Не трофей, не любимый.

      Кейл вышел на улицу, и мир вокруг него был словно вывернут наизнанку. Он двигался на автопилоте, а внутри, как заезженная пластинка, его проклятая память методично, с садистской точностью, прокручивала обрывки воспоминаний. Вот этот фонтан, где они с Альберу однажды летней ночью, смеясь, бросали монетки, придумывая самые нелепые желания. А вот та кондитерская, куда он заходил с детьми после парка, а Альберу, «случайно» встретившись, подходил к ним, и они все вместе выбирали пирожные.       Каждый камень мостовой, каждый фасад — всё было испещрено невидимыми надписями, каждая из которых начиналась со слов "здесь мы..". Столько разных, светлых мгновений, которые теперь были отравлены, как испорченное вино, горьким послевкусием обмана.       Он сглотнул вязкую, противную слюну. Его горло сжалось. Резко свернув в узкий, грязный переулок, он достал из пространственного мешочка свой старый, тёмный, ничем не примечательный плащ. Он накинул его на плечи, и тяжёлый капюшон упал на лицо, отрезав мир, спрятав его от чужих глаз. В этот момент ему отчаянно хотелось одного — бежать. Бежать от всей этой лживой столицы, от этих воспоминаний-призраков, от самого себя. Скрыться в этой личине навсегда и больше никогда не выходить.       Он тяжело вздохнул, пытаясь прогнать навязчивый образ: вот там, на той площади, во время последнего фестиваля огней, Альберу купил им с детьми куриные шашлычки. Дети уплетали их, обливаясь соусом, а он с Альберу стояли рядом, и их плечи иногда соприкасались, и это было так.. по-домашнему. Теперь эта мысль резала, как стекло.       Столица, всегда шумная и многоликая, сейчас казалась ему самым ужасным местом на свете. Каждый угол, каждый звук, каждый запах — всё причиняло боль. Трудно было сказать, что не причиняло её. Он вытер остатки запёкшейся крови с лица и с досадой посмотрел на аляповатые красные пятна на белоснежной рубашке. Ещё одна проблема. Ещё один повод для вопросов. Придётся отчитываться перед Роном, что с ним всё в порядке. А старик, с его орлиным взглядом, обязательно заметит и кровь, и потухший взгляд, и эту новую, глубокую трещину в его самообладании.       Кейл тяжело вздохнул, в последний раз поправил капюшон, закрывающий его лицо, и двинулся в сторону особняка Хенитьюз в столице. Каждый его шаг по знакомым улицам был похож на прогулку по минному полю из собственного прошлого.       Он подошёл к высоким кованым воротам особняка, остановился на мгновение и откинул плащ с плеч, резким движением заправив непослушные пряди волос назад. Стража у ворот, завидев его, мгновенно выпрямилась в струнку, копья ударились о камень в чётком салюте. Кейл лишь коротко, беззвучно кивнул и прошёл внутрь, не замедляя шага.       Особняк встретил его гулкой, почти могильной тишиной. Воздух здесь был неподвижным и прохладным. Его шаги по мраморному полу отдавались эхом в пустых коридорах. Но тишина была нарушена: из одной из боковых арок вынырнула служанка с тряпкой в руках. Увидев его, она застыла, как оленёнок перед факелом, и тут же, чуть не уронив ведро, склонилась в глубоком поклоне.       — М-молодой Господин-ним.. Мы не ожидали вашего визита.. — пробормотала она, и её голос, сдавленный страхом и неожиданностью, зазвучал особенно громко в тишине.       Кейл лишь махнул рукой, отмахиваясь от неё, как от назойливой мухи. Его жест был нетерпеливым, почти раздражённым.       — Я и не предупреждал. Я в свою комнату. Ничего готовить не надо.       И, не дожидаясь ответа, он двинулся вперёд, к главной лестнице, прекрасно зная маршрут. Ему нужно было одно: добраться до своей личной комнаты в этом огромном, пустом доме полном слуг, закрыть дверь и остаться наедине с мыслями в своей голове. Ему нужно было подумать. Или, наоборот, перестать думать. Остановить бесконечную карусель воспоминаний и боли.       — Н-но.. — донесся до него сзади сбивчивый, растерянный лепет служанки.       Но Кейл её уже не слышал. Он поднимался по широкой лестнице, и ступени под ногами казались бесконечными. Вместо служанки и особняка перед его внутренним взором всплыли другие образы — более старые, более глубокие, выжженные в памяти кислотой.       Его старая команда. Суровый, но бесконечно надёжный командир Ли Су Хёк. Громкоголосый, вечно всех подбадривающий Чхве Чон Су. А потом — их смерть. Момент, когда они, умирая, оставили его одного. Свалить на его, тогда ещё детские, плечи бремя ответственности за их мечты, за их смерть, за то самое обещание, которое стало его пожизненной цепью. Это было, несомненно, жестоко. Единственные по-настоящему близкие люди были убиты у него на глазах и испустили последний вздох у него на руках. Больше никого не было.       А потом, спустя годы, он снова позволил себе полюбить. И снова — жестокое отвержение. И вся соль была в том, что, оказывается, он снова ошибся. Он думал, что их связывает любовь, а на деле это был просто чёртов секс. Удобный, регулярный, страстный, но всего лишь секс. Он не мог поверить, что так колоссально, так унизительно просчитался. Но что поделать? Факты были упрямой штукой.       И тут же, на смену горечи, всплыл другой образ. Роберт. Младший брат, который был совсем не похож на Альберу хотя бы внешне — натуральный блондин, без масок и маскировок, без того привычного, холодного блеска в глазах. Кейл усмехнулся сам себе, беззвучно, горько.       Достигнув двери своей комнаты, он толкнул её, скинул плащ прямо на пол по пути к огромной, холодной кровати, запрыгнул на неё и повалился на спину. Положил руку на лоб, прикрыв глаза ладонью, будто пытаясь вытереть изнутри навязчивые картины.       