Не трофей, не любимый.

      Роберт шокированно смотрел на Кейла, который, произнеся приговор, снова опустил глаза и сделал глоток чая, будто только что обсудил погоду. В ушах у Роберта зазвенело, мир поплыл, и ему показалось, что он оглох, что ослышался, что это чёртово воображение подкидывает самые худшие кошмары.       Это не могло быть правдой. Но какая-то глубоко запрятанная, рациональная часть его души шептала: «А чего ты ждал? Ты же знал, что это возможно». И от этого осознания было ещё больнее — потому что знать, что есть возможность и услышать её вслух были двумя разными вселенными.       Он почувствовал, как подкашиваются ноги, будто он физически падает, хотя сидел на месте. Из его груди вырвался нервный, сдавленный смешок, звук полного отчаяния и непонимания.       — К-как это..? Это же.. — он заикался, хватая ртом воздух. — Вы просто хотите вести только переписку? Или.. или моё присутствие оказалось для Вас слишком обременительным? — Он цеплялся за соломинки, его ум лихорадочно искал любую лазейку, любое иное толкование этих страшных слов. — Может, Вы боитесь потратить моё время?       Он смотрел на Кейла с такой натянутой, болезненной надеждой, что это было почти невыносимо видеть. Его глаза умоляли: «Скажи, что это не так. Скажи, что я неправильно понял».       — Кейл, это не проблема! — его голос сорвался, стал громче, почти паническим. — Я готов ждать Вас. Столько, сколько понадобится! Месяц, год, десять лет — это ничуть меня не беспокоит. Я могу просто.. быть рядом.       Он тараторил, слова вылетали пулемётной очередью, полные отчаяния и детской веры в то, что если достаточно сильно попросить, достаточно всё объяснить, то ужасное решение можно отменить. Он не видел, как за его спиной, в тени дома, замерла неподвижная фигура Рона, который слышал каждое слово. И чьё лицо, обычно каменное, исказилось на мгновение чем-то, что было похоже на жалость, смешанную с новой, ещё более глубокой настороженностью.       — Роберт.       Одно слово, произнесённое тихо, но с такой железной интонацией, что оно перерезало поток отчаянных мольб, как нож. Роберт замолк, застыв с полуоткрытым ртом.       — Я не хочу втягивать Вас в то, что у меня сейчас происходит, — начал Кейл, и его голос, впервые за весь разговор, приобрёл не холодную ровность, а глухую, сдерживаемую хрипотцу. — Знаете что? Да. У меня были отношения с Его Величеством Императором. Но он меня даже не любил и выбрал другую. Я ошибся. И теперь.. теперь во мне сидит мелочное, гадкое желание сделать ему так же больно, как он сделал мне. А Вы.. Вы лишь подвернулись в этот момент моей слабости. Я принял Вашу заботу, потому что Вы меня утешали. Я даже думал, что смогу отомстить с Вашей помощью. Показать ему, что мне не больно, что я нашёл кого-то нового, лучше. Но я не хочу этого делать.       Он сделал паузу, сжав кулаки так, что костяшки побелели, но его голос оставался ровным, почти клиническим, будто он читал доклад о собственной душевной ампутации.       — Я не хочу впутывать в это Вас. Вы не должны страдать из-за меня. Вы не заслуживаете быть орудием в моей жалкой мести или.. пластырем на моих ранах.       Тон его смягчился, стал тише, но от этого только пронзительнее.       — Прошу.. если Вы не уйдёте сейчас, я.. я не смогу отпустить тебя позже. — В этом «тебя», сорвавшемся почти случайно, была вся боль и нежность, которые он пытался задавить. Он посмотрел прямо на Роберта, и в его глазах, наконец, вспыхнула та самая боль, которую он так тщательно прятал. — Я знаю, что Вы хотите перевести наши отношения в романтику. Но.. — он замолк, губы его дрогнули, и он потянулся к чашке, чтобы занять руки, — я всё ещё люблю Альберу. Не отрицаю, что чувствую к Вам симпатию. Вы.. Вы тёплый. Вы искренний. Но..       Он снова замолчал, долго смотрел на чай в своей кружке, будто там были ответы.       — Но я думаю, что сделаю Вам больно. Нечаянно. Своими призраками, своей неуверенностью, тем, что моё сердце до сих пор разбито о другого. Я не хочу этого. — Он поднял глаза, и в них была бесконечная, усталая горечь. — Найдите себе кого-нибудь получше. И наслаждайтесь жизнью.       