Подписка на Сано Манджиро

Майки-младший, недовольно мяукнув, подбежал к его ногам и начал тереться о них, нетерпеливо мявкая: «Я хочу жрать, Такемучи. Быстрее!» Такемичи опустил перед черным гладкошерстным котом одноразовый контейнер и вылил в него жидкий корм. Клубок шерсти тут же отлип от его ботинок и склонился над едой.  Такемичи хмыкнул.  — Лицемерная мохнатая задница. Весь в своего блудного папочку.  Блудный папочка, зевая, прошел мимо к их Тойоте Супра красного цвета. Щелкнула сигнализация, Майки открыл дверь и привычно разлегся на пассажирском сидении. По понедельникам он вставал раньше, досыпая в машине, пока Такемучи подвозил его к мотодрому. В остальные дни он гонял на Хонде, постоянно опаздывая.  Мужчина посмотрел на кота и сделал шаг к Супре. Младший обернулся на него, облизал розовый нос и благодарно мурлыкнул.  — Еще бы ты меня не любил, Майки, я тебе жратву покупаю каждый день, — проворчал Ханагаки, но не сдержался, чтобы почесать пушистого за ушком. — Я пошел. Мне нужно отвезти твоего папашу на работу до того, как мы встрянем в ебучие пробки.  Майки-младший дернул ухом и вернулся к завтраку, не заинтересованный в проблемах своего человека. Такемичи сел на водительское сиденье и поставил молочный протеиновый коктейль в подставку (он сделал его для Манджиро вместо завтрака). Ханагаки посмотрел на Сано, растянувшегося на откинутом назад сидении — лохматый, в мятой одежде и с помятым лицом, ненакормленный, но расслабленный. А главное молчаливый! Вот такого Майки он обожал больше всего на свете.  «Опять не пристегнулся, долбаеб», — чуть улыбнулся Такемичи и потянулся за ремнем безопасности.  Все эти распиздяйские проявления Майки казались ему немного милыми, особенно когда не были намеренными и когда они вдвоем не опаздывали. Как он по утрам, не моргая, смотрел новую серию любимого аниме во время завтрака; как он задорно смеялся, рассказывая нелепую ситуацию про Кенчика; как он прижимался к груди Такемичи с утра, невнятно бормоча; как он растерянно ходил по гардеробной в безрезультатных поисках пары от своего носка; как он отключался на плече Такемичи во время просмотра сериала. Иногда Майки хотелось задушить, иногда собрать в руки, свернуть и положить во внутренний карман пиджака, а иногда надеть на него поводок, чтобы он не убился нахуй.  Такемичи застегнул ремень и засмотрелся на умиротворенное лицо Майки, нависнув над ним. Только рядом с Такемучи Манджиро мог быть таким: беззащитным, открытым, доверчивым. При этом он никогда не выглядел слабым или уязвимым, хотя Ханагаки единственный, кто знал, каким ранимым мог быть Майки. И что крылось за чернотой в его глазах, фальшивой улыбкой и случайными оговорками. В такие моменты они смотрели друг на друга, понимая все без слов, разделяя одиночество и воспоминания на двоих.  Все живы. И вместе с этим ничего не будет, как прежде. Такемичи бережно убрал пряди, которые лезли мужчине в глаза. Майки был самым оборзевшим хуем во всем Токио, и большую часть времени вызывал либо раздражение, либо бешенство. Но у Такемичи не было никого роднее и ближе: они вместе «родились» в этой временной линии, вместе меняли её, вместе защищали тех, кто был им дорог, вместе смеялись и вместе жрали дерьмо. Ханагаки принимал его таким неидеальным и не был способен оттолкнуть от себя этого человека. Даже если он им манипулировал, нарушал его границы и постоянно втягивал в сомнительные авантюры. Хина даже ревновала его к Майки, и тогда Такемичи казалось это ужасно милым и смешным. Теперь если Ханагаки и смеялся над этим, то только истерично: а не являлось ли существование Майки причиной, по которой он так и не смог сблизиться с Хинатой? Когда счастье и благополучие Майки стало для него важнее счастья и благополучия Хины?  И в чем заключалось счастье и благополучие самого Такемичи? Точнее, в ком? Такемичи погладил кончиками пальцев щеку Манджиро, разглядывая едва заметные круги под глазами и остатки зубной пасты на подбородке.  Он мог отказаться от Хинаты, чтобы защитить ее. Но так и не смог отказаться от Майки — стало ли это в итоге привычкой, навязчивой мыслью или глубокой привязанностью? Такемичи не мог ответить.  