Правда, которую он наконец признал, была проста и неприглядна: он решил общаться с Робертом, потому что жаждал психологической мести Альберу. Хотя бы крошечной. Даже если это было мелочно, по-детски, недостойно. Это было попыткой сказать: «Смотри, ты мне не нужен. Твой же брат интереснее».       Глупо. Опасно. И, что самое отвратительное, это работало. В тот миг, когда он видел, как Роберт краснеет от его слов, в нём шевелилось не только любопытство, но и тёмное, ликующее удовлетворение. Он использовал одного человека, чтобы досадить другому. И от этого осознания ему стало ещё хуже, чем от самого предательства. Потому что теперь он становился тем, кого всегда презирал — манипулятором, играющим с чужими чувствами ради собственного утешения (Лицемерно, не правда ли?)       Конечно, он таким был, когда это было нужно. Кейл никогда не чувствовал вину за подобные вещи. Он был лицемерным, лживым манипулятором-отбросом и не стыдился этого. В конце концов, эти качества не раз спасали ему жизнь, помогали добиваться целей в мире, где доброта была синонимом слабости, а честность — быстрой смерти.       Да, это плохо. Но с каких пор он вообще был хорошим? Хорошие люди умирали молодыми, как Су Хёк и Чон Су. Хорошие люди оставались с разбитым сердцем, как он сейчас. Нет, быть «хорошим» — это роскошь, которую он давно не мог себе позволить. Он тяжело вздохнул, и звук затерялся в тишине пустой спальни.       Он понимал, что, вероятно, никогда не сможет отпустить Альберу до конца. Эта привязанность, эта привычка, эта любовь — всё это слишком глубоко въелось в его кости, стало частью его собственной жизни. Но что, если.. что, если он хотел забыть? Что, если он, в какой-то безумной, самоубийственной порыве благородства, действительно желал Альберу счастья в этом новом браке? Чтобы тот, наконец, обрёл покой и ту самую «нормальность», которой, как казалось, ему так не хватало?       Кейл снова вздохнул, и на этот раз вздох был коротким, резким, почти злым.       Нет.       Нет, он не хочет, чтобы они были счастливы. Он хочет, чтобы Альберу сожалел об этом решении до конца своих дней. Чтобы каждое утро, просыпаясь рядом с женой, он вспоминал его, Кейла. Чтобы каждый его успех, каждое достижение отдавалось пустотой, потому что разделить их было не с кем. Эта мысль была тёмной, ядовитой, отвратительной — и безумно притягательной.       Он обдумывал её какое-то время, смакуя детали мстительных фантазий, но потом отбросил, словно раскалённый уголёк. Это было слишком энергозатратно. Слишком.. не по-кейловски. Месть требовала вовлечённости, а он был слишком уставшим.       И тогда он вернулся к предыдущей мысли, той, что казалась дикой даже для него самого. Как бы цинично это ни звучало.. он, наверное, всё же хочет лучшего для Альберу. Даже если это «лучшее» будет не с ним.       Ведь это же он, Кейл, часами убеждал Альберу в те тёмные ночи, когда тот ненавидел свою кровь и самого себя, что он не ошибка природы. Что его рождение было не проклятьем, а частью какого-то большего, непостижимого замысла. Что его смешанная кровь — кровь тёмного эльфа и человека — не делает его чудовищем, а делает уникальным, прекрасным в своей инаковости.       Кейл вытаскивал его из трясины саморазрушения, слово за словом, прикосновение за прикосновением, строя для него хрупкий мост самоценности. Он вложил в этого человека столько веры, столько.. любви. И теперь, даже после предательства, эта вера никуда не делась. Она просто превратилась в что-то болезненное и бескорыстное.       Хотеть ему лучшего — это не благородство. Это инерция. Это последний долг перед тем призраком счастливого будущего, которое он когда-то для них обоих выстроил в своём воображении. И, возможно, это единственный способ наконец освободиться самому — пожелать ему счастья, пусть даже где-то далеко и с кем-то другим, и навсегда закрыть эту дверь. Но закрыть её, не захлопывая со злостью, а просто.. тихо притворив, оставив за ней тот светлый образ, каким Альберу был в его памяти, а не тот циничный незнакомец, каким он оказался в реальности.       Кейл вспомнил Роберта. Того, чьи нежные чувства были написаны в каждом взгляде, в каждой застенчивой улыбке. Это мог не заметить только слепой или идиот. Кейл идиотом не был. И он понимал чудовищную ответственность, которая с этим связана.       Роберт был невиновен. Он не был ни в чём виноват. У него не было к этому абсолютно никакого отношения. Он просто появился в неподходящее время с подходящими чувствами. И он не должен расплачиваться за ошибку Кейла — за ту страшную, слепую ошибку, которую тот совершил, приняв страсть за любовь, а удобство — за судьбу. Вероятно, им стоило бы разорвать это общение прямо сейчас. Пока симпатия не пустила слишком глубокие корни, пока она не переросла в любовь, от которой будет невозможно избавиться без новых шрамов.       Кейл всё ещё любил Альберу. Эта любовь сидела в нём, как осколок стекла, болезненный и неизвлекаемый. И Роберт должен знать правду: они могут быть только знакомыми. Людьми, которые изредка пересекаются взглядами на официальных мероприятиях, обмениваются ничего не значащими поклонами и расходятся по своим, разным мирам. Никаких ужинов. Никаких писем. Никаких ложных надежд.       Но что-то внутри него, тёмное и израненное, яростно протестовало против этой логики. Его сердце — это же самое сердце, которое билось с такой силой при виде Альберу, которое замирало от его прикосновений, — оно билось и сейчас. Его избивали, ломали, бросали на камни. Он вверял его в чужие руки, а они, самые любимые, неизменно причиняли ему невыносимую боль. Ли Су Хёк и Чхве Чон Су.. они научили его любить. Научили быть любимым. Показали, что такое тепло и принадлежность. А потом — разбили его сердце так, что осколки до сих пор режут изнутри. Казалось бы, урок должен быть усвоен.       