Он произнёс это не как пожелание, а как констатацию факта, как приговор самому себе. И в этой тишине, после его слов, стояла не просто неловкость, а огромная, тяжёлая правда, которую уже нельзя было игнорировать. Он предлагал Роберту свободу, вырывая её из своих собственных рук, понимая, что, возможно, это последний раз, когда они так близко видят друг друга.       Роберт молча смотрел на Кейла. Минута тянулась как вечность. Потом он медленно поднялся с места. Кейл почувствовал, как в его груди, прямо под рёбрами, вонзилась тупая, глухая боль.       И чего он ожидал? Он сам попросил его уйти. Он сам всё разрушил. Но почему-то это знание не делало укол в сердце менее острым.       Но Роберт не ушёл.       Вместо этого он сделал шаг вперёд, пересел на лавку прямо рядом с Кейлом и, прежде чем тот успел среагировать, обнял его. Крепко, но нежно, притянув к себе. Кейл от неожиданности тихо ойкнул и почти машинально поставил чашку на стол, чтобы не расплескать. Руки Роберта замкнулись вокруг него, не позволяя отстраниться, но и не сжимая слишком сильно. Это был не захват, а укрытие.       — Кейл.. — начал Роберт, и его голос, прозвучавший прямо у уха, был тихим, но твёрдым. — Я.. я понимаю, о чём Вы говорите. Ваши слова несомненно причиняют мне боль. Но я рад, что Вы признались мне во всём этом.       Он говорил медленно, явно тщательно подбирая каждое слово, взвешивая его, боясь сорваться или сказать что-то не то.       — Я думаю.. то, что Вы чувствуете — это нормально. И мне очень, очень жаль, что мой брат поступил с Вами так. Но, признаться.. я подозревал, что у вас были.. такого рода отношения. И когда он женился на Оливии.. я был рад. — Он сделал паузу, давая этим словам осесть. — Я понимаю, как это эгоистично звучит — но это дало мне надежду. Надежду на то, что у меня.. наконец-то есть шанс.       Он говорил размеренно, честно, без пафоса. Его слова не были попыткой обесценить боль Кейла. Они были просто.. констатацией его собственных, долго скрываемых чувств. И пока он говорил, что-то странное начало происходить с Кейлом. Напряжение, которое сковывало его плечи и спину все эти недели, начало медленно, по капле, уходить.       Его тело, против его воли, начало расслабляться в этих тёплых, надёжных объятиях. Вес головы сам собой опустился на плечо Роберта. Это было физическое истощение и невольный ответ на предложенное утешение, которое, впервые за долгое время, не требовало ничего взамен, кроме возможности его дарить.       Они сидели так некоторое время в тишине, нарушаемой лишь мерным, успокаивающим движением руки Роберта, который медленно поглаживал его плечо и спину кончиками пальцев. Не было места страсти, которая всегда так или иначе неизбежно преследовала такие моменты романтики с Альберу — только нежная ненавязчивая забота.       — Я надеюсь, что в следующий раз ты расскажешь мне о том, что думаешь, прежде чем поступать так, — мягко произнёс Роберт, и его губы коснулись макушки Кейла в лёгком, почти невесомом поцелуе. — Я очень хочу узнать тебя получше.       Он сделал паузу, давая словам осесть.       — Вы правы в том, что я хочу романтических отношений с Вами. Но.. — он отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом, и в его глазах светилось теплое, спокойное понимание, — для начала мне хочется знать Ваш любимый чай. Ваши привычки. Еду, которую Вы предпочитаете. Сколько вы спите (и достаточно ли). Как Вы будете реагировать на мои подарки — вот такие, — он кивнул в сторону забытых на столе лилий и конфет. — Мне правда очень хочется сделать всё это прямо сейчас, завалить Вас вниманием. Но давайте не будем спешить, ладно? Давайте просто.. узнаем друг друга.       Кейл немного отстранился, чтобы лучше видеть его лицо и залюбовался. Улыбка Роберта была мягкой, лишённой той хищной, самоуверенной искры, что всегда была в улыбках Альберу. Она была наполнена чем-то другим — нежностью, искренним интересом и терпением. В ней не было требования.       — Давайте теперь говорить, — продолжил Роберт, его голос был тихим, но твёрдым. — Если Вы почувствуете себя некомфортно — не молчите об этом. Я хочу решать проблемы, а не пускать их на самотёк, пока они не вырастут в стену между нами. Я открыт к разговору в любое время. Днём, ночью, через письмо или через шар связи. Всегда.       Он осторожно, почти робко, заправил выбившуюся прядь волос Кейла за ухо, его прикосновение было бережным.       — Я не знаю, как поступал с Вами мой брат. И, честно говоря, сейчас это не имеет значения. Я хочу, чтобы рядом со мной Вы чувствовали безопасность и, когда будете готовы, — счастье. Но я так же хочу разделить вместе с Вами слезы и грусть. — Он посмотрел прямо в его глаза, и в его взгляде не было ни капли лжи или преувеличения. — Я не посмею давить на Вас, требовать или торопить. Но Вы всегда, в любой момент, можете положиться на меня. Даже если это будет просто сидеть молча рядом. Это — моё обещание.       Кейл молча смотрел на Роберта, и внутри него бушевала буря , которую он не мог выразить словами. Его ум, проклятый даром идеальной памяти и сравнений, работал против него. Каждое доброе слово, каждый мягкий жест Роберта невольно накладывался на воспоминания об Альберу.       Тот тоже бывал нежен. Тоже говорил правильные слова. Тоже казался.. безопасным. И от каждого такого сравнения по спине Кейла пробегал ледяной озноб стыда и острой, свежей боли. Как он мог? Как он смел сравнивать этого искреннего, терпеливого человека с тем, кто его сломал?       Роберт был слишком прекрасен. Он был похож — той же кровью, той же породой, тем же миром, из которого они оба вышли. И в то же время он был полной противоположностью — в своей открытости, в отсутствии игры, в готовности давать, не требуя немедленной платы.       Кейлу было страшно. До дрожи, до тошноты. Страшно снова поверить. Страшно протянуть руку и вновь ощутить, как кости хрустят под железной хваткой предательства.       "Но что я могу поделать?" — отчаянно думал он. Как назло, именно такие мужчины всегда ему попадаются. Сильные, сложные, способные как вознести, так и уничтожить. И он ничего не мог с этим поделать. Кроме как принять. Кроме как позволить себе снова упасть.       Он не мог не любить. Любовь к Альберу, хоть и отравленная, все ещё жила в нём тлеющим углём, который больно жёг изнутри. И отпускать её было невыносимо тяжело. Это было всё равно что отрезать часть себя — ту часть, что верила, надеялась, была счастлива. Уйти от того, что казалось любовью всей его жизни, даже после такого удара, было похоже на предательство самого себя.       Обжечься снова было страшно. Но тут же возникал циничный, измученный вопрос: А что, собственно, он теряет, кроме возможности получить новые раны? Его жизнь и так была собрана из шрамов. Ещё один, ещё два.. Разве это так важно? Он ненавидел боль. Но он всегда, всегда лез на рожон, подставлялся под удары, чтобы защитить то, что ему было дорого. Детей. Семью. Альберу..       И тут мысль, острая и беспощадная, вонзилась в самое сердце: А сколько раз ты делал это ради себя? Ради собственного счастья?       Ответ пришёл мгновенно, леденящий и окончательный: Никогда.       Он ни разу в жизни не сделал ничего именно для своего счастья. Потому что глубоко внутри, в том самом месте, откуда бралась его безумная храбрость и готовность к самопожертвованию, жило твёрдое, неоспоримое убеждение: он этого не заслуживает.       И теперь, глядя в честные, полные надежды глаза Роберта, который предлагал ему что-то медленное, тёплое и безопасное, Кейл понимал, что самый страшный выбор заключается не в том, рискнуть ли снова. А в том, сможет ли он впервые в жизни поверить, что заслуживает этого риска. Заслуживает не боли, а возможного счастья. И это было страшнее любой битвы.       — Нам не нужно стараться сделать всё обязательно хорошо с первого раза, — сказал Роберт, и его улыбка была не требовательной, а.. разрешающей. — Я прекрасно понимаю этот нюанс. Сейчас вы так или иначе будете видеть во мне моего брата. Это.. будет, несомненно, больно осознавать. Но я могу с этим справиться. Если это будет означать, что мы вместе будем работать над тем, чтобы однажды — через месяц, год, десять лет — вы смотрели на меня и видели только меня. Роберта.       