Не трофей, не любимый.

      Кейл сидел, уставившись в чашку, где на дне темнел сладкий, почти не тронутый чай. Он был безмерно благодарен Рону за то, что тот сегодня решил его побаловать именно сладким, а не пичкать той своей фирменной, бодрящей кислятиной, которая сейчас резанула бы по нервам.       Он вздохнул, и звук получился тяжёлым, застрявшим где-то в груди.       После той свадьбы прошло не так уж много времени, а перед ним уже лежало два письма, каждое в конверте с печатью Кроссманов, но такие разные, что они будто бы принадлежали разным мирам.       Одно — от Роберта. Аккуратное, с чёткими, немного угловатыми строчками. Они начали переписку, и принц, с той самой ненавязчивой, но упорной прямотой, расспрашивал о его интересах, о книгах, о самочувствии после того вечера.       Письма были вежливыми, тёплыми, лишёнными двусмысленностей, но в них чувствовалось.. внимание. Не показное, а искреннее. Они уже обменялись несколькими такими посланиями, и Рон начал бросать на него косые, оценивающие взгляды. Дворецкий явно что-то подозревал и явно что-то обдумывал.       Кейл снова вздохнул и перевёл взгляд на второй конверт. Тот, что лежал чуть в стороне, будто заражая пространство вокруг себя другим, более тяжёлым воздухом. От Альберу.       По весу и едва уловимому, знакомому аромату дорогой бумаги и чернил он уже догадывался, что внутри. Вероятнее всего, это было эротическое письмо. Они бывало баловались таким, особенно в те периоды, когда обязанности надолго разлучали их и хотелось «подогреть интерес».       Это был своеобразный аналог секса по телефону, только более изощрённый, растянутый во времени. Хотя, конечно, были у них и более.. прямые сеансы связи через магические шары, воспоминания о которых заставили Кейла притворно кашлянуть и отвернуться, будто в комнате стало душно.       Теперь эти два письма лежали рядом, олицетворяя два полюса его нынешней жизни: одно — тихое, неясное, но возможно, обещающее какое-то будущее. Другое — болезненное, грязное напоминание о прошлом, которое, судя по всему, Альберу вовсе не собирался отпускать, даже обретя законную супругу.       Кейл закрыл глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается от противоречия. Какой конверт вскрыть первым?       Письмо от Альберу он даже не стал вскрывать. Решение пришло быстро и холодно: отложить в сторону, а лучше — уничтожить. Если что-то будет по-настоящему срочным, Альберу знает, как дозвониться.       Кейл взял злополучный конверт, и на его ладони вспыхнул короткий, сконцентрированный язычок розового пламени. Бумага свернулась, почернела и рассыпалась пеплом за считанные секунды.       Где-то в глубине сознания его внутренний Скряга радостно завопил от возможности разом избавиться от целой кучи дерьма. Кейл лишь тихо хмыкнул в ответ на эту внутреннюю истерику.       Затем он неторопливо взял второе письмо. Аккуратно сломал печать, чувствуя под пальцами качественную, плотную бумагу. Внутри лежало несколько исписанных страниц.       Красивый, чёткий, слегка наклонный почерк Роберта на мгновение заставил его замереть. Он невольно залюбовался ровными строчками, каллиграфическими завитками заглавных букв — так не похожими на быстрый, энергичный и немного небрежный, но красивый почерк Альберу.       Он начал читать. Сначала — благодарность за внимание, которое Кейл уделяет их переписке. Слова были тёплыми, но лишёнными пафоса. Потом шли обстоятельные, вдумчивые ответы на вопросы, которые Кейл задал в своём предыдущем письме (он спрашивал о редких книгах из императорской библиотеки, который успел когда-то прочитать). Роберт не только ответил, но и приложил пару собственных наблюдений, обнаруживая тонкий ум и эрудицию.       Затем тон письма стал чуть мягче, более личным. Роберт спрашивал о его самочувствии, упомянул, что заметил его усталый вид на свадьбе, и выразил надежду, что он хорошо отдохнул. (Даже если прошло достаточно времени после).       