится больше не нужно. Его пальцы чуть заметно сжимаются на коленях. Мы едем дальше, и единственное, что я сейчас знаю точно — мы должны найти Миодрага как можно скорее. Потому что то, что сделал в этот раз Траян — оно, похоже, сразу двух людей ломает. И если сломаются они оба, нам вообще всем крышка. *** Мы идем по зоопарку, тишина здесь стоит неестественная, даже ветер, кажется, боится ее нарушить. Людей почти нет, после атаки такие места никто не посещает, слишком жутко, слишком пусто. Звери в вольерах тоже притихшие, сонные, и потому что внимание не отвлекается на суматошных зрителей, и потому что холодно сегодня как-то по-особому. Никола вертит головой по сторонам, разглядывая таблички с информацией о животных у вольеров. Я смотрю на него и невольно думаю — а был ли он вообще в этом зоопарке до Тюрьмы? После — точно не был. Я и сам не помню, когда тут был в последний раз, воспоминания детства как-то стерлись, оставив только обрывки. Отец точно водил нас с Джордже сюда, но вспомнить что-то конкретное я не успеваю. Ясин резко тормозит, я поднимаю голову и вижу его. Миодраг сидит на старой деревянной лавке у пустого вольера. Он держит руки на коленях, смотрит куда-то вдаль, но ни на что конкретное. Он не плачет, не злится. Он словно просто... пустой. Как будто внутри него выключили свет и оставили одну оболочку. Я делаю шаг вперед, Ясин и Никола тоже подходят ближе. Мы останавливаемся в паре метров от лавки, Миодраг не поворачивает голову ни к кому из нас, хотя явно видит, что мы здесь. — Панда умерла во время атаки, — он говорит ровно и безжизненно. — Испугалась, сердце не выдержало. Еще павлин и два суриката. Ты знал, Ясин? Я смотрю на пустой вольер за его спиной. Там, внутри, все еще висит табличка с изображением панды, и почему-то именно эта деталь — табличка, последнее напоминание о том, чего уже нет, а не то, что он говорит — пробивает меня сильнее всего. — Нет, — отвечает Ясин и добавляет осторожно, через секундную паузу. — Мне жаль. И в этих двух словах звучит столько всего, что я не сразу понимаю — это не только про животных. Это и про мать. И про то, что от него скрыли информацию, хотя вот об этом точно не Ясину сожалеть стоит. И про все, что Траян наговорил на этом чертовом диске. Миодраг поднимает глаза, в них нет слез, но есть что-то такое, отчего у меня внутри холодеет. — Да все в порядке, — он говорит с кривой усмешкой. — Я привык уже. Мне никогда ничего не говорят, я же трепло и не... — он замолкает на полуслове, будто сам не знает, что хотел сказать. — Миодраг, — я начинаю, пытаясь подобрать слова. — Все не так... — Да именно так, — он перебивает, и в голосе прорезается что-то острое, но совсем не злое. Отчаянное. — Вы не сказали про якорь. Имели право. Я тоже без конца паранойю. Да все так делают. Ясин вот тоже много чего не говорит. И это он никак не поясняет. Не говорит что-то вроде “хотя я думал, что он мне доверяет” или “хотя сам я доверяю ему больше всего на свете”. Просто смотрит на Ясина, и в этом взгляде столько боли, что это почти безумие. Его лицо искажается, но он сдерживается, сжимает челюсти так, что желваки ходят ходуном. — Прости, — я выдаю, мне почти страшно от того, как он выглядит, от того, как его руки сжимаются в кулаки на коленях. — Не надо, блядь, извиняться, Йован, — Миодраг говорит жестче и проводит по лицу, словно пытаясь стереть с него что-то невидимое. — И я понимаю, почему ты не сказал. Потому что это охереть стремно, и черт знает, что с этим делать, и… я бы, наверное, тоже не сказал. Хотя кому я вру, в первый день не сказал бы, на второй сказал, но бля… — Я собирался сказать, — я говорю. — Не сразу, но собирался. — Мы просто