Его палец коснулся чужих губ, надавил на нижнюю, ресницы Майки задрожали и он сонно посмотрел на Такемучи. Такемичи наклонился и поцеловал его, делясь сложными и непонятными мыслями, пытаясь найти ответы на вопросы в губах Манджиро, наслаждаясь близостью и чужой податливостью. Он никак не мог определиться, сминать ли его губы в легком целомудренном прикосновении или пробовать рот Майки на вкус, заигрывая с его языком и кусаясь.  Сано попробовал ответить, но на него обрушилось такое давление со стороны Такемучи, что ему осталось только принимать поцелуи и мурчать от удовольствия.  Насытившись, Такемичи с невозмутимым ебалом сел обратно, пристегнулся и нажал на кнопку зажигания. Майки моргнул пару раз, облизал горящие губы и повернул голову в сторону Такемучи. — Что ты хотел этим сказать? — Ты же знаешь меня лучше меня самого, — вернул он слова Манджиро. — Вот и думай сам.  Майки, пока они выезжали с парковки, пытался думать или делал вид, что думает. Он потер глаза и широко зевнул, прогоняя с себя остатки сна. Ему остро не хватало детского полотенца, которое осталось дома. — Почему ты злишься на себя? — Злюсь? На себя?  — Ну, не на меня же. — Как раз-таки обычно на тебя я и злюсь. Майки наигранно вздохнул. — Раньше ты был таким миленьким: постоянно спрашивал мое мнение, слушался меня и волновался, как я отреагирую. А теперь постоянно брюзжишь, пиздишься и обвиняешь меня по любому поводу. — Наверное, потому что ты в край ахуел?  — Я всегда был таким.  Такемичи не ответил. Раньше они не жили вместе, Майки не доебывал его день и ночь, и у Такемичи было меньше обязанностей — как на работе, так и в быту.  — Из-за чего ты злишься? — Снова повторил Майки. — Я тебя поцеловал, а не отпиздил, если ты не заметил. — Такемучи, ты злишься, потому что не хочешь принимать того, что я стал твоим человеком без твоего выбора? Или ты злишься, потому что не хочешь быть моим человеком? Что он несет?  У Ханагаки пробежал неприятный озноб по телу, осев тяжестью в животе. Почему его слова казались такими задевающими? Голова уже болела от этих мыслей, в которых он по кругу пытался разобраться в собственных чувствах. Майки достал стакан со своим коктейлем и сделал пару глотков, давая Такемучи время обдумать его вопросы. — Поясни, я не понимаю тебя, — сдался Ханагаки, останавливаясь на красный. Майки открыл окно, подставляя лицо свежему ветру. Он не улыбался, и Такемичи было непривычно видеть его с отсутствующим выражением лица, прямо как в детстве. До новой временной линии это было типичное ебало Майки, которое разбавлялось выдавленными улыбками. Теперь оно казалось чужим и странным, не подходящим для того, кто смеялся каждый день, наслаждаясь жизнью. — Мы выбрали друг друга задолго до того, как осознали этот выбор, — спокойно ответил Манджиро, глядя на город за окном. — Помнишь, когда я впервые назвал тебя своим человеком? — Нет, — признался Такемичи, нахмурив брови. — Мне казалось, ты всегда так называл меня.  — Видишь? Ты тоже это чувствуешь. Я выбрал тебя с первой встречи, просто увидел тот твой взгляд и ты стал моим. Особенным для меня, понимаешь? Потом ты начал всех спасать, как Такемучи Чудотворецъ, и я запал на тебя — первая любовь, первый кумир, сам знаешь, как это бывает в детстве. А после твоей смерти и нашего возвращения я по наитию начал выстраивать свою повседневность вокруг тебя. Ты влился в мою семью, как Баджи; стал моим Президентом в Тосве; мы с тобой предотвращали пубертатные кризисы и семейную поножовщину; я привык к твоему присутствию, к тому, что ты всегда на моей стороне, что ты рядом, когда нужен; я отдавал тебе подарки Кисаки, радуясь тому, как радовался ты — и, кстати, по-моему, теперь он покупает только то, что подходит тебе. Кажется, он просек нашу схему.  — Кисаки и его хитровыебанные планы, — фыркнул Такемичи.  — Ты был первым, с кем я хотел поделиться своей радостью, кому я звонил, чтобы поздравить с Рождеством, днем рождения или… — Ты звонил, чтобы поздравить меня со своим днем рождения, — припомнил ему Такемичи. — Или когда выигрывал гонку и клянчил у меня комплименты. Наверное, ты единственный человек в мире, который может быть настолько наглым. Ты тусил со мной, даже когда у меня были свидания с Хиной. Она ещё потом обижалась на меня за это, как будто я специально звал тебя с нами.  — Ты говоришь так, будто я чем-то вам мешал. — Ханагаки на этой фразе возмущено сопнул. Сано Манджиро, у тебя вообще есть совесть или чувство такта, ало? — Я же не целовал тебя тогда и не препятствовал ни твоим чувствам к ней, ни вашим отношениям. Просто был рядом со своим человеком. Это делало меня по-настоящему счастливым. Твое присутствие наполняет меня счастьем, Такемучи.  Сзади засигналили. Такемичи опомнился и тронулся с места. Он вроде был и тронут чистосердечным и искренним признанием Майки, и в ахуе от того, как Майки клал хуй на общепринятые нормы. Он не знал, что сказать и как реагировать на подобные заявления. Как же, блять, сложно с этим Сано Манджиро!  Майки продолжил изливать душу, не обращая внимания, как Такемичи загоняется от его слов все больше в трясину непонятных чувств.  — Я осознал, что это было только на сеансах с Тори-сенсей. Она не дала этим чувствам названия, предлагая мне самому выбрать между любовью, зависимостью, слабостью или помешательством. Тогда я впервые испугался, что это может начать прогрессировать, как импульс, и я снова погружусь в безумие. Снова причиню тебе вред. Я просил Тори-сенсей помочь мне убрать эти чувства, но она сказала, что это будет слишком болезненно и небезопасно, так как я постоянно катаюсь на байке и могу просто разъебаться от любой слабины в башке.       Я не знал, что мне делать: отказаться от тебя уже было невозможно, продолжать дальше — страшно. Тори-сенсей предложила мне наблюдать за собой, моими желаниями, эмоциями, реакциями, которые ты у меня вызываешь. Я узнал себя, пока пытался узнать тебя — это действительно потрясающее чувство, Такемучи.       Ты как раз расстался с Тачибаной, и я забрал тебя себе. Я надеялся и я боялся, что мои чувства просто игра разума и проекций, но я рад, что ошибался. Все было по-настоящему.       Я узнал, что ты очень заботливый в бытовом плане: ты купил мне флажки, когда понял, что мне легче есть с ними; ты сложил одежду, которую я ношу постоянно в один ящик, чтобы я не искал ее каждое утро; ты начал включать теплый пол на кухне, потому что я хожу босиком и часто мерзну. Каждый раз, когда ты делал подобные мелочи, у меня сердце разбивалось от того, какой ты ахуенный. Уже не говоря о том, что ты делаешь для меня по моим просьбам. После такого я не могу уснуть пол ночи, у меня внутри так много эмоций: воодушевление, нежность, радость, благодарность, трепет. И это все к тебе и из-за тебя.       Как пиздато, что от счастья нельзя умереть, иначе я бы уже помер.       Единственное мое желание, которое я преследую с тех пор — это подарить тебе тоже самое и даже больше, потому что ты достоин всего.  Такемичи не просто смутился, он почувствовал, будто Майки заразил его своим фонтаном эмоций, и его сердце застучало, как бешеное. Он не понимал, что с ним: ему было неловко за то, как он превратно относился к действиям Майки; Такемичи был приятно удивлен, как Майки ценил те незначительные поступки, которые он совершал, устав слушать чужое нытье; Такемичи был готов расплакаться от осознания, что его мечта — живой и счастливый Майки — сидела рядом с ним и молилась на Ханагаки Такемичи. Это пугало. От этого щемило сердце. Это не помещалось в его голове.    Но что насчет него самого?  Майки запал на него в детстве — это не особо удивительно, Такемичи ведь был старше Майки на десять лет на момент их встречи, и Майки всегда чувствовал в нем что-то такое «не такое». Отсюда и интерес.  А кто Майки для Такемичи? Его человек, источник проблем или ребенок, за которого он до сих пор несет ответственность? — Я верю тебе. Но почему ты так уверен в моих чувствах к тебе? В том, что это то же самое, что и у тебя? Конечно, ты мне дорог и ты для меня тоже особенный, в конце концов, в мире мало людей, которые путешествуют во времени. И нас связывает очень много событий, через которые мы прошли вместе плечом к плечу. Но, как ты говоришь, «мой человек» — это про нечто нежное, романтичное, трогательное.  — «Я тебя люблю» — вот это про нежное, романтичное и трогательное. А «мой человек» — это про глубокое, доверительное, преданное и родное, про один раз на всю жизнь. Раз уж на то пошло, ты не обязан чувствовать ко мне влечение или видеть во мне романтический интерес, — Майки поймал губами трубочку и снова сделал несколько глотков. — Я лишь предлагаю тебе попробовать. — А по-моему ты мне это навязываешь.  — Нам обоим приятно, разве нет?  Манджиро по-лисьему посмотрел на него. Такемичи сосредоточил все свое внимание на дороге, чтобы не пропустить нужный поворот. — Я не понял про выбор без выбора. Что ты имел в виду?  — Бессознательное, — важно изрек Майки, довольный, что ему задают вопросы. — То, что внутри тебя, выбрало меня быстрее, чем ты понял, что происходит. Потому-то ты и спас меня, остался со мной, был всегда рядом, поддерживал и заботился. Хотя мог бы и оставить, ведь у меня уже был живой ни-чан, Эмма, Баджи и Кенчик.  — А если это просто привычный сценарий, а не глубокие чувства?  — Такое тоже может быть, — невесело усмехнулся Манджиро, сжимая свой стакан. — Но я пообещал себе сделать все возможное, чтобы ты выбрал меня второй раз. Уже сознательно. Такемичи в который раз лишился возможности дышать от какого-то теплого щенячьего ощущения внутри.  — Но, если начистоту, то ты в любом случае не сможешь меня оставить, только если не начнешь ходить к психотерапевту и переустанавливать свою винду в башке. Я — центр твоей жизни, Такемучи, как ты — центр моей. Ты можешь с этим примириться и получать от этого кайф или сопротивляться своей природе и испытывать боль. Я уже испытал боль, мне не понравилось. Теперь, вот, наслаждаюсь нашими счастливыми отношениями.  На лице Майки появилась, наконец-то, радостная улыбка. — Ебать ты проработанный хуй.  — Дать тебе номер Тори-сенсей? Она тебе понравится. — Ты всегда так говоришь, когда предлагаешь очередную хуйню. Это из-за нее ты начал подкатывать ко мне яйца? Я не хочу себе таких же приколов после сеансов. — Ты можешь пиздеть, сколько угодно, но твой стояк говорит очевиднее твоих слов о том, что ты хочешь поебаться со мной. — Отъебись уже от моего стояка. Ты вечно будешь припоминать мне тот раз, мудила? Майки засмеялся, допивая свой коктейль. — Что думаешь насчет моей гипотезы? Такемичи задумчиво промычал. — Я надеялся, что ты, как обычно, расскажешь мне какую-нибудь хуйню, а я тебя, как обычно, пошлю и забуду об этом. А теперь мне придется всерьез задуматься над своим поведением.  — Когда-нибудь мы перейдем от глубоких разговоров к глубокому проникновению. — А вот это точно без моего участия. Майки хохотнул и подключился к машине через блютус, он включил своего Эминема и начал подпевать, качая головой в такт музыке. Эминем был намного лучше, чем его любимые опенинги из аниме. Или песни Джексона Вана о несчастной любви. Плейлист Сано всегда оставлял желать лучшего, но Майки монополизировал право на музло в тачке, и Такемичи пришлось выучить весь музыкальный вкус Манджиро.  — Майки, у тебя нет слуха, ты знаешь? — У меня ахуенный голос, Такемучи. Я в караоке набираю больше девяноста баллов.  — Да ты поешь там пьяный в говно.  — Это потому, что у меня пропадает акцент, когда я выпиваю. У меня даже имя американское — ай эм Майкл. Сокращенно Майки.  — Ты же его выдумал, мамкин фантазер.  — Хули доебался? Я второй Майкл Джексон.  Такемичи посмотрел в зеркало дальнего вида и понял, что улыбается. Он поймал себя на мысли, что все это ему нравится: разговаривать с Майки, шутить шутки, чтобы он смеялся, и слушать его уверенное пение на придуманном английском. Просто быть с Манджиро.  Это делало его счастливым? «Ah shit, here we go again», — подумал Такемичи и открыл дверь в их кабинет.  Он не ожидал, что кроме него кто-то ещё приходит на работу во время: Шуджи жаловался на пробки, хотя ездил на байке; Юзуха принципиально не приходила к 9, считая это ниже её достоинства; а Мана постоянно просыпала. Тем более Такемичи не ожидал увидеть, как сосутся Ханма и Шиба.  Мужчина положил руки на стену слева и справа от её головы, а она с силой сжимала его волосы на затылке. Целовались они так, будто оба были голодные или дико недотраханные.  Ханагаки неловко кашлянул. Он не был уверен, стоит ли их остановить или ему нужно выйти.  — Я вам не помешал?  Шуджи оторвался от сладких губ Юзухи и погано усмехнулся, заглядывая в её глаза.  — Запала на меня, да? Женщина отпустила его волосы, а затем дала ему такого леща, что Бог Смерти пошатнулся. Шиба с отвращением на лице оттолкнула его от себя, молча зашагала к выходу, схватила папку из стопки в руках Такемичи и вышла, хлопнув дверью так сильно, что стены дрогнули.  Ханагаки передернул плечами. Девушки реально страшные. В такие моменты он даже был рад, что Майки без спросу втянул его в отношения. По крайней мере, он творил только хуйню, а не качал его на эмоциональных качелях.  — И что это было?  Ханма, потирая красный след на щеке, похабно улыбнулся. Глядя на него, Ханагаки тоже хотелось ему вломить — несмотря на их дружбу, Такемичи никогда не поощрял поведение этого ебыря по отношению к девушкам. Шуджи облизал губы, пробуя на вкус остатки помады Юзухи.  — Видел, как она меня? — Мужчина вытер большим пальцем уголок рта. — Сучка.  — Если ты её заставил, я тебе тоже втащу, — предупредил Ханагаки.  Ханма хохотнул и поднял руки возле головы в примирительном жесте.  — Вот он, Такемичи, защитник женского достоинства и детской психики. Расслабься, герой, это она меня засосала, а не я её.  — Что-то я в этом сомневаюсь.  Такемичи подошел к своему столу и положил на него оставшиеся папки с их новыми делами на этот месяц.  — Я всегда знал, что она хочет мой член. Я такое сразу чувствую. Бедняжка Юзуха-чан — так долго ей пришлось ждать, когда я её выебу. Оттаскаю эту суку как следует.  Шуджи сжал руку, представляя в кулаке ее каштановые волосы.  Ханагаки скривил уголок рта. Ханма был не единственным, кто грязно выражался о сексе, но Ханагаки было это чуждо. Даже когда они вместе с Майки трахали Сенджу, он ни разу не думал о ней, как об использованной дырке.  — Не хочу влезать в ваши отношения, но если ты будешь домогаться её, я не посмотрю на то, что ты мой друг. Юзуха-чан — сестра Хаккая и я обещал ему присматривать за ней, пока она в УЗПО.  — Как обещал Мицуе следить за его личинкой, да ты у нас любитель приглядывать за чужими сестрами. — Хмыкнул Шуджи. Заметив серьезный взгляд Такемичи, он закатил глаза и цокнул: — Хай-хай, обещаю ни в кого не засовывать член без твоего разрешения.  — Шуджи, я же и для твоего блага стараюсь, старший брат Юзухи-чан… — Да знаю-знаю, припизднутый Шиба Тайджу — амбал под два метра ростом, который сначала махается, а потом думает. Виделся уже с ним, он доебался до меня просто потому, что я рядом с Акане-чан стоял. Удар у него нехуевый такой.  — За Юзуху-чан он и хуй тебе оторвать может, поэтому ты береги свои шары, а то этот секс будет последним.  — Это так мило, что ты заботишься обо мне, Такемичи.  Ханма хохотнул, подошел к их протертому дивану и развалился на нем, закинув ноги на подлокотник. С его ростом он не умещался на компактной софе и выглядел комично — как кот, который пытался уместиться в маленькой коробке.  — Я никого не насилую против воли, это не в моем стиле, — Шуджи подложил руки под голову, глядя на Такемичи. — Мне все сучки сами дают. И Юзуха-чан не будет исключением.  — Выглядишь уверенным, несмотря на покрасневшее ебало. Тяжела рука — это у Шиба, походу, семейное.  — Ты нихуя не понял. Это она так смутилась. — Ну, допустим. А что она сделает с тобой от «смущения», когда вы поебетесь? Сожрет тебя, как самка черной вдовы? — Мм, я не против оказаться у нее во рту.  На лице у Шуджи снова появилась эта похабная мечтательная улыбочка.  Такемичи отвернулся от него, достал свою чашку и подошел к кофемашине, стоящей в углу. Ему нужно было отвлечься, чтобы перейти к рабочим задачам. Надо было снова наведаться к Рану, проверить его состояние и попробовать поговорить с ним. После того, как Шуджи нарыл его прошлое, у Такемичи сердце было не на месте; ему постоянно казалось, что братья подвергались опасности. Хотя опасность как раз-таки представляли собой сами Хайтани.  — Что-то ты помрачнел, опять об этих хуесосах думаешь? — Я всегда о них думаю, — Такемичи смотрел, как льется кофе в его чашку.  — До их появления ты постоянно думал о Майки. Я уже начинаю скучать по твоим зашкварным историям про него.  — Тебе анекдотов мало в жизни? — Фыркнул Ханагаки.  Когда он жаловался на Майки, Шуджи угорал над ним, как лошадь. Приколы Манджиро забавляли всех, кроме Такемичи и его семьи, потому что они знали — то, что для других прикол, для них суровая повседневность.  — Я переживаю за тебя, вдруг Майки тебя бьет? Ты сигнализируй о помощи, — Шуджи продемонстрировал жест помощи при домашнем насилии: он сжал и разжал кулак, спрятав большой палец в ладони. — Он всегда меня бьет, — если бы на Такемичи не был надет костюм, он бы задрал рубашку, чтобы показать синяки на теле. — Это его обычная манера общения, если ты не успел заметить.  — Да как-то не хотелось с ним сближаться после удара по ебалу, — хмыкнул Ханма, невольно потерев подбородок, который засаднил при воспоминаниях о пятке Майки.  Такемичи почувствовал запах свежих кофейных зерен и довольно отхлебнул пенку.  — Ты похож на ебаного садомазо или на терпилу.  — Я его тоже пизжу, — добавил Ханагаки, шагая к своему столу. — Наши чувства взаимны.  — Ты правда можешь поднять на кого-то руку? — На Майки у меня не только рука поднимается… — сказал Такемичи и понял, как двусмысленно это звучит, особенно в свете последних событий в их с Майки отношениях.  — Оу, бро, я и не знал, что вы в таких отношениях, — Шуджи сразу подхватил шутку. — Теперь все твои синяки заиграли новыми красками. Вы оба кончаете, только если чувствуете боль?  Раньше Такемичи бы начал оправдываться и пояснять за базар, но теперь сил отрицать больше не было. А может, они появлялись только рядом с Майки, и на мнение Ханмы ему было глубоко похуй? — Отсоси, Шуджи. У тебя, кажется, жесткий недотрах — все утро шутишь про еблю.  — Да, — признался Ханма. — У меня не было секса два месяца. Я хочу ебаться со всем, что движется, а с тем, что не движется — двигать и ебать.  — Ты только от моего очка подальше держись.  — Да я понял, что ты уже забит Майки. Но если захочешь помочь другу чисто по-братски, то я готов на отсос.  Ханагаки показал ему фак. Ханма в ответ сложил руки сердечком.  Дверь открылась, и на пороге показалось невыспавшееся личико Маны. Такемичи невольно улыбнулся, проводя параллель между ней и сонным Майки.  — Утра, Мана-чан.  Мицуя просияла при взгляде на него.  — Утречка, Такемичи-сенпай! Как прошли выходные? У Ханагаки началась нарезка из вьетнамских флешбэков с Сенджу и Майки в одной постели.  — Насыщенно, — кратко ответил он. — А у тебя? Встретилась с аники? Ханма, глядя, как они мило общаются друг с другом, не выдержал и перебил девушку на её увлекательном и живописном монологе: — Эй, козявка, я вообще-то тоже здесь.  Мана посмотрела на Шуджи таким же взглядом, как и Юзуха. Вот, сучка, испортила ребенка.  — Я не с тобой разговариваю, Ханма-сан. Завали хлебало.  — Раз уж все собрались, — начал Ханагаки, перетягивая к себе внимание. — То приступим к работе. У нас в этом месяце её дохуя.  — У нас её всегда дохуя, — поправил Шуджи, выпрямляясь на диване.  — Не-чан ещё не пришла.  — Юзуха-чан уже приступила к своему делу. А для вас я подобрал совместное задание. Такемичи зашуршал бумагами в голубой папке.  — Совместное? — Мана наморщилась. — Я хочу с тобой, сенпай. Или с сестренкой Юзухой. Этот… — Она пренебрежительно кинула взгляд на Шуджи. — У него на уме одна похабщина.  Ханма пошло облизал губы и чмокнул воздух, наслаждаясь испугом малявки. Мицуя была не в его вкусе, но её было весело дразнить.  — Шуджи пообещал, что не будет распускать руки и все, что ниже пояса, без моего разрешения. Так что не волнуйся, Мана-чан.  Ханагаки улыбнулся ей ласковой улыбкой: Мана была хорошей девочкой, и это было как бальзам на сердце после избалованного и обнаглевшего Майки, который постоянно с жиру бесился. Девушка смущенно надула щеки, все ещё не согласная с его решением, но не готовая спорить с сенпаем дальше.  — А ты? Почему мне нельзя с тобой? — Я бы с радостью поработал с тобой на этой неделе, но мне нужно навестить Рана с Риндо.  Лицо Маны помрачнело.  — Опять к этим психопатам? Они неисправимы, сенпай, хватит тратить на них время. Лучше давай поможем тем детям, кому реально нужна помощь.  — Мана-тян, малыш, Такемичи из тех дядей, кому больше нравятся маленькие мальчики, чем девочки.  — Оставим эту тему. Я сам разберусь с Хайтани. А вы разберетесь с бешеной псиной.  Ханагаки протянул им папку с именем «Мадараме Шион», с выражением глядя на Ханму и надеясь, что он, как старший, отнесется к этому со всей серьезностью. Какая у него вообще есть.  