И в самом конце, после небольшой, почти неловкой паузы, выраженной увеличением интервала между строками, следовало прямое, но всё так же уважительное предложение: приглашение на свидание.       Не на «официальный ужин», а именно на свидание.       Сердце Кейла, предательски и глупо, забилось чаще. Он оторвался от текста, уставившись в стену.       "Какое свидание? Так быстро? После всего.. идти к другому?"       Мысль показалась ему абсурдной, почти оскорбительной по отношению к самому себе. Смешно и цинично. Как будто можно взять и переключиться, как механизм.       Но тут же, следом, пришла другая мысль, более жёсткая и практичная, отголосок его солдатской натуры: Лучше не зацикливаться. Нельзя стоять на месте, пока в тебя стреляют. Надо двигаться дальше, даже если это движение сейчас кажется фальшивым.       Он снова взглянул на красивые строчки. На аккуратное, честное предложение, сделанное без давления. Это не было похоже на игру Альберу. Это было.. просто. Ясно.       Кейл медленно положил письмо на круглый столик рядом со своим креслом-качалкой, погружённый в негромкое раздумье. Атмосфера в комнате была мирной, почти уютной, пока дверь не распахнулась с весёлым стуком.       В комнату ворвался вихрь детской энергии. Первой вбежала Он, её проницательные глаза мгновенно оценили состояние опекуна, и на её серьёзном лице мелькнуло едва заметное облегчение — он не погрузился обратно в ту бездну отчаяния.       За ней вкатился Раон, который без лишних церемоний вскарабкался к Кейлу на колени, тут же начав взахлёб рассказывать о том, как они с Розалин чуть не устроили взрыв в лаборатории, пытаясь скрестить магию кристаллов с ботаникой. Хонг, не отставая, начал наперебой делиться своей версией событий, жестикулируя так активно, что чуть не задел вазу.       Рон вошёл следом, бесшумно, как тень. Его взгляд, острый и всёвидящий, мгновенно просканировал обстановку: дети, шумящие, но счастливые; Кейл, принимающий эту бурю с какой-то новой мягкостью. И самое главное — в его глазах не было той ледяной пустоты, что была там ещё пару дней назад.       Была усталость, да, но и какое-то.. просветление? Или хотя бы затишье.       Именно эту новую мягкость Рон и уловил первым. То, как Кейл, слушая Раона, не просто терпел его тяжесть на коленях, а обнял, позволив тому уткнуться в его плечо. То, как он наклонился и поцеловал мальчика между маленьких, тёплых рожек — жест необычайно нежный, почти интимный.       Кейл стал более чувствительным. Более открытым к этой простой, шумной любви. Его броня, скованная болью, дала микроскопическую трещину, и сквозь неё пробивалось что-то человеческое.       Это не могло ускользнуть от орлиного внимания Рона. И его взгляд, удовлетворённый и тёплый при виде своего господина, мгновенно насторожился и стал аналитическим, когда скользнул на круглый столик.       Там, среди привычного беспорядка из книг и чашек, лежал аккуратно сложенный лист бумаги с чётким, незнакомым почерком и рядом — пустой, слегка обгоревший по краям конверт от другого письма, которого теперь не было.       Рон едва заметно сузил глаза. Источник перемен был найден. И ему предстояло выяснить, что именно было в том письме, и кто его автор, хотя Рон уже предполагал,, кто это мог быть.       Но пока что он лишь молча наблюдал, позволяя Кейлу наслаждаться этим хрупким миром, который они с детьми создавали вокруг него.       Кейл едва заметно вздохнул — не от тяжести, а скорее от наплыва нежных, сложных чувств — и перевёл взгляд на Он. Девочка стояла чуть поодаль, наблюдая за ним с тихой, понимающей серьёзностью.       Он подарил ей нежную, чуть усталую улыбку, и она, словно дождавшись сигнала, подошла. Кейл обнял и её, прижав к себе вместе с Раоном. Дети ворковали, толкаясь локтями в его объятиях, и эта простая, шумная близость была как бальзам.       