ссали, что кто-то решит… — Никола открывает рот. — Пожертвовать Йованом? — Миодраг перебивает. Никола замолкает. — Ну да. А я хер кому это позволю. — Я понимаю, — Миодраг говорит тише. — Правда понимаю. И вдруг сгибается, упираясь локтями в колени и роняя голову на ладони. — Просто… — он затихает, я никогда не видел, чтобы ему так трудно было говорить. — Я только смирился. Только, блядь, смирился. Принял, что все, нет ее больше. Все. Закончилось, — он убирает руки и смотрит себе под ноги. — А теперь он говорит это. И я не могу больше, — он зажмуривается. — Не могу. Хватит. Просто — хватит, пожалуйста… У меня внутри словно кто-то ржавым гвоздем по сердцу проводит. Я делаю шаг вперед, хочу что-то сказать, не знаю, что именно, просто подойти и показать, что он не один. Но Ясин меня опережает. Он подходит к лавке, останавливается прямо напротив Миодрага и говорит тихо: — Я облажался. Миодраг поднимает голову, и впервые за весь разговор в его глазах появляется что-то, отличное от безграничной пучины боли. Там искреннее удивление. — Я облажался, — Ясин повторяет тверже. — Я обещал его уничтожить. Миодраг моргает. Ясин смотрит прямо на него и продолжает: — И не могу. Ничего не могу с ним сделать. На секунду мне кажется, что Миодраг сейчас рассмеется, но у него выходит только какой-то болезненный выдох: — Да никто, блядь, не может. И в его голосе вдруг появляется злость, живая, настоящая, так не похожая на то пустое, что там было прежде. Он вскакивает с лавки: — Никто не может, Ясин! Думаешь, только ты? Думаешь, я, блядь, не вижу?! И в этот момент я понимаю кое-что настолько очевидное, что мне становится по-настоящему жутко. Потому что, кажется, Ясин когда-то пообещал. Уничтожить Траяна. Потому что хотел защитить Миодрага от него. И все, что было дальше — и то, что до сих пор происходит — каждый удар, каждая новая рана, каждая потеря и каждая боль ложатся на него как личный проеб. Как будто это его вина. Как будто он недостаточно старается, как будто не заслужил… И меня прошибает холодом. Потому что знаю я это чувство. Оно заставляет держаться на расстоянии. И молчать. Хотеть и думать, что не имеешь права. Что недостоин. Ничего хорошего. И Миодраг, кажется, все понимает тоже. — Ты ебанулся! — он почти кричит. — Это Траян! Это, мать его, Траян! Он ломает людей, потому что ему скучно! Он неубиваемый! Ты обороняешь целую, сука, империю, в которой никто не знает, как его уничтожить, и никто не знает, как вообще от него отбиться, а ты знаешь! И ты думаешь, кто-то упрекнет тебя, что ты его не уничтожил? Я упрекну?! Его голос срывается, он отворачивается резко, кусает губу, хотя прямо сейчас ему и дышать трудно. И в этот момент Ясин подходит ближе. И молча берет его за руки. Очень крепко, я вижу, как дрожат его пальцы, сжимающие ладони Миодрага так, словно он пытается удержать его, чтобы не рассыпался. Миодраг замирает, вздыхает судорожно. И Ясин просто притягивает его к себе. И все. Вся злость, вся оборона, все исчезает. Миодраг утыкается лицом ему в плечо, словно только этого и ждал все это время, словно держался последние несколько часов — суток, месяцев? — только из упрямства. И затихает. Ясин обнимает его обеими руками и ничего не говорит, просто держит, очень долго. В тишине слышно, как кричат в вольерах птицы и обезьяны. Никола тоже смотрит на это все без попыток комментировать, но в итоге нарушить тишину он решает первым: — Слушайте. Может, и не все еще потеряно. Я поворачиваюсь к нему, а Миодраг спрашивает устало, не поднимая головы: — О чем ты? — Если она правда еще существует в симуляции, — Никола пожимает плечами. — Твоя мама. Можно подумать, как ее вернуть. С блокадой этой сейчас