Он говорил это с такой спокойной, почти что научной ясностью, как будто обсуждал не эмоциональную минную ловушку, а просто факт, который нужно принять и обойти. Сложно было представить, что могло бы напугать его по-настоящему. Он был человеком, который сначала думал, а потом делал, обдумывая каждый шаг.       Но с Кейлом.. с Кейлом хотелось бросить всю эту осторожность к чертям. Хотелось осыпать его подарками, узнать о нём абсолютно всё — каждую любимую книгу, каждый детский страх, каждый шрам. Баловать, опекать, заботиться до бесконечности. Этот образ — отстранённого, сильного, таинственного и раненого человека — уже давно жил в его сердце, бережно сохранённый, как самая драгоценная картина.       И что удивительно, Роберт не боялся разочароваться. Наоборот, в каком-то смысле он даже надеялся, что Кейл окажется не совсем таким, каким он его себе нарисовал. Что он будет капризным по утрам, или ненавидеть определённый сорт сыра, или смеяться над глупыми шутками.       Это будет значить, что Кейл — настоящий. Живой, сложный, не идеальный человек, а просто человек. И Роберт будет безмерно рад стереть тот старый, далёкий образ и рисовать новый — день за днём, деталь за деталью. Новый образ, который будет настоящим, который будет принадлежать им обоим и который он сохранит в своём сердце и памяти навсегда.       Роберт ясно видел колебания в глазах Кейла — этот внутренний бой между страхом и надеждой, между желанием убежать и потребностью в опоре. И в каком-то смысле он понимал его. Если кто-то причинил тебе такую глубокую боль, довериться снова — подвиг. Особенно так скоро. Роберт был готов ждать. Был готов на месяцы, годы терпеливого, ненавязчивого присутствия. Но в глубине души таился и его собственный страх: а не будет ли ему самому слишком больно? Не погрязнет ли он в этой чужой, густой печали настолько, что у него не останется сил строить что-то своё, светлое?       Он не был готов стать мучеником, бесконечно впитывающим чужие страдания. Но он был готов разделить их. Быть не ямой, куда сбрасывают боль, а человеком рядом, который помогает нести груз, пока тот не станет легче. Его цель была не в том, чтобы Кейл навсегда забыл Альберу — это было бы нереально и жестоко. Он хотел помочь ему дойти до точки, где воспоминания больше не жгли, а просто были частью прошлого. Чтобы Кейл мог смотреть на имя брата без этой сжимающей сердце спазмы боли или обиды.       Он понимал человеческую природу — это желание ответить ударом на удар, особенно на предательство. И ему было неприятно, даже горько, осознавать, что его искренний интерес могли воспринять как удобный инструмент для мести, как способ облегчить свои раны за счёт другого. Но парадоксальным образом, он хотел быть именно этим — спасательным кругом, болеутоляющим — но только для Кейла. Не как средство, а как выбор. Чтобы тот, выбирая его, выбирал не месть, а возможность исцеления.       И даже если всё это не приведёт к романтике.. Роберт был готов к этому. Он будет рад, если они станут просто хорошими, настоящими друзьями. Теми, кто понимает без слов, кто поддерживает в трудную минуту. Он был готов отбросить свою гордость, свои надежды на нечто большее, если это будет необходимо для того, чтобы просто быть рядом с человеком, который ему нравился.       Потому что в конечном счёте для него важнее было само присутствие Кейла в его жизни — в любой форме, на любых условиях, — чем удовлетворение собственных амбиций. Это была не жертва, а осознанный выбор в пользу того, что он считал по-настоящему ценным: доверия, близости и возможности быть кому-то нужным таким, какой он есть.       — Хорошо, Роберт. Я понимаю. И.. спасибо Вам, — Кейл произнёс это тихо, но чётко, и начал медленно отстраняться из объятий.       Роберт, почувствовав движение, с лёгким, едва уловимым сожалением разжал руки, отпуская его. Ему хотелось ещё чуть-чуть посидеть вот так — чувствовать его вес и тепло, слушать его дыхание. Но он уважал его границы.       