Им нужна была эта ласка, это ощущение безопасности, исходящее от родителя. И ему, как оказалось, тоже.       И тут, среди этого тепла, в его голове возник неожиданный вопрос:       "А как бы Роберт отнёсся к ним? Если бы он был здесь, сейчас?"       Мысль заставила его внутренне замереть. Это было ново, страшно. Но и.. логично. Конечно, если между ними даже завяжутся какие-либо отношения — а глядя на прямоту и надежды, сквозившие в письме, Роберт явно рассчитывал на романтику, — то дети должны будут его одобрить.       Они — его семья, его сердце, вынесенное наружу. Он посвятит Роберта в это, как только тот проявит достаточно смелости и сделает шаг в сторону настоящих, а не фальшивых отношений, которые были у него с Альберу раньше.       Но следом за этой мыслью пришла другая, горькая и пронзительная, как укол льда. Ты уже обжёгся об одного Кроссмана. Тоже считал его хорошим, внимательным. Смотрел на него с надеждой. И чем всё кончилось?       Он снова, почти машинально, кивнул на что-то в рассказе Раона, ловя обрывки фраз о «зелёном дыме» и «летающих кактусах» лишь краем сознания. Внутри же шла своя война.       Одна часть, уставшая и израненная, кричала о том, чтобы больше никогда не подпускать к себе никого с этой фамилией. Другая, более тихая, но упрямая, напоминала: Роберт — не Альберу. Его интерес кажется искренним, а его подход — иным.       А сидеть в одиночестве, боясь снова обжечься.. это тоже не жизнь. Это просто существование в ожидании, когда старые раны перестанут ныть.

***

      Кейл медленно вращал чашку в руках, наблюдая, как по тёмной поверхности чая бесцельно дрейфует тонкая полоска молока. Ритмичное движение успокаивало, давало точку опоры в непривычной тишине приватной беседы.       Напротив, в идеально прямой, но не напряжённой позе, сидел Роберт. На его лице застыла нежная, чуть застенчивая улыбка.       Они только что закончили обсуждать книгу — ту самую, что Роберт с осторожной надеждой посоветовал в одном из своих писем. Разговор получился живым, даже для Кейла. Он раскритиковал главного героя за пассивность, назвав его «слишком удобным для сюжета бутафором».       И, к своему удивлению, нашёл полное понимание во взгляде Роберта.       — А ведь второстепенная героиня, та, что с мельницы, в ней куда больше жизни, — подал голос Кейл, и сам удивился, что говорит об этом вслух. — Она боролась.       Роберт тут же оживился:       — Именно! Её решения были нелогичны с точки зрения дворянства, но абсолютно честны для неё самой.       Они сошлись во мнении, и в этот момент между ними промелькнуло что-то вроде искры — не страсти, а взаимного интеллектуального резонанса.       Кейл снова отпил чай, позволив тишине снова опуститься на них. Он чувствовал себя.. странно. Не плохо, просто непривычно. Это не было похоже на его общение с Альберу, где всегда висело невысказанное напряжение, игра или готовность перейти от слов к действиям. Здесь была простая, спокойная ясность.       Роберт в это время отчаянно рыскал в голове в поисках новой темы. Ему хотелось, отчаянно хотелось, слышать этот ровный, чуть монотонный голос ещё и ещё.       Он так долно наблюдал за Кейлом издалека — на приёмах, советах, видя его всегда сдержанным, немного отстранённым, всегда рядом с Альберу. Роберт предполагал, что между ними есть что-то большее, и это знание заставляло его держаться на почтительной дистанции, пряча свою давнюю симпатию.       Но когда Альберу женился на Оливии, а не сделал предложение Кейлу, в груди Роберта, вопреки всему приличию, вспыхнула дикая, запретная надежда. И он решил действовать. Быстрее, пока этот невероятный человек снова не спрятался за свои стены или — что хуже — не нашёл утешения в чьих-то других руках.       — А вы.. часто читаете поэзию? — наконец выпалил Роберт, и тут же смутился, понимая, что вопрос звучит немного неуклюже.       