Не люби. Не доверяй. Не верь.       Но он всё равно отдавал своё израненное сердце. Снова и снова. Оно не желало оставаться брошенным. Не желало окостенеть в этом ледяном, пустом одиночестве. Оно вопило в тишине его души, глухое и отчаянное, как раненый зверь в капкане. Оно хотело, чтобы кто-то пришёл. Кто-то, кто увидит эти осколки, разбросанные в пыли его собственного достоинства, и не отвернётся в ужасе.       Кто-то, кто сядет рядом в этой тишине и без лишних слов начнёт по крупицам собирать его обратно. Не идеально. Со швами, с трещинами, с отсутствующими кусочками, которые уже навсегда потеряны. Но просто.. чтобы оно снова могло биться в чьей-то ладони, не опасаясь быть раздавленным.       Пожалуйста, — шептало что-то глубоко внутри, заглушённое всеми слоями цинизма и боли. Пожалуйста, просто помогите мне.       Это была молитва атеиста. Крик в пустоту того, кто уже давно разучился просить о помощи. Абсурдная, детская надежда в сердце взрослого, который знал цену каждой такой надежде. И в этом желании, в этом ничтожном, внутреннем стоне, заключалась вся его трагедия: он ненавидел свою слабость, презирал свою потребность в любви, и в то же время отчаянно, до дрожи в коленях, жаждал её. Он был заложником собственного ненасытного, вечно голодного сердца, которое, несмотря на все побои и предательства, всё ещё мечтало о чьём-то тёплом прикосновении.       Кейл не мог себе представить такого откровения. Признаться в этой детской, унизительной потребности — было всё равно что раздеться догола посреди площади. Он никогда не позволял себе даже думать об этом. Но сейчас.. почему именно сейчас?       Ему было хуже. Намного, несравненно хуже. Когда умирали Су Хёк и Чон Су, он думал, что достиг дна. Когда его отверг Альберу, он был уверен, что ниже уже некуда. Он выживал. Он собирал себя по частям, замораживал боль, строил новые стены. Он функционировал.       А сейчас? Сейчас, казалось бы, ничего страшного не произошло. Просто закончились несуществующие отношения. Он был в полном порядке. Он дышал, ходил, ел. Жизнь внешне почти не изменилась. Стало немного пусто в расписании, вот и всё. В остальном всё было так же прекрасно: он наконец-то жил жизнью богатого бездельника, как и мечтал когда-то. Иногда выходил в сад поиграть с детьми. Всё.       Но именно эта кажущаяся нормальность и была самой страшной ловушкой. Потому что внутри что-то было не так. Не громко, не кричаще, а тихо и настойчиво, как вода, точащая камень. Тоска. Она охватывала неожиданно, в тишине вечера, когда он сидел с книгой и внезапно не мог вспомнить, зачем он её открыл. Или когда собирался куда-то пойти и замирал на пороге, не понимая, куда и зачем. Мир потерял смысловые ориентиры. Цели, которые он ставил себе раньше (выжить, защитить, добиться, завоевать), исчезли, а новых не появилось.       Он был немного потерянным. Немного рассеянным. Это заметили все вокруг — Рон своим тяжёлым, аналитическим взглядом, дети своей интуитивной чуткостью, даже служанки перешёптывались за его спиной. Заметили все, кроме него самого. Потому что смотреть прямо на эту внутреннюю пустоту было страшнее, чем на любую внешнюю угрозу. Угрозу можно победить. А как победить отсутствие? Как сразиться с тишиной в собственной душе?       И именно сейчас, когда не было громкой трагедии, когда не на кого было направить свой гнев или отчаяние, все его защитные механизмы дали сбой. Не было врага, которого можно уничтожить. Не было задачи, которую нужно выполнить. Была только он и эта разъедающая пустота, в которой эхом отдавалось старое, невысказанное желание — чтобы кто-то пришёл и помог. Чтобы кто-то увидел, что он тонет, хотя на поверхности всё выглядит спокойно.

***

      Роберт тоскливо смотрел на свой письменный стол. Он был завален не письмами, а их призраками — десятками начатых, переписанных и так и не отправленных черновиков. Каждый — попытка пробиться сквозь ледяную стену молчания. Каждый — сгусток всего, что он хотел сказать, но не мог найти нужных слов.       Ровно три месяца. Девяносто два дня. Целая вечность с того момента, как они ходили на первое свидание, и Кейл сбежал от него, оставив лишь пятна крови на камзоле и холодную пустоту в воздухе. За это время Роберт отправил десять писем. Десять аккуратно составленных, полных сдержанной заботы и осторожных вопросов посланий. И на все десять — гробовая тишина в ответ. Ни строчки. Ни знака.       Он сотни раз прокручивал в голове тот день. Каждый миг, каждую фразу. Он был так счастлив и так невероятно придирчив к месту встречи — уютный, но не пафосный салон с видом на зимний сад, тихая музыка, меню, которое он лично согласовывал с поваром, учитывая те немногие предпочтения Кейла, которые успел узнать. Он хотел быть уверенным, что Кейлу всё понравится. И, казалось, нравилось! Они говорили, флиртовали, Кейл улыбался той редкой, настоящей улыбкой.. А потом — словно щелчок и кровь. Столько крови.       Роберт ломал голову. Он не мог вспомнить ни одного момента, когда мог бы настолько облажаться, чтобы хоть как-то обидеть или спровоцировать какую-то негативную реакцию. Не было неловких вопросов, грубых шуток, неуместных прикосновений. Ничего. Только внезапный, стремительный обвал в какую-то внутреннюю пропасть, куда Роберту доступа не было. И Кейл исчез.       Он исчез не только для Роберта. За три месяца Кейл не появился ни на одном светском мероприятии. Он словно растворился в стенах своего особняка или той виллы за городом. И у Роберта не осталось ни единого законного предлога, чтобы подойти и спросить: «Что случилось? Что я сделал не так? Вы живы?».              