все, конечно, жопа, но если получится достать ее — у нас есть гений-инженер. Наверняка можно собрать робота, перенести сознание… Миодраг отстраняется от Ясина и смотрит на Николу так жестко, что тот замолкает. — Чтобы потом при очередном сбое и ее по всему Тигардену ловить? — Я все же надеюсь, это разовая акция была, — Никола морщится. — Я не хочу проверять, — Миодраг качает головой, поворачивается к Ясину и говорит твердо. — И я не собираюсь отдавать ему Йована в обмен на виртуальную мать. Я замираю, в груди растекается что-то щемящее. А он продолжает: — Но Траян не сотрет ее, если она правда у него. Это его способ пытать меня без конца, — он сглатывает, и голос его снова дрожит. — Но если будет возможность… какая угодно возможность… эту его симуляцию нужно уничтожить. Ясин внимательно смотрит на него. — Ты уверен? Миодраг на секунду закрывает глаза, будто собирает остатки сил. — Она умерла. Все. — Хорошо, — кивает Ясин, и в его голосе нет ни малейшей попытки переубедить. — Если ты этого хочешь. И мысль о том, что Миодраг не хочет, чтобы кто-то еще ломал голову и рисковал пострадать, спасая его виртуальную мать, плавно перетекает в моей голове в другую. Сколько еще таких записей может прислать Траян? Сколько еще раз он будет ковырять одну и ту же рану? Сколько еще человек может это выдержать? И Миодраг, похоже, думает о том же. Он усмехается невесело. — Бля. Но пока что он наверняка будет использовать ее бесконечно, — он смотрит куда-то мимо нас, и его голос ломается окончательно. — Понял ведь уже, что работает. Он запрокидывает голову, шумно вдыхая открытым ртом. И Ясин говорит сразу, без раздумий: — Траян больше никогда ничего тебе не пришлет. На этот раз Миодраг действительно смеется устало: — И кто же ему запретит? И тогда Ясин говорит фразу, от которой дар речи теряют все. Даже Никола. — Я. Потому что ты будешь жить со мной. Несколько секунд Миодраг просто смотрит на него, не моргая, потом отмирает: — Чего? — Ты будешь жить со мной, — Ясин произносит это так, будто сообщает, в какое время проведет очередной военный совет. — И никакие записи к тебе больше не попадут. Служба безопасности ничего такого не пропустит. Миодраг выглядит так, словно его чем-то тяжелым по голове ударили. — С тобой — это… прям с тобой? — Да. — В смысле… во дворце? — Да. — В смысле — вместе? — Да. Миодраг смотрит на него еще несколько секунд, потом уточняет осторожно: — Насколько именно “вместе”? И впервые за весь день я вижу, как у Ясина дергается уголок губ. — В моей спальне. Наступает абсолютная тишина, кажется, даже ветер перестает дуть и животные — орать. Миодраг открывает рот. Закрывает. Снова открывает. — Ты сейчас это говоришь, потому что мне херово? — Нет. — Потому что Траян опять мне в душу влез? — Нет. — Потому что считаешь, что меня нельзя одного оставлять? — Тоже нет. Миодраг резко жмурится, как от спазма в голове, потом выдает тише: — Тогда я вообще нихера не понимаю. И смотрит на него еще секунду, Ясин спокойно выдерживает взгляд, потом спрашивает ровно: — Ты против? И впервые за весь этот бесконечный день Миодраг выглядит не разбитым, не потерянным и опустошенным. Просто ошарашенным. — Нет, — он отвечает почти шепотом, а потом хмыкает нервно. — Ты пожалеешь через неделю. — Нет. — Через месяц. — Нет. — Когда я начну действовать на нервы. — Поздно. Ты давно уже действуешь мне на нервы. Миодраг сглатывает резко, трет лицо ладонью. И я знаю, почему он борется. Потому что в мире, где все только и делает, что исчезает или оказывается не тем, чем кажется в моменте, поверить — страшно. Ясин больше не трогает его, просто ждет. Миодраг вздыхает наконец и говорит, кажется, только потому, что