Но он был готов говорить о чём угодно — о погоде, о политике, о разведении орхидей, — лишь бы этот вечер не закончился.       Кейл поднял брови, и в его глазах, обычно таких отстранённых, промелькнула тёплая, живая искорка.       Он сдержал себя, чтобы не проворковать над этой внезапной застенчивостью принца — это было бы слишком, слишком фамильярно для их пока ещё хрупкого знакомства.       — Хм.. — он сделал паузу, слегка наклонив голову. — В основном я читаю всё, что попадает под руку. Но если выбирать.. мне больше нравятся романы.       Он отпил глоток чая, давая словам повиснуть в воздухе, и его взгляд скользнул по растерянному лицу Роберта. А потом, медленно поставив чашку на блюдце, добавил с лёгкой, едва уловимой, но откровенно дразнящей улыбкой:       — ..Любого характера.       Его интонация была нарочито нейтральной, но именно эта нейтральность, контрастирующая с самим смыслом фразы, и была чистым флиртом.       Он наблюдал, как Роберт, этот взрослый мужчина, бывший возможный наследник тогдашнего королевства, краснеет, как юноша на первом свидании. В нём была какая-то трогательная, почти наивная невинность в вопросах такого рода.       И Кейлу, к собственному удивлению, остро захотелось его подразнить. Не со зла, а скорее чтобы увидеть эту реакцию ещё раз.       Роберт, пойманный на слове, начал заикаться, его пальцы нервно поправили салфетку.       — В-вот как.. Я.. я тоже читаю романы. Разного.. характера. Хотя, — он сглотнул, отводя взгляд на секунду, — признаться, довольно-таки редко. Библиотечные фонды больше ориентированы на исторические трактаты и военные мемуары.       Он говорил это, глядя куда-то мимо плеча Кейла, явно пытаясь вернуть разговор в безопасное русло, но его уши и щёки продолжали пылать предательским румянцем.       И Кейл, наблюдая за этой борьбой между придворной сдержанностью и искренним смущением, почувствовал, как уголки его губ тянутся вверх ещё чуть сильнее. Это было.. забавно.       Кейл снова поднёс чашку к губам, сделав маленький, размеренный глоток. Он действительно старался сдерживать своё подшучивание, но вид этого растерянного, краснеющего Кроссмана был на редкость умилительным. В нём не было ни капли той самоуверенной, порой жестокой игривости Альберу. Только искреннее, почти подростковое смущение.       — В таком случае, — начал Кейл, его голос звучал ровно, но в глубине глаз вспыхивали весёлые искорки, — с Вашего позволения, я мог бы одолжить Вам кое-что из моей личной библиотеки.       Он произнёс это с нарочито невинным видом, на его губах застыла мягкая, ничего не обещающая улыбка. Но слова «личная библиотека» и этот взгляд, полный скрытого подтекста, висели в воздухе между ними густыми, тягучими нотами.       Роберт вздрогнул, всем телом стараясь не выдать, как его задели эти слова. Внизу живота затянулся тугой, тёплый и пугающе приятный узел. Воздух вокруг вдруг показался ему слишком густым, обжигающе тяжёлым, и он с удивлением осознал, что всё пространство, кажется, пропитано лёгким, едва уловимым ароматом Кейла — смесью мыла, природы, старой бумаги и чего-то ещё, неуловимого и сугубо личного.       Это сводило с ума. Он судорожно облизнул пересохшие губы и потянулся к своей чашке, будто она могла спасти его от этого нарастающего головокружения.       "Если я хочу завоевать этого человека," — пронеслось в его сознании сквозь туман, — "мне нужно быть смелее. Возможно, Кейл именно этого и ждёт. Не этих детских покраснений, а действия."       Собрав всю свою волю, Роберт медленно поднял глаза и встретился взглядом с Кейлом. Его губы растянулись в обворожительную, уверенную улыбку, которая, впрочем, не смогла полностью скрыть лёгкой дрожи в уголках.       — Думаю, я был бы не против, — произнёс он, и его голос прозвучал чуть ниже, теплее, чем обычно.       