Эта беспомощность съедала его изнутри. Он метался между чувством вины («я всё испортил») и обидой («почему он даже не дал мне шанса понять?»), а больше всего — тревогой. Потому что тот образ Кейла с пустым взглядом и кровью на лице не давал ему покоя.       Это выглядело как крик о помощи, заглушённый совершенной, ледяной тишиной. И Роберт, с его настоящими чувствами, оказался заперт снаружи, беспомощно стучась в дверь, за которой, возможно, разворачивалась катастрофа, о которой никто не знал. А десять непрочитанных писем на столе были немыми свидетелями его полного бессилия.       Роберт вздохнул, и выдох его был долгим, наполненным горечью. Он представил себе Кейла, сидящего прямо здесь, в этом кресле, не бледного и убегающего, а расслабленного, с едва заметной улыбкой на губах. Они пили бы чай, говорили о пустяках или о чём-то важном — неважно. Роберт начал бы за ним ухаживать по-настоящему: приносил бы любимые книги, укрывал пледом, если бы тому стало прохладно, тихо радовался бы каждому его слову. Они могли бы ходить вместе на концерты, выставки, просто гулять в садах.. Но это были лишь картинки в голове, сладкий мираж.       Его взгляд упал на маленькую бархатную шкатулку, лежащую на столе. Внутри — изящная брошь из бледного лунного камня, обрамлённого тончайшей серебряной проволокой в виде ветки ивы. Он купил её в порыве чувств, увидев в витрине и сразу подумав: «Это ему бы подошло». Но повода подарить нет. Они даже не видятся. Их общение свелось к этим односторонним, неотправленным письмам и мучительным воспоминаниям о том вечере, который закончился кровью и бегством.       Роберт снова вздохнул, на этот раз с досадой, и скомкал в ладони очередной исписанный лист. Очередную попытку спросить: «Как вы себя чувствуете? Не нужно ли вам чего?» Он ни в коем случае не хотел быть навязчивым, превращаться в надоедливую муху. Но и сидеть сложа руки, ничего не делая, было невыносимо. Ведь что, если Кейл сейчас в нём нуждается?       "Нет", — сухо и жёстко ответил ему внутренний голос разума. — "Это невозможно. У вас нет таких отношений. Он не нуждается в тебе. И уж тем более не попросит о помощи".       Конечно, Роберт никогда бы не отказал. Ни в чём. Будь то медицинская помощь, защита от врагов или просто присутствие в тяжёлую ночь. Но когда же они станут достаточно близки, чтобы это было нормально? Чтобы он мог просто прийти, не дожидаясь приглашения? Чтобы его забота не воспринималась как вторжение или, что хуже, как жалость?       Отчаяние гнало его: сесть в карету, примчаться, найти его любой ценой. Но тут же накатывала полная беспомощность. Роберт даже банально не знал, где он находится. По слухам, Кейл не жил в родовом особняке Хенитьюзов на их территории. Его не видели в столице с тех самых пор.       У такого человека, как Кейл, явно было достаточно своей недвижимости — секретных убежищ, загородных вилл, укреплённых поместий. Он мог быть где угодно. Искать его вслепую — значит не только не найти, но и окончательно разрушить те хрупкие намёки на доверие, что между ними были.       Роберт отправлял письма по указанному адресу Леса Тьмы. Признаться, этот адрес с самого начала показался ему более чем странным. Это звучало как строчка из готического романа или шутка с дурным вкусом. Какой псих, в самом деле, стал бы жить в запретной зоне.       И тут же его осенило. Он замер, перо застыло в его руке.       Конечно! Лес Тьмы. Это было именно то место, которое идеально подходило такому человеку, как Кейл. Убежище, окутанное легендами и страхом, запретная, неконтролируемая территория на краю владений Хенитьюзов. Место, куда не сунется ни один любопытный аристократ, куда не долетают сплетни двора. Идеальный бастион для того, кто хочет скрыться от всего мира, включая самого Императора.       Роберт никогда не бывал ни в самом Лесу Тьмы, ни, если уж начистоту, вообще на территории округа Хенитьюз. Это было одно из тех мест, о которых он хорошо знал, но никогда не посещал. Конечно, этот пробел в его образовании следовало бы исправить. Представить себе: свидание не в саду с розами, а на опушке этого мрачного леса. Возможно, у него даже есть там дом — не дворец, а что-то вроде охотничьего домика или старой башни. Роберт мог бы приехать туда, конечно же, только если Кейл даст своё явное, недвусмысленное добро. Мысль была одновременно пугающей и волнующей.       Он вздохнул, но на этот раз в его вздохе было меньше безысходности, а больше решимости. Ему нужны были ответы — ясные, чёткие. Если Кейл надеялся, что, замкнувшись в своём убежище и отвечая молчанием, он заставит Роберта отступить, то он его сильно недооценивал.       Роберт слишком долго лелеял эти чувства в тайне, наблюдая за ним издалека, смиряясь с тем, что тот принадлежит другому. Теперь, когда между ними пролетела искра, когда они говорили, флиртовали, когда Роберт видел его уязвимость — он ни за что не отступит. Не из упрямства, а потому, что впервые за долгое время в его жизни появилась настоящая, живая цель, а не тихое существование в тени брата. Он примет прямой, уверенный отказ — но он не примет тишину. Тишина — это не ответ, это просто ещё одна стена. А Роберт был готов стучаться в эту стену до тех пор, пока либо она не рухнет, либо ему самому не скажут в лицо: «Уходи».       Роберт продумал свой план до мелочей, и теперь в его глазах горел огонь авантюриста, смешанный с трепетом влюблённого. Он позвал слугу и отдал чёткие распоряжения собираться в дорогу, пока сам принялся за свой туалет. Одеваться следовало тщательно — это не был обычный визит. Он выбрал светлый, элегантный костюм, сшитый по фигуре, подчёркивавший его тело, но не выглядящий вычурно.       