не придумал, куда бежать: — Твои охранники охренеют. Уголок рта Ясина снова дергается. — Мои охранники удивляются, что ты все еще не живешь со мной. На этот раз Никола не выдерживает и смеется, Миодраг тут же бросает на него короткий, но многозначительный взгляд и снова переводит его на Ясина: — Это очень плохая охрана. — Это очень наблюдательная охрана. Миодраг фыркает и почти сразу снова становится серьезным. — А народу ты это как объяснишь, император? Ясин смотрит на него спокойно: — Правдой. — Какой, нахер, правдой? — Скажу, что ты мой ближайший советник. И что я хочу иметь возможность консультироваться с тобой в любое время суток. Никола заходится странным приступом кашля, я делаю вид, что рассматриваю сурикатов в вольере через дорогу. Миодраг смотрит на Ясина так, словно не понимает, издеваются над ним сейчас или нет. Ясин выглядит абсолютно серьезным. — В любое время суток, — Миодраг повторяет почти язвительно. — Они подумают… — Они перестанут строить теории, — перебивает Ясин. Миодраг замолкает, Ясин чуть склоняет голову и добавляет через паузу. — И спрашивать про императрицу. — Бля, — Никола сгибается пополам от смеха, я тоже не могу сдержать улыбку. Миодраг отворачивается, снова проводит по лицу ладонью, мы сталкиваемся взглядами, и он закатывает глаза. — Сука, ты невозможный, — он снова обращается к Ясину. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сказал? — Да, — Ясин отвечает спокойно. — Перед свидетелями. — Ага. — Император страны. — Пока еще да. Губы Миодрага дрожат, он явно очень пытается удержаться, но не выходит у него. Улыбка все равно прорывается наружу, очень живая, настоящая, первая за этот безумно долгий день. *** — Мог бы и нам комнату во дворце выделить, — говорит Никола с усмешкой. Я смотрю на него и улыбаюсь невольно. Ясин и Миодраг уехали во дворец, Джордже и Кайлер, после того, как я их успокоил, отправились обратно в бункер, а мы с Николой пришли в одну из комнат отдыха в штабе, потому что к клопам и в недостроенную квартиру я ехать наотрез отказался, да и должного уединения там сейчас не добиться, потому что Ясин приставил ко мне солидную охрану, которая должна ходить за мной по пятам. И я думаю сейчас о том, что ужасная ситуация, которую рассчитывал организовать нам Траян, обернулась чем-то другим. Он хотел посмотреть, как мы будем страдать и метаться, хотел разорвать связи и стравить нас друг с другом. А мы, назло ему, стали ближе. — Чего ты ржешь? — Никола не унимается. — Правда же, у него там этих спален… — Ты так хочешь жить во дворце? — я усмехаюсь. Никола молчит с секунду, потом выдает честно: — Нет. Не хочу подкидывать охранникам почву для грязных фантазий, пусть император отдувается сам. Мы смотрим друг на друга и ржем в голос, надрывно, почти истерично, потому что не только сегодняшний день, но и предыдущие тоже были такими длинными и тяжелыми, что кажется, если сейчас не смеяться, мы наверное будем орать и мебель ломать, или делать еще что-нибудь такое же бессмысленное и бесполезное. — Кстати, о грязных фантазиях, — Никола затихает и смотрит на меня с многозначительной улыбкой. Он сидит на краю стола, в глазах у него уже нет той тревоги, что была, когда мы искали Миодрага, теперь там что-то усталое и теплое. — Да-да? Я отталкиваюсь от дивана, подхожу, устраиваясь между его ног и кладя руки ему на плечи. — Какие у тебя сейчас в голове? — Никола продолжает улыбаться. — Те, — я отвечаю, — в которых я знаю, что произойдет через час. И завтра. И послезавтра. В которых нет никакой непредсказуемой и опасной херни. — То есть ты хочешь чего-то предсказуемого и безопасного? — его голос становится ниже. Я смотрю на него снизу вверх, он