Кейл улыбнулся, и в этой улыбке было принятие игры, вызова, всего этого странного, затягивающего танца. Он позволил себе расслабиться — не полностью, его осторожность никуда не делась, но достаточно, чтобы флирт, смешанный с изощрённой, почти пародийной лестью, полился из него ровным, бархатным потоком прямо в растерянные уши Роберта.       Он говорил о том, как ум принца, должно быть, так же прекрасен, как и его каллиграфия, и как редкая проницательность, которую тот проявил в разборе книги, заставляет задуматься о скрытых глубинах. Слова текли гладко, как хорошо выдержанное вино, но иногда в них проскальзывала намеренная, чуть вульгарная двусмысленность, тут же искусно замаскированная под изысканную вежливость.       Например, он мог сравнить выбор книги с выбором вина для особого вечера, и в его интонации вдруг звучал такой намёк, что у Роберта перехватывало дыхание, и он буквально давился воздухом, пытаясь сохранить видимость равновесия.       Но, что удивительно, Роберт не отступал. Смущаясь, краснея, иногда запинаясь, он парировал. Его ответные комплименты были лишены изощрённости Кейла, но от этого они звучали только искреннее. Он говорил, что логика Кейла в обсуждении военных стратегий (затронутых мимоходом) завораживает своей ясностью, и что его редкая, сдержанная улыбка — как луч солнца из-за туч после долгого ненастья. В этих словах не было ни капли лести ради лести — только чистое, почти наивное восхищение.       И Кейл, к своему собственному изумлению, ловил эти комплименты не с циничной усмешкой, а с лёгким, неподдельным теплом где-то под рёбрами. Это было.. приятно.              Кейл протяжно выдохнул. Глубоко, с самого дна лёгких, будто выдыхая не воздух, а тяжёлую, липкую правду, которую он наконец признал самому себе.       Он делал это ради мелочной, низменной, откровенно жалкой мести.       Ну вы только посмотрите! Какой изящный, циничный ход. Уйти в закат не просто от кого-то, а от самого Императора. Не к случайному дворянину или блестящему офицеру, а к его же младшему брату. К тому, кого двор считает тихим, бесполезным чудаком, который даже за трон не боролся, добровольно отступив в тень. Какой унизительный, идеальный ответ на то отвержение.       Ты пренебрёг мной? Что ж, я найду утешение в твоей же крови. И не в тебе, властителе, а в том, кого ты, возможно, никогда всерьёз не замечал. Мысль была ядовитой, отвратительной и до безумия притягательной. Он мог почти видеть, как гордая маска Альберу даст трещину от одного лишь слуха о том, что Кейл закрутил роман с его младшим братом.       Кейл снова выдохнул, на этот раз резко, и его пальцы сжались вокруг чашки. Он отвлёкся от реальности, и его, как в водоворот, начало затягивать вглубь. В его идеальную, проклятую память.       Сначала всплыли светлые, тёплые кадры. Вот они, в кабинете во дворце уже великого Императора. Солнечный луч на старых книгах. Альберу, откинувшись в кресле, смеётся над какой-то его язвительной ремаркой, и в его глазах — не императорская холодность, а живое, довольное тепло.       Они пьют чай, потом, с наступлением сумерек, переходят на вино — густое, красное, терпкое. Шутки становятся тише, взгляды — длиннее, пространство между креслами сокращается. Потом кто-то из них делает неосторожное движение, и бокал опрокидывается, оставляя на карте алое пятно. Смех. И потом уже не смех, а шёпот. И уже не кресла, а плоская, прочная поверхность его же рабочего стола, с которой летят в сторону бумаги и перья. Воспоминание было таким живым, что Кейл физически ощутил на губах тот вкус — смесь вина, соли кожи и безудержной, ничем не омрачённой страсти.       И сразу, без перехода, как удар кинжалом в спину, на эти кадры нахлынули другие. Тот самый день.       Он сам, стоящий перед зеркалом, поправляющий костюм, с бешено колотящимся сердцем и бархатной шкатулкой в кармане. Тщательно подобранные слова предложения, которые крутятся в голове. Ощущение, что вот сейчас, наконец таки, всё станет на свои места, получит имя, законность, будущее.       