Сверху накинул бежевый плащ из тонкой шерсти, который должен был защитить от возможного прохладного ветра у леса. Стоя перед зеркалом, пока слуги возились с пуговицами и складками, Роберт придирчиво изучал своё отражение. "Достаточно ли это сногсшибательно? Не слишком ли просто?"       Он надеялся, что выглядит привлекательно, но не как старающийся щёголь, а как человек, который заботится о впечатлении.       Спустившись вниз под провожающие взгляды остальной прислуги, он сел в карету и отдал первый приказ кучеру: "В «Небесный бутон», лучший цветочный бутик". Оттуда они отправятся к кругу телепортации. Мысленно он уже представлял себе лицо Кейла — удивлённое, а может быть, даже тронутое таким внезапным визитом. Роберт искренне, до дрожи в коленях, надеялся на лучшее.       В бутике он потратил немало времени, выбирая. В итоге ему составили потрясающий, но не безвкусно пышный букет: белые лилии, похожие на восковые скульптуры, были разбавлены нежными веточками лаванды, эвкалипта и чем-то, что продавец назвал «призрачным папоротником». Вся эта композиция была обёрнута в грубоватую, но изящную бумагу цвета старого пергамента. Цветы пахли холодно, торжественно и немного печально — вполне в духе того, к кому он ехал.       Затем была короткая остановка в кондитерской, где он приобрёл коробку изысканных шоколадных конфет с марципаном и вишнёвым ликёром, и в винном погребке, где выбрал бутылку выдержанного, но не слишком тяжёлого красного вина. На секунду его охватило сожаление, что он не подумал об этом раньше и не взял что-то из королевских запасов, но тут же отогнал мысль: показная роскошь могла бы быть воспринята неверно.       С добычей он вернулся в карету, и они двинулись к магическому транспортному узлу. Там, под присмотром нескольких сосредоточенных магов, карета вписалась в огромный круг, испещрённый рунами. Мир на мгновение сжался, завертелся и щёлкнул.       Когда ощущение движения прекратилось, Роберт выглянул в окно. Они были на границе округа Хенитьюз. Пейзаж за окном сменился: вместо ухоженных парков столицы — более дикие, холмистые земли, тёмные хвойные леса на горизонте и какое-то особое, давящее спокойствие в воздухе. Без лишних слов кучер направил лошадей по дороге, ведущей к той самой зловещей черте на карте — Лесу Тьмы.       Сердце Роберта забилось чаще. Авантюра началась по-настоящему. Он держал на коленях букет и коробку с конфетами, поглаживая пальцами гладкое стекло бутылки с вином, и смотрел вперёд, туда, где деревья смыкались в непроглядную, тёмную стену. Надежда и тревога боролись в нём, но отступать он уже не мог.       Дорога вилась дальше, минуя самую мрачную опушку. Вопреки ожиданиям, за темным началом открывалась совсем иная картина. Земли Хенитьюзов поражали ухоженностью и почти неестественной, сдержанной красотой. Дороги были ровными и чистыми, поля аккуратно разделены живыми изгородями, а вдалеке виднелись аккуратные, крепкие фермы и мастерские с дымящимися трубами.       Ни для кого не было секретом, что Хенитьюзы были самыми богатыми на двух континентах, но их богатство выражалось не в вычурных дворцах на каждом углу, а в этой безупречной, работающей инфраструктуре, в ощущении порядка и безопасности.       Это была самая безопасная территория, и парадокс заключался в том, что охраняли её от угрозы самого Леса Тьмы, который теперь остался позади, как тёмный страж на границе. Торговцы спешили сюда не только из-за выгоды, но и потому, что здесь их караваны и кошельки были под надёжной защитой. Роберт наблюдал за этой жизнью из окна кареты, и его охватывало сложное чувство. Он видел наследие и власть человека, которого искал. Видел мир, который тот помогал создавать и защищать.       Вскоре карета плавно остановилась. Роберт отвёл взгляд от лежащих рядом подарков — букета, конфет, вина — и выглянул в окно. Перед ними была деревня Харрис: не жалкое скопление хижин, а уютное, оживлённое поселение с крепкими каменными домами и небольшим постоялым двором. Всё дышало достатком и спокойствием.       Он надеялся, что здесь ему ответят. Что кто-нибудь из местных знает, где искать особняк или убежище Кейла. И что сегодня, после всех этих недель неопределённости, он наконец сможет увидеть его. Не на официальном приёме, не за чашкой чая под присмотром слуг, а лицом к лицу. Чтобы либо получить свой шанс, либо услышать тот самый прямой отказ и попытаться с ним жить дальше.       Сердце его учащённо забилось, когда слуга открыл дверцу кареты. Прохладный, чистый воздух округа Хенитьюз ворвался внутрь, пахнущий хвоей, дымком и свежескошенной травой.       Роберт вышел из кареты, ощущая на себе любопытные взгляды. Его слуга, ловко подобрав все подарки, встал позади. Деревня Харрис, несмотря на соседство с Лесом Тьмы, оказалась поразительно светлой и уютной. По мощёной улице с визгом носились дети, взрослые занимались привычными делами — кто-то чинил забор, кто-то разгружал телегу, женщины у колодца о чём-то оживлённо беседовали. В воздухе витали запахи свежего хлеба и дыма. Это была картина идиллии, которая резко контрастировала с мрачным названием близлежащего леса.       Роберт со слугой направились к группе мужчин, что что-то обсуждали у кузницы. Он выбрал того, кто показался ему наиболее осведомлённым — высокого блондина с короткой стрижкой и внимательными, холодноватыми глазами.       — Простите, что перебиваю, — начал Роберт с самой вежливой, открытой улыбкой, какую только мог изобразить. — Вы не знаете, где находится дом Кейла Хенитьюза?       