Самому Кейлу тоже было грустно выбираться из этого кокона тепла и безопасности. Он уже успел пригреться, и сонная тяжесть опустилась на его веки, размягчая острые углы тревоги. Всё его тело протестовало против возвращения в холодный, жёсткий мир.       Он сел прямо, взглянув на Роберта серьёзно, почти строго.       — Мы можем.. попробовать. Но.. прошу, если я зайду слишком далеко, скажите мне об этом. Я хочу, чтобы вы тоже получали удовольствие от общения со мной, а не только я. Это.. для меня очень важно.       Он не мог снова войти в отношения, где один только берёт, а другой отдаёт. Это напоминало бы ему слишком многое из прошлого, и это было бы несправедливо по отношению к Роберту.       Роберт в ответ только мягко улыбнулся, и в его глазах светилось глубокое понимание.       — Конечно. Но это касается и Вас. Вы тоже должны сказать мне, если почувствуете себя плохо. Если что-то станет слишком тяжело, некомфортно, страшно, и даже если вам покажется, что это глупо. — Его голос был тёплым, но в нём звучала та же непоколебимая серьёзность. — Никакого молчаливого страдания. Договорились?       Кейл поджал губы. Слова Роберта, такие чёткие и тёплые, врезались в него, но не как что-то новое, а как эхо. Глубокое, болезненное, давно забытое эхо.       — Рок Су-я! Не закрывайся от нас.       Голос, звонкий, молодой, полный той особой игривой серьёзности, что была только у Ли Су Хёка. Он стоял перед ним в памяти таким же живым — с озорным блеском в глазах.       А за спиной — знакомое тепло, крепкие руки Чхве Чон Су, обнимающие его сзади, надёжно, как крепостная стена.       — Мы переживаем за тебя, Рок Су. И твои панические атаки не помогают. Мы хотим, чтобы ты чувствовал себя хорошо.       Голоса накладывались друг на друга, прошлое на настоящее.       — Скажи нам, если ты будешь чувствовать себя плохо. Если что-то станет слишком тяжело, некомфортно, страшно. Даже если тебе покажется, что это глупо. Никакого молчаливого страдания. Договорились?       Ли Су Хёк говорил это, глядя ему прямо в глаза, с той же мягкой, обезоруживающей улыбкой, что сейчас была у Роберта. Тот же призыв к честности. Тот же щит против одиночества в боли.       Молодой Ким Рок Су тогда отвел взгляд, смущённый, подавленный грузом своих страхов, но тронутый до глубины души.       — Хорошо, — пробурчал он в ответ, почти неслышно.       И Су Хёк, сияя от победы, воскликнул:       — Называй меня хёном!       А потом всё оборвалось. Резко и жестоко — то воспоминание, такое живое и тёплое, обернулось лезвием, вспоровшим старую рану.       И перед ним снова было лицо Роберта. Не Су Хёка, не Альберу, а Роберта — с его мягкой улыбкой и протянутой рукой. Кейл почувствовал, как в горле встал ком.       Боль была двойной — от потери тогда и от жуткой, невероятной параллели сейчас. История, казалось, повторялась в виде странной, искажённой пародии, предлагая тот же шанс на доверие через ту же уязвимость. Только теперь он был не новичком, а сломанным взрослым. А тот, кто протягивал руку, был не братом по духу, а принцем из семьи, которая уже один раз разбила его сердце.       Кейл перерывисто вздохнул, с силой отгоняя нахлынувшую запись в дальний угол сознания. Он был в полном порядке. Врач сказал, что с физическим здоровьем всё в норме. Так почему же сейчас его что-то сдавливало изнутри, мешая дышать полной грудью? Обещание семье не перерабатывать он соблюдал — последние дни были почти праздными. Причина этого тяжёлого, давящего чувства была не в усталости.       Оно было похоже на.. на ту пустоту, которая осталась после смерти Ли Су Хёка и Чхве Чон Су. Тот же всепоглощающий груз потери, который он пережил когда-то и который иногда накрывал его и сейчас. Но разве это не было слишком? Слишком резко, слишком остро, слишком сейчас, когда рядом сидел живой человек, а не призрак прошлого?       Кейл глубоко, с усилием вдохнул, чувствуя на себе внимательный, тёплый взгляд Роберта. Он поднял глаза и встретился с ним.       