А потом он делает предложение, и Альберу жестоко его отвергает и признается в том, что у него есть уже другая женщина. А потом разбитое сердце, миллионы записей о их, как он тогда думал, любви, горький секс, и наконец таки то самое письмо. Свадьба, где он явился чисто формально, чтобы убедится в том, что это не сон, в том, что Альберу и вправду никогда его не любил. Кейл хотел доказать себе, что не простит Альберу, в том, что тот и в правду променял его на другую как только.. как только что..?       Два воспоминания столкнулись в нём с такой силой, что он чуть не уронил чашку. Одно — пьянящее, телесное, полное ложной близости. Другое — леденящее, оскорбительное, окончательное. И между ними — он сам, сидящий сейчас напротив другого Кроссмана, с улыбкой на лице и с гнилой, мелочной местью в сердце, пытающийся использовать одного, чтобы заставить почувствовать другого.       Это было грязно. Это было низко. И от осознания этой собственной низости его тошнило сильнее, чем от самого предательства Альберу. Потому что Роберт, с его неловкой искренностью и робкими комплиментами, этого не заслуживал. Он был не орудием мести, а живым человеком, который, кажется, начинал ему нравиться по-настоящему (Нет, нет,нет, нет, нет, нет, нет.. это слишком рано, почему он чвствует, зачем? Разве он ещё не любит Альберу? Разве Кейл действительно может так быстро уйти от своей любви?).       — ..Кейл.. Вы в порядке? Может, мне стоит позвать врача?       Голос Роберта пробился сквозь толщу кошмара, прозвучав неестественно близко и пронзительно тревожно. Мир вокруг начал проявляться из тумана — сначала размытые контуры мебели, затем очертания лица прямо перед ним.       В глазах Кейла стояли непролитые, жгучие слёзы, которые он тут же, резким движением, сморгнул, словно стирая улику. Перед ним, буквально на коленях, сидел Роберт. Одна его рука крепко, почти болезненно, сжимала кисть Кейла, другая лежала на его предплечье, пытаясь то ли удержать, то ли согреть. Кейл растерянно уставился на это взволнованное, побледневшее лицо.       "Что случилось? Надолго ли его затянула запись? Неужели я выпал из реальности на долгие минуты? Или, что хуже.. я говорил что-то вслух?"       И тогда он почувствовал это. Знакомое, тёплое, солёное ощущение, текущее сверху вниз по губе. Капля упала на светлую ткань его собственной рубашки, оставив тёмно-алое пятно. Следующая — на безупречный, дорогой камзол Роберта.       У принца от ужаса расширились глаза. Всё его тело напряглось, будто он сидел на иголках. Ещё мгновение назад всё было.. прекрасно. Они говорили, обменивались шутками, флиртовали — этот тихий, тёплый обмен давал Роберту такую хрупкую, такую желанную надежду на взаимный интерес.       Он, увлёкшись, рассказывал какую-то забавную историю из детства, и лишь через несколько предложений заметил ледяную тишину в ответ. Кейл сидел неподвижно, его взгляд был устремлён в пустоту перед собой, сквозь Роберта, сквозь стены, в какой-то иной, ужасный мир. А потом — кровь. Медленная, неумолимая, текущая из носа, как доказательство внутренней катастрофы.       Роберт, не раздумывая, сорвался с места и оказался перед ним на коленях, чтобы быть на одном уровне, чтобы видеть его глаза, чтобы в любой момент суметь поймать, если тот начнёт падать. В его собственном сердце бушевала паника, заглушающая всякую надежду.       — Кейл, пожалуйста, — его голос дрожал, — скажите что-нибудь. Это.. это часто с Вами бывает? Что мне делать?       Его пальцы осторожно, но настойчиво сжимали руку Кейла, пытаясь вернуть его в здесь и сейчас, отогнать того невидимого демона, что только что украл его прочь.       Роберт был в леденящим душу ужасе. Вид этой беззвучной катастрофы, разворачивающейся прямо перед ним, мгновенно вызвал из глубин памяти другой, ещё более чудовищный образ. Ту самую запись, которую Рыцарь-Хранитель Севера транслировал на два континента.       