Мужчина медленно обернулся и просто стал его разглядывать. Его взгляд был не грубым, но оценивающим, проницательным, будто он сканировал Роберта на предмет скрытых угроз или дурных намерений. Тишина затянулась, стала неловкой, почти давящей. Роберт старался не ёрзать и не отводить глаз, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Этот человек явно был не простым крестьянином.       — Добрый день, — наконец произнёс блондин, и его голос был низким, ровным, без тени подобострастия. — Господин Кейл-ним обычно не живёт здесь. Но сейчас он находится с главой деревни. — Он сделал небольшую паузу, его взгляд скользнул по слуге с подарками и вернулся к лицу Роберта. От него по-прежнему веяло скрытой, но отчётливой опасностью, как от прирученного, но никогда не теряющего бдительности хищника. — Я проведу вас, если желаете.       — Буду очень признателен, — поспешно ответил Роберт, испытывая огромное облегчение от того, что можно уйти из этой напряжённой атмосферы.       Человек лишь коротко хмыкнул — звук, лишённый юмора, — развернулся и, не проверяя, идут ли за ним, направился вглубь деревни. Его походка была бесшумной и уверенной. Роберт с слугой поспешили следом, пробираясь мимо домов к центру поселения, где, судя по всему, и находилось жилище главы. Мысли в голове Роберта метались:       "Он здесь. Он прямо здесь, в этой деревне. Сейчас я его увижу".       Но вместе с волнением росла и тревога. Проводник, атмосфера, сама эта отлаженная, слишком спокойная деревня на краю тьмы — всё говорило о том, что он вторгся в хорошо охраняемое, замкнутое пространство. И исход этой встречи зависел не только от Кейла.       Роберт тяжело вздохнул, следуя за проводником за угол большого, крепкого дома. И тут он его увидел.       В беседке, укрытой от ветра, за массивным деревянным столом сидел крупный, могучий мужчина с седыми, как снег на крышах, волосами и бородой. Рядом с ним лежала трость, больше похожая на походный посох. А напротив него, боком, почти спиной к подошедшим, сидел Кейл.       Сердце Роберта забилось так часто и громко, что, казалось, его слышно даже в тишине двора. Кейл был одет не в свой обычный строгий мундир или элегантные придворные одежды, а во что-то простое, домашнее. Это была тёмная, свободная рубашка из мягкой ткани, расстёгнутая на спине.       От плеча к плечу, сквозь прорези в ткани, тянулись тонкие серебряные цепочки, которые сверкали в холодном свете, отражая снег. Вокруг лежал белый, искрящийся снег, и этот контраст — тёмная ткань, свет кожи, блеск металла и ослепительная белизна — был поразительно гармоничен и красив. Роберт сглотнул, чувствуя, как жар разливается по его щекам.       "Как им не холодно?" — мелькнула бессвязная мысль. Но их позы были расслабленными, будто они наслаждались этой зимней стужей.       Волосы Кейла были заплетены сзади в низкий, небрежный хвост, скреплённый простой ленточкой. И на этой ленточке, словно драгоценная брошь, красовалась бумажная снежинка, вырезанная явно детской, нетвёрдой рукой, кривая и трогательная. Роберт невольно поднял брови, и его взгляд тут же нашёл источник этого подарка: дети Кейла — Он, Раон и Хонг — вовсю играли неподалёку, лепили снеговика и обстреливали друг друга снежками.       Их приближение заметили. Светловолосый проводник остановился на почтительном расстоянии и поклонился.       — Добрый день, Господин Кейл-ним, глава-ним. Здесь спрашивали о вас, поэтому я привёл его к вам, Господин Кейл.       Кейл медленно повернул голову. Его взгляд сначала упал на проводника, потом перешёл на Роберта. В его глазах, красно-карих и пронзительных даже на расстоянии, не было ни удивления, ни гнева, ни радости. Была лишь привычная, глубокая усталость и что-то ещё, чего Роберт не мог прочитать. Роберт, поймав этот взгляд, попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой.       Проводник, ничуть не смутившись, тут же добавил, и его голос прозвучал совершенно нейтрально, но от этого ещё более угрожающе:       — Если это было нежелательно, то я могу выпроводить их.       Роберт вздрогнул. Слова повисли в морозном воздухе как прямое предложение о насильственном удалении. Он замер, глядя на Кейла, чувствуя, как подарки в руках слуги вдруг стали нелепыми и ненужными. Всё теперь зависело от одного слова, одного кивка. От того, захочет ли Кейл видеть его здесь.       Кейл снова перевёл взгляд на светловолосого мужчину, и в его глазах читалось лёгкое утомление, но не раздражение.       — Спасибо, что потратили своё время. Вы можете быть свободны, — сказал он ровным тоном.       Затем он взглянул на седовласого главу деревни. Тот, не проронив ни слова, понимающе кивнул, поднялся с лавки с лёгким скрипом суставов, накинул на могучие плечи массивную, потрёпанную меховую накидку и, поклонившись Кейлу, молча удалился, бросив на Роберта прощальный, оценивающий взгляд.       Кейл жестом — небрежным, но неотрицающим — пригласил Роберта войти под сень беседки. Роберт, чувствуя себя неловко, как школьник, переступил порог. Внутри оказалось на удивление тепло — видимо, работала какая-то магия или просто был хорошо продуманный очаг. Снег на его изящных ботинках мгновенно растаял, оставив влажные следы на деревянном полу. Он смущённо потоптался на месте, затем, поймав кивок Кейла, присел на то место, где только что сидел глава деревни.       От волнения и резкого перепада температуры ему стало жарко. Роберт снял свой элегантный плащ, но под ним он всё равно чувствовал, как вспотел. Температура в беседке была идеальной — золотой серединой между зимней стужей снаружи и духотой перетопленной комнаты. Слуга Роберта молча вошёл следом и застыл в тени у входа, держа в руках букет, коробку конфет и вино.       — Что Вас сюда привело, Ваше Высочество? — спросил Кейл. Его голос был абсолютно нейтральным, лишённым как прежней игривости, так и явной неприязни. Он сделал небольшой глоток чая из своей простой глиняной кружки, и его взгляд скользнул по Роберту, будто оценивая его состояние, его одежду, само его присутствие здесь, в этом месте, где принца быть не должно.       Роберт почувствовал, как под этим взглядом его уверенность тает быстрее, чем снег на его ботинках. Все тщательно продуманные слова, все оправдания застряли у него в горле. Он сидел напротив Кейла, одетого в простую рубашку с детской снежинкой в волосах, в этом удивительно тёплом пространстве посреди зимы, и понимал, что никакие придворные уловки здесь не сработают. Оставалась только правда. Как бы нелепо она ни звучала.       — Я.. кхм.. — Роберт неловко посмотрел на своего слугу. Тот, будто читая мысли, молча поставил подарки на край стола рядом с Кейлом — букет, конфеты, вино — и с бесшумным, почтительным поклоном удалился, растворившись так же незаметно, как и появился. Оставив их наедине в этом тёплом пространстве, где за окном искрился снег и смеялись дети.       Роберт снова посмотрел на Кейла, собираясь с духом. За этой тщательно выстроенной стеной нейтралитета он видел усталость, может быть, даже растерянность. Это придавало ему смелости.       — Я хотел сказать, что.. переживал о Вас, — начал он медленно, тщательно подбирая слова, как бы боясь спугнуть хрупкое равновесие. — Всё произошло так внезапно тогда. И я.. я переживал о том, что возможно, невольно обидел Вас или сделал что-то не так. Я хотел бы извиниться, если это так.       Он сделал паузу, вбирая воздух, и продолжил, уже чуть увереннее, хотя его пальцы нервно теребили край рубашки.       — И я не совсем понимаю.. почему Вы решили прекратить нашу переписку. Я ждал ответа. Я надеялся.. — голос его на мгновение дрогнул, но он взял себя в руки. — Я думал, что между нами возникло что-то.. понимание. И его внезапное отсутствие меня тревожит. Я не хочу быть навязчивым, поверьте. Но я также не хочу отступать, не зная причин.       Роберт говорил, и слова лились из него потоком — все те сомнения, надежды и опасения, что копились неделями. Он пытался звучать уверенно, по-взрослому, но в его тоне сквозила та самая юношеская прямота и незащищённость, которую он так тщательно скрывал при дворе.       Кейл слушал, не перебивая. Он смотрел прямо на него, но в то же время его взгляд был будто расфокусирован, устремлён куда-то вглубь, сквозь Роберта. Да, Роберт не заслуживал такого отношения. Он был искренен, открыт, уязвим. И Кейл это чувствовал. Но внутри него бушевала буря противоречий.       Он чувствовал — не мог не чувствовать — эту глухую, ноющую боль, эту тягу к Альберу. Старую привычку, старую рану, которая, казалось, стала частью его самого. Он ненавидел себя за это, но отрицать это было бесполезно.       И в то же время.. ему была симпатична эта упрямая настойчивость Роберта. Его неловкая забота, его попытки понять. В его присутствии не было той токсичной, всёпоглощающей игры, что была с Альберу. Было что-то спокойное, тёплое, потенциально безопасное. И это пугало по-своему, потому что было новым.       Это всё было странно, запутанно, болезненно. Кейл не знал, как назвать этот клубок чувств. Это не была чистая любовь или чистая ненависть. Это было что-то вроде попытки выбраться из трясины на зыбкую, неизведанную почву, когда ноги ещё вязнут в старой грязи, а глаза уже ищут точку опоры впереди. И он стоял на распутье, глядя на человека, который предлагал руку, и не зная, имеет ли он право её взять, не отравив своим собственным ядом.       Да, это ощущение было знакомо. Похоже на то, что он чувствовал раньше, когда Альберу слушал его, решая какую-нибудь сложную проблему армии или двора. Тогда он ловил себя на мысли: «Вот он, человек, который видит суть, который способен взять на себя груз, который не даст упасть». Возникало это жгучее, почти опьяняющее чувство защищённости, будто за его спиной — неприступная скала. Чувство, которое было и наркотиком, и иллюзией. Теперь этого не было. Или, точнее, не было того источника.       Теперь Кейл чувствовал себя обнажённым, уязвимым, будто с него содрали кожу. Каждое неосторожное слово, каждый взгляд могли причинить боль. И он отчаянно хотел перестать это чувствовать. Хотел вернуть себе ту броню, ту холодную, непробиваемую уверенность, с которой он шёл по жизни до.. до всего этого.       Но как? Он пытался делать всё, как раньше: погружался в работу, составлял бесконечные планы, прокручивал записи до изнеможения. Ничего не помогало. Всё время хотелось одного — закутаться в тёплое, тяжёлое одеяло и спрятаться от мира. Даже физически: в помещении было тепло, а его трясло мелкой дрожью, будто от внутреннего холода.       Он дошёл до того, что пришёл к Гашину за какими-нибудь «успокаивающими» сборами. Не для сна — сон был бегством, но он хотел просто.. перестать чувствовать. Он был настолько отчаян, что в глубине души даже рассматривал идею «удушения» — не в смысле самоуничтожения, а именно в медицинских целях: временного, контролируемого лишения сознания, чтобы дать перегруженному разуму передышку. Всё это было до жути странно, ненормально и пугающе.       И в уставший мозг прокралась ещё одна, столь же пугающая мысль: он даже не против был бы забыться в объятиях другого мужчины. Не из страсти или нежности, а как способ выключиться. Заглушить внутренний шум физическим ощущением, чужим теплом, которое на время заменило бы то, что он потерял.       