протягивает руку и медленно проводит пальцами по моей шее, задерживает на пульсирующей точке под челюстью, и внутри сразу разливается такое острое, тягучее желание, что у меня перехватывает дыхание и я не могу уже думать ни о чем, кроме того, как его глаза темнеют, когда он смотрит на меня так. — Да, — я шепчу. — Иди сюда. Он послушно наклоняется, жестко врезаясь в мои губы. В поцелуе смешиваются усталость и облегчение, отчаяние и надежда, все то, что мы носим в себе последние недели. Его руки уже тянут мою майку вверх, я помогаю, стягивая ткань, вжимаюсь в него сильнее, хочу чувствовать его тепло, хочу, чтобы этот момент длился вечно. — Ч-черт, — мой голос дрожит, когда он отрывается от моих губ и начинает целовать шею, спускаясь ниже, к ключицам, оставляя на коже влажные дорожки. — Пожалуйста. Никола ничего не говорит, только усмехается хрипло, сползает со стола и поддерживает меня за бедра, разворачивая и заставляя отступать к дивану. Я падаю на мягкую обивку, он нависает надо мной, одной рукой расстегивая мои брюки так нетерпеливо, что слышно, как трещат швы, но я даже не пытаюсь запротестовать — слишком хорошо вот так, смотреть на его хищную улыбку, на его ладонь, что оглаживает мои грудь и живот. Я выгибаюсь под его прикосновениями, теряясь в ощущениях. Он не торопится, нет, он методично, дотошно изучает каждый сантиметр моего тела, и я хватаю его за плечи, притягиваю к себе и впиваюсь в губы, кусаю, чтобы он чувствовал, чтобы понимал, как сильно я хочу его прямо сейчас. — Тише, — он шепчет. — Я никуда не денусь. Предсказуемо. Очень. И я не могу быть тише. И терпеть не могу. Когда его пальцы сжимаются вокруг моего члена, я издаю какой-то сдавленный звук, вжимаюсь в ладонь, бедра сами двигаются в такт его движениям, и он усмехается, видя, как быстро я распадаюсь на части. — Смотри на меня, — Никола приказывает, и я послушно открываю глаза, встречая его взгляд. — Хорошо, Йован. Так люблю, когда ты смотришь. А я люблю, когда он говорит со мной так. Когда называет по имени, словно других слов не знает, люблю этот тембр, который запускает дрожь по моим венам. И это не просто предсказуемо и безопасно. Это, мать его, идеально. Всегда. Он наклоняется, целует меня в грудь, опускаясь ниже, обводит языком сосок, и я выгибаюсь ему навстречу, проваливаясь в удовольствие. Я чувствую его руки на своих бедрах, они приподнимают меня чуть выше, и он садится, усаживая меня к себе на колени. Я оказываюсь сверху, мои ноги обхватывают его бедра, а его член упирается мне между ягодиц, уже скользкий от смазки, я не заметил, когда Никола успел. И я уже едва могу дышать от того, как хочу ощутить его внутри. — Сам, — говорит Никола, и его голос срывается на хрип. — Я хочу видеть твое лицо. Я наклоняюсь, целую его в уголок губ, наскоро смазываю себя и медленно опускаюсь, чувствуя, как он заполняет меня. Ощущение такое, будто я растворяюсь, исчезаю, становлюсь только этим моментом, где он внутри меня, а его руки сжимают мои бедра, помогая двигаться. Я двигаюсь сам, задавая ритм, сначала медленно, давая себе привыкнуть, а потом быстрее, отчаяннее, потому что уже не могу ждать. Он смотрит на меня снизу вверх, и я вижу его зрачки, расширенные почти на весь глаз, его влажные губы, его пальцы, что впиваются в мою кожу. Я откидываюсь назад, упираясь руками в его колени, чтобы он видел меня всего. Его ладонь скользит по моей груди, сжимает сосок, потом опускается на живот, гладит двигающиеся под кожей мышцы, и это заводит меня еще сильнее, хотя я думал, сильнее невозможно уже. — Блядь, — я выдыхаю что-то среднее между стоном и криком. — Мы все-таки подарим парочку грязных фантазий тем охранникам, что за