Запись, где Кейл, стоя на руинах, с лицом, пустым от всего, кроме решимости, воткнул себе в сердце ритуальный кинжал. Тогда он был не просто ранен — он был залит собственной кровью, которая, казалось, сочилась из каждой поры, каждый удар сердца выталкивал её наружу фонтаном. Роберт, смотревший это из безопасности дворца, думал, что видит кадры чьей-то неизбежной, ужасающей смерти.       Он моргнул, насильно отгоняя воспоминание, от которого стыла душа. Он до сих пор не понимал, как Кейл выжил. Это нарушало все законы медицины, магии, простой логики.       "Возможно, это последствия его участия в войне?", — пронеслось в его голове, и мысль казалась единственно логичной.       Это имело смысл. Война такого масштаба, с таким уровнем жестокости и будучи все время на передовой, не могла пройти бесследно ни для кого. А уж для того, кто был на самой её острие, как Кейл.. Тем более с его известным всем «особым» здоровьем — тем, о котором в свете говорили шёпотом, сводя всё к странностям и хрупкому телосложению.       Но глядя на Кейла со стороны в обычной обстановке — на приёмах, на советах, вот как сегодня за чаем — и не скажешь. Он был сдержан, собран, иногда язвителен, его движения были точны и экономичны. Ни тени слабости. Ни намёка на ту боль, что, должно быть, сидела где-то глубоко внутри, и которая только что вырвалась наружу таким пугающим, физическим образом.              Из размышлений его вырвал Кейл. Тот резким, почти грубым движением тыльной стороной ладони вытер нос, смазав кровь по коже. Его взгляд, наконец сфокусированный, упал на Роберта, и в нём читалась растерянность — он словно не знал, что именно сказать, как объяснить этот конфуз.       Роберт, всё ещё сидя на коленях, взволнованно протянул руку. Самые кончики его пальцев, холодные от страха, коснулись щеки Кейла, пытаясь проверить, вернулся ли он, ощутить его тепло, удостовериться, что он здесь.       Кейл замер.       Перед ним был Роберт. Но в тот же миг, наложившись на его тревожные черты, он увидел Альберу. Его проклятая память, всегда готовая к предательству, услужливо подкинула нужный, отравленный фрагмент.       Тот кабинет, та же постель. Они только что оторвались от долгого, жаркого поцелуя, тяжело дыша, и в полутьме их взгляды были прикованы друг к другу. Альберу, с той же нежностью, что сейчас у Роберта, коснулся кончиками пальцев его щеки.       Кейл, опьянённый близостью и давним, глубинным страхом, инстинктивно прильнул к этому прикосновению, как к спасательному кругу. И под действием этой атмосферы, этой ложной безопасности, из него вырвался почти отчаянный, уязвимый шёпот, который он потом сто раз проклинал себя за него:       — Ты ведь не уйдешь от меня как они? Правда?       И Альберу, глядя ему прямо в глаза, без тени сомнения, прошептал в ответ:       — Конечно нет. Я тебя никогда не брошу.       И чтобы запечатать эту ложь, он накрыл его губы своими, заглушив любые дальнейшие вопросы.       Наваждение исчезло так же резко, как и появилось. Перед ним снова был только Роберт. Его пальцы всё ещё касались щеки, но теперь это прикосновение жгло, как раскалённое железо. Оно было эхом того самого, того, что оказалось пустым звуком, предвестником самого горького предательства.       Кейл резко, почти рывком, встал. Его движение было таким неожиданным и порывистым, что он чуть не опрокинул низкий столик.              — Прошу прощения, Ваше Высочество, — его голос прозвучал хрипло, резко, без тени прежней игривости или даже вежливости. — Мне уже пора.       Он вырвал свою руку из хватки Роберта — не грубо, но с такой твёрдой, бесповоротной силой, что не оставалось сомнений: его здесь больше нет. И, не оглядываясь, не давая ни секунды на вопросы или протесты, он быстро вышел из комнаты, оставив Роберта в одиночестве на коленях посреди внезапно опустевшего, тихого пространства, где в воздухе ещё витал запах чая, флирта и свежей крови.