Сон в большом городе

      Из госпиталя Леви вышел совсем другим человеком.       Даже не вышел — выкатился. Ещё не совсем привык катить коляску, и получалось до жути неловко. От слишком сильного нажима на колёса на руках уже образовались новые мозоли-волдыри, полные воды, которые болезненно лопались. Кожа под ними была мягкой и нежной, и каждое касание колёс заставляло морщиться.       Перчатки, что ли, купить?       На улице царила разруха. Люди, понурив головы, брели по своим делам. Кто ящики на телеге катил, кто суп продавал, причём, судя по запаху, — из носков. Женщина средних лет, с шерстяным платком на голове, плакала, сидя на скамейке около госпиталя, держа на руках бумагу с печатью. Выписка? Мужчина, молодой, без правой ноги, сидел у ступень госпиталя на картонной коробке и просил милостыню.       Новая реальность начинала кусаться.       — Братик! — махала рукой Габи издалека. Фалько стоял поодаль, смотрел под ноги и вытирал нос рукавом. — Братик! Иди сюда! В палаточном городке есть места! Мы… Мы тебя проводим! Мы ведь знаем, тебе некуда идти… И всё такое, — последние слова прозвучали тише.       Под «и всё такое» Габи явно имела в виду невозможность передвигаться на своих двоих. Врач что-то талдычил про «принять новую реальность» и «вы должны быть благодарны, что остались живы». Между этим было что-то про серьёзность травмы, раздробленные кости. Дальше Леви слушал вполуха.       Когда лежал в госпитале, особо не думал о том, как жить дальше. Знал только, что Микаса каким-то чудом, не иначе, вернулась на Парадиз и лелеет своё горе там, Армин занялся политикой, Жан вместе с ним, а Леви приткнуться оказалось некуда.       Мог бы ходить, может, вернулся бы назад, может, поставил бы йегеристов на место, а теперь что? Перевернуть коляску, и Леви будет валяться на земле, как перевёрнутый жук, пока его топчут? То-то же.       А жизнь тем временем действительно продолжалась. Просто другая.       Другая жизнь, которую Леви понятия не имел, как вести. У него никогда не было «нормально». Он привык сражаться за кусок хлеба, за этот самый новый мир, а вот что в этом новом мире делать, никто не рассказывал.       Казалось, что рядом всегда будет человек, который помог бы разобраться, кто-то вроде Ханджи. Чёрт, да Ханджи. Она как таракан, везде бы приспособилась, они приспособились бы вместе, если бы она начала мыться хотя бы раз в неделю, что уж.       А теперь…       Пока добирались до палаточного городка, Леви нет-нет, да закрывал глаза, чтобы солнце не жгло. В Либерио, говорят, четыре сезона, и летнее солнце палило наотмашь. А потом перед взором вставала чернота, в нос бил запах бинтов, пропитанных йодом. Образы сестёр, маленьких плывущих по коридорам призраков в белом, которые приходили к нему ночью, чтобы дать новую дозу, смешались с туманом от марева обезболивающих. Леви мало что помнил — чёрные глаза, дрожащие руки, шёпот, шёпот, шёпот. Чертовски много шёпота, такого ласкового и нежного, будто он сейчас сдохнет, а при умирающих нельзя громко говорить. Леви открыл глаза.              В городке Леви выделили отдельную палатку и пайку трижды в день. Звучало хорошо и привычно, хоть какое-то подобие распорядка, от которого в мирной жизни придётся отвыкать.       И отбоя не было. Хочешь — спи, не хочешь — не спи. Кто не работает, тот не ест. Кто ест, тот работает.       И воздух пах теперь иначе. Чище, что ли, если Леви и его дурной голове не мерещилось. Такой у свободы запах, значит?..       Первые попытки перебраться на койку самостоятельно, без помощи санитаров, дались с трудом. В госпитале он мог подняться сам, с помощью верёвки, привязанной к изножью, а тут — затык.       Балансировать на руках получилось не с первого раза. К тому же нога начинала противно ныть, стоило лишь согнуться, подвинуться или слишком глубоко вдохнуть. Врач говорил, что это навсегда — Леви запомнил, слишком хорошо. Пройдёт ещё неизвестно сколько времени, прежде чем он привыкнет к этому бесполезному телу.       Своему, как назло.       Первый год после Дрожи Земли пронёсся скоростным поездом. Как в бреду, будто и не было никогда.       Леви брался за любую работу, просто чтобы занять руки и голову. Из еды ему хватило бы и пресной каши. Он таскал ящики, помогал чинить мебель, латал ботинки, раздавал паёк на кухне, лишь бы не думать.       Даже ириски научился варить. Так в Либерио называли противные липкие конфеты из молока, масла и сахара. Они почти не жевались и противно липли к зубам, но Габи с ума по ним сходила. Бесцеремонно запихивала в рот сразу несколько штук, пока те не начинали вязнуть, а потом отковыривала от зубов налипшую конфету. Грязными руками.       Однако, когда от государства Леви предложили квартиру, отказываться он не стал. Это Оньянкопон и Елена погрязли в чувстве вины, работали без продыху, то на стройке, то за поставками провизии в город, а Леви…       А с него хватит.       Квартирка оказалась маленьким клоповником на окраине города. Всем участникам сражения за мир выделили нечто похожее. Жильё мало чем отличалось от свежепостроенных бараков, зато без соседей рядом. А Леви, в общем-то, не из придирчивых.       К тому же она находилась на первом этаже, порог был низким, что позволяло Леви выезжать на улицу без особых усилий. Изысков здесь не нашлось — стол, стул, кровать. Места больше, чем в казарме, и Леви поначалу даже не знал, чем его заполнить.       Из крана текла прозрачная вода, которую Леви на всякий случай всё равно кипятил, прежде чем пить, а для уборки использовал так.       Мыло в Либерио продавали противное и приторное — с цветочной отдушкой. Запах на несколько дней въедался в одежду, и Леви пах то как пион, то как роза, то как лаванда. Он даже не знал, как выглядела эта самая лаванда, но предполагал, что фиолетовая — в цвет бруска. Даже пробовал поискать мыло без примесей, обошёл почти все лавки в городе, но продавцы крутили пальцем у виска и называли дикарём.       Помимо спальни и гостиной, правда, в квартире оставалась свободная комната. Не было у него никогда «лишней комнаты». Из вещей осталось только пару нашивок с крыльями свободы, грязных, с неровными краями. Леви даже не нашёл в себе сил их постирать и хранил так. Убрал всё в деревянный ящик, запер на замок и спрятал в самой нижней полки шкафа. Знал, что туда точно не станет заглядывать.       А комнату в итоге переоборудовал в мастерскую. Купил с рук швейную машинку для работы с кожей, колодки, шило, кучу ножей и мелких расходников. За год в палаточном лагере руки привыкли постоянно что-то чинить, а ремонт обуви давался Леви гораздо лучше, нежели мебели.       А спрос будет всегда. Не перестанут же люди носить ботинки, в конце-то концов?