дверью. — Тебе не похер? — Никола дергает меня обратно к себе, берет за подбородок и облизывает мои губы. — Похер. Я запрокидываю голову, закрывая глаза, чувствую, как внутри все сжимается от приближающейся разрядки. Никола обхватывает мой член, двигает рукой в такт моим толчкам, и я сбиваюсь с ритма, теряя контроль, просто проваливаясь в ощущения. — Не останавливайся, — он шепчет, и я чувствую, как его пальцы сжимаются, ускоряясь, а бедра подлетают вверх, навстречу мне, усиливая темп до более интенсивного. — Да, Йован. Охуеть, Йован... Другой рукой он скользит по моей шее, обхватывает ее ладонью, не давит, просто фиксирует, заставляя чувствовать себя в его власти, это освобождает меня от необходимости контролировать себя. Я просто есть. Весь в его руках. И это последняя капля. Меня накрывает волной. Она поднимается откуда-то из глубины, взрывается изнутри, я кончаю с таким сильным, почти болезненным наслаждением, что теряю связь с реальностью на несколько мгновений. Слышу сдавленный стон Николы, чувствую, как мышцы сжимаются вокруг него, и ощущаю, как он кончает следом, изливаясь внутрь, и прижимает меня к себе так крепко, что становится трудно дышать. Мы замираем, тяжело дыша, оба мокрые от пота, спутанные и уставшие. Я утыкаюсь лицом Николе в плечо, чувствуя, как он гладит меня по спине, как его дыхание постепенно выравнивается. — Ты как? — он спрашивает спустя минуту, все еще не отдышавшись. — Я не перестарался? — Нет, — я качаю головой, не отстраняясь. — Все охуенно. Идеально. Никола молчит несколько секунд, поглаживая меня по волосам, а потом говорит тихо: — Спасибо. Я все-таки поднимаю голову, смотрю на него удивленно, он явно же не за секс благодарит. — За что? — За ситуацию с якорем. За то, что ни разу не сказал, что это была моя идея. Я понимаю, о чем он думает. О том, как все в итоге вскрылось, и что этот секрет снова въебал по Миодрагу, хотя он и сказал в итоге, что понимает. Но Никола все равно испытывает вину, хотя другого решения и не мог принять. — Мы оба так решили, — я прислоняю палец к его губам, он тут же его целует. — Ты мне рот не затыкал. И то, как все получилось — дерьмово, конечно. Но зато теперь мы можем как следует все обдумать и, возможно, до чего-то догоним вместе. Утром. А сейчас нужно поспать, раз есть такая возможность. — Да-а, поспать — это святое, — Никола усмехается, расслабляясь, словно мои слова камень у него с души сдвинули. Приподнимает меня с себя, тянется за салфетками. Я смотрю на него и в очередной раз думаю, что Траян продолбался, потому что не понимает природу привязанностей. Не понимает, что близкие люди — это когда предсказуемо и безопасно, когда ошибаешься — а тебя все равно понимают и держат, и когда на грани, но знаешь, что тебя не оставят. Он насмехался, говоря о семье, потому что ни черта не знает, что это такое. А я знаю. И знаю, что она у меня за последний год стала больше. И это — больше зависимостей и больше ответственности, но и близости больше, и поддержки, и того тепла, что делает человека человеком. И этого точно не понять тому, кто человеком быть давно уже перестал. И пусть мы не можем пока победить его, не можем защитить себя от всей боли, что он нам несет, и выполнить все данные обещания — но мы можем выбирать друг друга. Не отпускать друг друга. И быть рядом. И это уже сродни локальной победе. *** Я просыпаюсь от того, что замерзли ноги, все-таки спать без одеяла не очень комфортно. Никола спит на животе, уткнувшись лицом в подушку, и даже не шевелится, когда я приподнимаюсь на локте. Его дыхание ровное и глубокое, такое бывает только когда он вырубается окончательно, без снов и тревог, и я смотрю на него несколько