И его взгляд, сам того не желая, оценивающе скользнул по Роберту. Да, он обдумывал вариант того, что мог бы его использовать именно так. Взять эту искреннюю заботу, эту готовность быть рядом, и обратить её в своё личное обезболивающее. Быть жестоким, циничным и практичным, как он научился.              Но тут же, как ледяная волна, накатила новая порция тревоги и острого, режущего стыда. Роберт смотрел на него сейчас не с жаждой обладания или скрытым расчётом, а с открытой, незащищённой надеждой и искренним беспокойством. Использовать этого человека, который, кажется, был одним из немногих, кто видел в нём не только генерала.. это было бы низко. Даже для него.       Это превратило бы его в того, кем, как он боялся, уже стал: в пустую, эгоистичную оболочку, способную лишь причинять боль другим, потому что самому слишком больно.       Кейл закрыл глаза на секунду, чувствуя, как внутренняя битва разрывает его на части. С одной стороны — отчаянная потребность в любом якоре, в любом способе заглушить агонию. С другой — остатки чего-то, что он когда-то считал своей честью, и жгучее понимание, что Роберт заслуживает большего, чем стать просто пластырем на его ранах.       Роберт уже некоторое время молчал, давая Кейлу пространство для раздумий. Ему было невероятно тяжело высказать всё, что он чувствовал, но он верил, что это необходимо для чего-то настоящего, для тех самых здоровых, доверительных отношений, о которых он мечтал.       Он был готов дать Кейлу любое пространство — время, тишину, расстояние. Он видел, как тому тяжело, и это понимание отзывалось в нём собственной болью. Но он также отдавал себе отчёт в жестокой истине: он никогда не сможет понять Кейла до конца. Он не может встать на его место, прошагать его путь, пережить его потери и предательства. Он может только слушать, наблюдать и пытаться не навредить своими действиями. Чувства были хрупкой, сложной вещью, и с ними нужно было обращаться бережно, как с редким, ядовитым цветком.              Нервозность заставила его потереть ладони, которые покрылись холодным, липким потом. Тишина в беседке стала почти осязаемой, нарушаемой лишь далёким смехом детей.       И тут к беседке подошёл Рон. Его появление было бесшумным, как всегда, но ощутимым — будто атмосферное давление в пространстве вдруг изменилось. Дворецкий бегло, но пронзительно окинул взглядом обстановку. Его острый взгляд, похожий на взгляд хищной птицы, на мгновение задержался на Роберте, оценивая, сканируя на предмет угрозы.       Затем он перевёл его на своего хозяина, застывшего в задумчивости. В руках у Рона был поднос с дымящимся новым чайником и ещё одной чистой чашкой — явный намёк на то, что визит может затянуться, и гостю следует предложить угощение.       Рон пришёл сюда неслучайно. Гашин тут же сообщил ему о посетителе и описал его. Услышав описание, Рон напрягся, ожидая увидеть Альберу — единственного человека, который подходил под описание из знакомых. Но вместо этого перед ним сидел второй принц, Роберт, с букетом лилий и потерянным выражением лица.       Рон нахмурился, его обычно невозмутимое лицо исказила лёгкая, но отчётливая складка недоумения и настороженности. Что-то здесь было не так. Картина не складывалась. Почему Роберт? Что могло связывать его с хозяином настолько, чтобы тот позволил ему ворваться к себе домой?       И что самое главное — почему Кейл выглядел не разгневанным, а.. растерянным? Разбитым? Рон не мог понять, что именно происходит, но его внутренние детекторы угрозы, настроенные на малейшие изменения в состоянии его хозяина, тревожно завывали. Он молча поставил поднос на стол, его движения были безупречно точными, но в каждом жесте читалась готовность в любой момент встать между этим принцем и Кейлом, если потребуется.       Кейл словно вынырнул из глубоких, тёмных вод своих мыслей. Он моргнул, увидел Рона, наливающего чай, и кивнул ему коротким, почти незаметным движением — знак благодарности и разрешения удалиться. Когда дворецкий бесшумно скрылся, оставив между ними струйку пара от свежего чая, Кейл почувствовал, как последние остатки сил покидают его. Но решимость, холодная и беспощадная, уже сформировалась внутри.       — Прошу прощения за своё недостойное поведение, — начал он, и его голос звучал глухо, но чётко. Он смотрел не на Роберта, а на кружку в своих руках. — Мне следовало объяснить всё с самого начала. И не.. не питать вас ложными надеждами.       Он делал это. Делал то, что должен был сделать. Отвергнуть его — чисто, ясно, без двусмысленностей. Тогда Роберт уйдёт. Навсегда. Не будет больше этих писем с аккуратным почерком, которые он, проклиная себя, перечитывал по несколько раз, заучивая наизусть. Не будет этого странного, тихого комфорта, возникающего в его присутствии. Не будет этих новых встреч, которые могли бы стать чем-то большим, но которые он, Кейл, неизбежно отравил бы своим ядом, своей неспособностью отпустить прошлое, своим желанием использовать живого человека как болеутоляющее.       Мысль была мучительной, режущей. Но она казалась единственно правильной. Единственно честной по отношению к человеку, который смотрел на него сейчас с такой открытой, уязвимой надеждой.       — Давайте больше не будем видеться, — выпалил он, поднимая наконец взгляд.       И увидел, как глаза Роберта — тёплые, искренние, полные нежной заботы — расширились от шока. В них вспыхнуло чистое, немое неверие, словно он только что услышал что-то на абсолютно незнакомом языке. Это был не гнев, не обида — сначала было просто отрицание самой возможности этих слов. Роберт замер, его губы слегка приоткрылись, но звука не последовало. Воздух в тёплой беседке вдруг стал леденящим.