Если бы на месте Роберта сидел Альберу, его сердце сейчас бы бешено колотилось, в животе порхали бы предательские бабочки — смесь страсти, тревоги и болезненной надежды. Но сейчас он не чувствовал ничего подобного. Вместо этого была лёгкая, почти что благодатная сонливость. Тяжесть в конечностях, расслабленность мышц, туман в голове, который приглушал острые углы боли.       Кейл удивлённо моргнул. Он, который долго не мог нормально уснуть, который ворочался в постели, преследуемый мыслями и воспоминаниями.. И вот, после нескольких часов разговора (большей частью тяжёлого и мучительного) с Робертом, его клонит в сон? Ха, не смешите.       Роберт вряд ли использовал что-то в чае, чтобы усыпить его бдительность — он не из таких (да и как бы смог так незаметно). Поэтому Кейл с облегчением списал это странное, тёплое ощущение покоя на тот самый успокаивающий чай, который он пил с Гашаном. Да, наверняка, это был он. Но раз уж пошла такая пьянка и тело само требует отдыха, то, пожалуй, стоит выпроводить Роберта и наконец-то добраться до кровати. Хоть что-то продуктивное сегодня.       — Я рад, что Вы согласны, — сказал Роберт, и в его голосе Кейл уловил, как тот расслабился, заметив перемену в его состоянии. — Тогда.. какие границы я не должен переходить?       Вопрос застал Кейла врасплох. Он удивлённо посмотрел на Роберта и задумался. И, как на зло, его обычно быстрый ум выдавал чистый лист. Ни одной конкретной границы, ни одного жёсткого «нельзя». Только смутное ощущение опасности, исходящее от его собственного прошлого, а не от человека перед ним.       — Наверное.. узнаем, когда Вы сделаете что-то не так? — неуверенно произнёс он, пожимая плечами. — Я не могу так сразу ответить на этот вопрос. Слишком много неизвестных переменных. — Он имел в виду в первую очередь себя самого — свои непредсказуемые реакции, свои призраки, которые могли всплыть в самый неожиданный момент.       Обычно Кейл не испытывал никаких трудностей в установке границ. Он был мастером чётких, жёстких линий, проведённых стальной рукой. Но именно сейчас что-то внутри упрямо отказывалось работать. Его ум, обычно быстрый и аналитический, выдавал пустоту. Он скорее желал избавиться от Роберта, чтобы вернуться к привычной, пусть и мучительной, тишине. Он уже пытался — прямо и жёстко. Но Роберт всё равно нашёл его. Конечно, Кейл не использовал радикальных мер, но что, в сущности, ему мешало? Почему он позволил этому случиться?       И тут ему вспомнились другие, давние попытки. Попытки избавиться от Чхве Хана, этого навязчивого, опасного прилипалы. Или от самого Рона в самом начале, когда Кейл только проснулся в новом теле. Ничего не вышло. Несмотря на все его усилия, холодность и отторжение, они остались. Вросли в его жизнь, стали её частью. Возможно, это было какое-то проклятье. Или, что ещё страшнее, — какая-то странная, извращённая форма везения, когда самые упрямые и прочные связи возникали вопреки его собственному желанию одиночества.       Когда Роберт, наконец, ушёл — с обещанием писать и осторожной надеждой в глазах — и в беседку вошёл Рон, чтобы спросить, не нужно ли чего, Кейл задумчиво смотрел вдаль, туда, где за окном сгущались зимние сумерки.       — Рон, у меня есть вопрос.       Дворецкий выпрямился, как по струнке, и перевёл на него свой острый, внимательный взгляд.       — Да, Молодой Господин? Я отвечу на любой Ваш вопрос.       Кейл медленно покачивал почти пустую чашку в руке, наблюдая, как на дне колышется тёмная жидкость.       — Возможна ли любовь без страдания?       Рон вздрогнул. Не внешне — его лицо осталось каменным, — но внутри что-то дрогнуло и сжалось. Он никогда не думал, что доживёт до дня, когда Кейл заговорит с ним на эту тему. Его молодой хозяин всегда был закрыт, как крепость, особенно когда дело касалось чувств, которые он сам, казалось, не понимал и потому боялся. Рон считал это одной из самых тревожных его черт.       Он долго молчал, собирая мысли, подбирая слова, которые не ранят ещё больше, но и не солгут.       — Я считаю, что нет, Молодой Господин, — наконец произнёс он, и его голос звучал тихо, но с непривычной для него эмоциональной весомостью. — Так или иначе любовь причиняет нам боль. Даже самая светлая. Ожидания, страх потери, непонимание, сама наша уязвимость перед другим человеком — всё это источники страданий. И нам всегда стоит быть готовыми к тому, что так или иначе мы будем причинять боль нашим любимым людям. Неосознанно, по глупости, из-за собственных ран..       Он сделал паузу, глядя на опущенную голову Кейла.       — Это неизменно. Это часть нашей жизни. Но в какой-то степени именно это и помогает нам оставаться людьми. Потому что если мы знаем, что можем причинить и получить боль, мы учимся говорить об этом. Просить прощения, прощать, искать понимания. Страдание в любви — не цель. Это.. побочный эффект от близости. От того, что мы подпускаем другого человека достаточно близко, чтобы он мог нас ранить. И решаем, что эта близость стоит риска.       Любовь без боли — это не любовь, а удобная иллюзия. Настоящие чувства — это всегда риск. И решение о том, стоит ли идти на этот риск снова, после всего, что было, лежало теперь полностью на Кейле. Рон лишь давал ему карту местности, не указывая путь.       Кейл молча слушал. Мысль о том, чтобы навсегда отречься от любви к Альберу, была заманчивой, как ампутация гангренозной конечности — больно, но ради спасения жизни. Он ведь уже считал, что больше не способен любить после потери Су Хёка и Чон Су. Но сердце, предательское и глупое, нашло способ снова открыться — для Альберу.       Это казалось несправедливым. Те чувства дарили ему иллюзию покоя, потому что он был уверен во взаимности. А оказалось, что это была лишь игра в одни ворота. Боль, последовавшая за этим открытием, была настолько всепоглощающей, что сейчас, в холодном свете разума, риск уже не казался оправданным.       — Молодой Господин Кейл, позвольте мне высказать своё мнение, — через некоторое время нарушил тишину Рон. Кейл лишь кивнул, давая ему продолжить.       — Я считаю, что Ваша любовь не стоит той боли, которую он Вам причинил, — произнёс Рон, и под словом «он» явно подразумевался Альберу. Кейл сразу понял. Рон был в числе тех немногих, кто знал об их отношениях, и в какой-то степени Кейл был этому даже рад. Лучше уж знающий и молчаливый Рон, чем весь двор.       Кейл погрузился в раздумья. Он уже отказался от звания Главнокомандующего — формально ушёл в отпуск, но мог сделать это навсегда. Так же он мог отречься от статуса названого брата Императора, разорвав последнюю формальную связь, и уехать. Для него самого это ничего бы не изменило. Но для Альберу.. это стало бы публичным жестом, ударом по репутации.       Впрочем, дети, друзья, их общая команда.. Они ни в чём не виноваты. И неизбежно, если он сделает резкий шаг, все они разделятся на два лагеря. А такого раскола, такой гражданской войны в миниатюре среди самых близких, Кейл допустить не хотел.       — Вероятно, я ошибся, — медленно, с трудом выдавил он, глядя в пустоту.       Рон наблюдал за ним, зная то, о чём Кейл не догадывался: о недавнем ночном визите его и Бикроса к «горячо любимому» Императору. О тех тихих, леденящих душу угрозах, что были произнесены в роскошных покоях. Но сейчас было не время об этом.       — Вам не стоит печалиться, — сказал Рон, и его тон стал нарочито лёгким, почти беспечным. — В мире много достойных людей. На одном маленьком, тёмном эльфе свет клином не сошёлся. Вы ещё молоды, не ставьте на себе крест. Возможно, со вторым принцем дела пойдут куда лучше, чем с первым.       Кейл поперхнулся чаем, которого как раз делал глоток. Он закашлялся, чувствуя, как жар заливает его щёки и уши.       — Рон! — выдохнул он, больше от неловкости, чем от гнева.       — Всегда к Вашим услугам, Молодой Господин, — с невозмутимой, но отчётливо довольной улыбкой ответил дворецкий, радуясь, что ему удалось хотя бы на мгновение отвлечь своего молодого хозяина от тёмных вод размышлений о бывшем. Иногда лучшая терапия — это лёгкая, дерзкая провокация, чтобы вытащить его из трясины самобичевания. И судя по реакции, метод сработал.