секунд, просто слушая эту тишину. Потом откидываюсь обратно на подушку. Штаб ночью — странное место. Днем он гудит, переполненный людьми, криками и бесконечной суетой, а ночью превращается в бетонный лабиринт с редкими огнями аварийного освещения. Хотя сейчас уже почти утро и скоро все вернется на круги своя, но пока что тут тихо. Я лежу, глядя в потолок, и слушаю, как в груди разливается болезненное какое-то спокойствие. После того, как Ясин сказал Миодрагу это “ты будешь жить со мной”, внутри у меня будто что-то отпустило. Не до конца, нет. Но стало легче. Я не знаю, сколько проходит времени, может, час или даже два. Никола иногда вздыхает во сне и двигается ближе, я провожу пальцами по его волосам, и он затихает. Потом я понимаю, что не усну больше. Мысли слишком громкие, они не дают покоя, и самое простое, что я могу сделать — выйти в коридор, достать сигарету и просто постоять в тишине. Я выбираюсь из кровати осторожно, чтобы не разбудить Николу, нахожу штаны, натягиваю их, накидываю майку через голову и выхожу в коридор. Дверь за мной закрывается почти бесшумно. Двое охранников стоят у дальнего поворота, один из них кивает мне, когда я прохожу мимо. Я дохожу до конца коридора и останавливаюсь у окна. За стеклом — чернота и редкие огни города, Тигарден ночью выглядит почти мирным, если не знать, что над ним нависает блокада, а где-то в космосе Траян готовит новый удар. Я достаю сигарету, щелкаю зажигалкой, первая затяжка обжигает легкие, и я выдыхаю дым в темноту за окном. — Как же ты меня достал, — я говорю вслух, обращаясь ни к кому, и усмехаюсь. Траян наверняка бы оценил, как он меня бесит. Я курю, глядя на свой мутный силуэт в стекле, и пытаюсь думать о чем-то приятном. О том, как Миодраг смотрел на Ясина, когда тот сказал про спальню во дворце. Как Кайлер сжимал руку Джордже, когда мы вернулись и сказали, что все в порядке, насколько оно сейчас вообще может быть в порядке. Как Никола вырубился за минуту, уткнувшись лицом мне в плечо, и от последней мысли в груди становится совсем тепло. Я уже собираюсь возвращаться в комнату, когда слышу звук. Сперва я не придаю ему значения. Штаб — старое здание, когда построили дворец, его не стали сносить, и оно вечно скрипит и шуршит, особенно ночью. Но этот звук другой. Металлический. И он доносится не откуда-то издалека, а прямо из-за стены слева. Я замираю, прислушиваясь, но ничего больше не слышу. Я почти убеждаю себя, что мне просто показалось. Потом звук повторяется. Короткий, резкий, как будто кто-то возится с вентиляционной решеткой. И я осознаю вдруг: там, за этой стеной, техническая комната, небольшое помещение, где есть несколько терминалов и хранятся запасные детали и старые провода. И, как и во всем штабе, внутри сейчас никого быть не должно. Я тушу сигарету о подоконник, сую окурок в карман, и двигаюсь к двери этой комнаты. Охрана впереди не шевелится, они не слышали звука или решили, что я просто проверяю что-то. Я думаю, что херово, что пистолет остался в комнате отдыха, готовлюсь, в случае чего, кричать, чтобы охрана среагировала. Подхожу к двери, кладу ладонь на холодный металл и толкаю. Внутри темно, только тусклый свет из коридора выхватывает из мрака пустые стеллажи, столы с погашенными компьютерами и что-то, чего здесь быть не должно. Решетка вентиляции откручена. Она валяется на полу, и за ней — черный провал, ведущий куда-то в глубину здания. А рядом с ней — человек. Я не сразу его узнаю, он стоит, пригнувшись, и в руке у него отвертка, которую он явно использовал, чтобы открутить крепления. Он только что спустился оттуда и теперь застыл, глядя на меня. И в этот момент я понимаю, кто это. Дорин Сореску.