Такемичи нашел его на какой-то заброшке. Раньше он думал, что перестанет ходить по этим обосанным местам, и они останутся у него в памяти вместе с приятной ноткой ностальгии по гопникам, Тосве и юности. А теперь он совался в такие дыры и районы Токио, что сам был в ахуе, как так сложилась его жизнь, что вместо учебы на кинорежиссера, он начал работать госслужащим в пилотном проекте. Ран улыбался ему кривой жестокой улыбкой, той самой, которая у него появлялась после приема транквилизаторов. У Такемичи каждый раз болело сердце от того, как искалечен этот ребенок в психике и здоровье. Ему же только семнадцать! Перед глазами замаячил образ потерянного Майки. Больше всего Ханагаки боялся, что Токио породит еще одного Майки.  Хайтани Ран мог претендовать на его место.  — Утра, сен-сей. Как делишки?  На лице улыбка, а глаза смотрели неприветливо, зло. Какого черта тебе тут нужно, инспектор? Иди и подтирай задницы деткам, которые пишут тебе жалостливые письма, словно ебаному Санте.   — Привет, Ран. У меня все нормально, спасибо, что спросил. Расскажи, как ты сам? Все ли хорошо у вас с Риндо? Вы ладите? Ран выпрямился, поднимаясь с корточек. Он не любил, когда на него смотрели сверху вниз, это вызывало у него неприятные воспоминания. Еще он не любил, когда его кто-то касался. И когда им или его братом интересовались мужчины. Ему не нравился Ханагаки, пусть тот и казался безобидным государственным лохом. Вот, его напарник, долговязый тип, с Преступлением и Наказанием на руках, вот он мог быть опасен. А этот только воздух словами сотрясал. Но именно такой тип взрослых бесили Рана больше всего.  Тупой хуй, который считал, что, пожив на десять лет больше, что-то понял в жизни и начал учить ей таких, как Ран. Ран дерьма достаточно поел, чтобы самому допереть, что мир жесток, как и люди в нем.  — Вам тут не рады, сен-сей, — вместо ответа сказал Ран.  — Ты? — Уточнил Такемичи спокойно.  — Я. Мой братишка. И наши люди. Отправляйтесь в свою песочницу к послушным деткам, пока еще можете.  Он захихикал.  Такемичи нахмурился, всматриваясь в его глаза. Что, блять, с его зрачками?  — Ты балуешься дурью? Ран, ты же на лечении. На тебе условный срок, а ты продолжаешь играться в плохого мальчика. Пора повзрослеть и взяться за голову, пока она у тебя еще соображает. Ты пацан не глупый и понимаешь, к чему вся эта хуйня приводит.  — Лечение? Меня кормят колесами, от которых мне блевать охота. А условный мне вписали только потому, что я согласился эту дрянь пить каждый, сука, день. Суд признал меня ненормальным. Вы, — он ткнул пальцем в Такемичи. — Поспособствовали этому, сен-сей.  — Прости, Ран, но лучшего выхода не было, я не мог позволить отправить тебя в исправительную колонию — это бы сломало тебя.  — А теперь Вы хотите, чтобы я с Вами за ручку пошел в школу? Под Ваши нудные нотации о здоровье и счастливом будущем?  Такемичи промолчал. В глазах Рана он выглядел наивным простачком, который пропагандирует ЗОЖ, искупление и нормы морали, разве что не религиозные ценности. Как бы он хотел стать для Рана и для всех заигравшихся детишек тем взрослым, который мог помочь им, который уберег бы их от непоправимых поступков, который защитил бы их от них самих, который стал бы примером. Но дети в их возрасте сами считают себя взрослыми, и помощь им не всралась.  — Мой Вам совет — возвращайтесь обратно, ловите школьных хулиХанов, спасайте жертв буллинга, а о братьях Хайтани забудьте. Ваше место, место УЗПО, в школе среди деток. А у нас здесь все серьезно, мы занимаемся взрослыми делами.  — Ран, я понимаю, что тебя толкает в эту грязь. Но тебе не обязательно искать защиту у людей, которые пользуются тобой и твоим братом. Я здесь, чтобы тебя спасти.  — Спасти? — Парень выгнул бровь. — От кого меня спасать, сен-сей?  — Я знаю, что этот ублюдок с тобой делал. И с Риндо. С вами обоими все то время, пока вы жили вместе. Блять. Сколько вам было? Девять? Десять? Ран заткнулся и улыбка медленно сползла с его лица. Где-то под кожей зачесалось желание разъебать лицо инспектора нахуй. Чтобы он заткнулся и больше никогда не смог говорить.  — Такие уёбки не должны жить, — продолжил Ханагаки. — Прости, что не смог помочь вам, что не защитил, что понял так поздно. Если бы я больше прислушивался к тебе и Риндо, я бы не подверг вас опасности. Снова. Я, как дурак, отправил вас двоих домой, к нему. В тот раз он…? — Замолчи, — от тона Хайтани у мужчины пробежали мурашки по коже. — Кто ты, блять, такой, чтобы рыться в моем прошлом? Чтобы стоять и припоминать мне все это дерьмо, м? Ран сделал резкий выпад. Такемичи успел увернуться и отступить назад. На руке у парня поблескивал поношенный кастет, а за поясом торчала его любимая телескопка. Ханагаки лишь надеялся, что под транквилизаторами реакция Хайтани гораздо ниже, а сила его сила ударов — слабее. Но проверять он не хотел.  — Я здесь, чтобы помочь, Ран. Я не хочу с тобой драться.  — Иди на хуй.  Он напал снова и, блять, его движения слишком хороши даже под таблетками. Такемичи защитил голову от удара ногой и отступил назад, все дальше и дальше. Он не мог себе позволить ранить ребенка, пусть Ханма и будет отчитывать его за мягкотелость. А теперь, после того, что узнал о братьях, он даже не мог дотронуться до него, чтобы остановить и не нанести вместе с этим еще одну травму.  — Давай поговорим, Ран.  Ран ударил его кастетом по лицу и рассек пол щеки. Сука. Шуджи говорил, что не стоит заводить разговор об отчиме Хайтани. На больные темы больные дети реагируют крайне остро.  Парень остановился, глядя на чужую кровь, растекшуюся по его кулаку. Он медленно вытер пальцы о свой поло, как будто ему было противно испачкаться в чем-то, похожем на Такемичи.  — Ран, я могу засадить этого ублюдка за решетку. Я на вашей стороне.  Хайтани так же медленно поднял на него глаза. На мгновение Такемичи показалось, что на него смотрят черные пустые глаза Майки. В этот же момент ему остро захотелось увидеть Манджиро, блеск в его глазах и широкую улыбку, с которой он постоянно смотрел на Такемучи. У него получилось вытащить Майки из этого дерьмища. И Рана он тоже вытащит.  — Думаете, что меня так легко развести, сенсей? — Он достал из-за пояса телескопку и ткнул ею прямо в лицо Ханагаки. — Я больше не наивный беззащитный мальчик, которого можно трахнуть. Я уже достаточно взрослый и сильный, чтобы защитить себя и Риндо от таких, как ты.  — Я лишь хочу помочь вам обоим выйти из этой хуйни. Чтобы вы жили нормальной жизнью, как обычные дети.  Ран широко улыбнулся и мягко похлопал кончиком телескопки по рассеченной щеке мужчины.  — Нормальная жизнь? Детство? Ни мне, ни Риндо это давно не нужно, Ханагаки-сенсей. Мы с братом будем править Роппонги.  — Сдался тебе этот ебаный Роппонги.  Ханагаки схватил телесокпку и сжал ее в руке.  — Он не заменит тебе семью, друзей, здоровую жизнь без таблеток. Ты видел себя в зеркале? Когда ты последний раз спал? И где вы, блять, спите? В какой помойке вы живете? Это твоя, так называемая, взрослая жизнь в Роппонги? — Риндо — моя семья. Мне этого вполне достаточно. Да и какая разница, где мы живем сейчас, если это в тысячу раз лучше той дыры, где мы жили до этого?! Такемичи принял его удар, даже не моргнув. Он всегда был готов отвечать за свои слова, даже если это значило избить или быть избитым.  — Это ты так решил? — Ханагаки сплюнул кровь, все еще чувствуя металлический привкус на зубах, языке, во всем рту. — А что по этому поводу думает Риндо?  Ран ударил его еще раз и Такемичи оступился, но не упал.  — Ты нихуя не знаешь обо мне и о моем брате, уебок.  Ханагаки смотрел на него своим спокойным взрослым взглядом, который выбешивал Хайтани сильнее его слов.  — Ты прав. Но ты так же знаешь, что я тоже прав, иначе ты бы не пытался силой доказать мне обратное. Я или мои слова могут пугать тебя, но все, что я хочу — это протянуть тебе и твоему брату руку помощи.  Ханагаки поднял руку. Ран дернулся от нее, словно от заразы, и готов был наброситься в ответ. В этот момент он так сильно походил на перепуганного ребенка, что у Такемичи заслезились глаза. Что, блять, с этим миром не так?! Дети не должны бояться взрослых, которые хотят им помочь! — Ран, ты можешь доверять мне. У меня достаточно связей, чтобы защитить тебя, что бы тебе не угрожало. Ты можешь не верить мне, но я прошу лишь дать мне шанс помочь тебе.  Ханагаки бесил Рана. Его прямой взгляд, уверенный голос, весь из себя такой идеальный взрослый дядя, который знал, как лучше. Ему хотелось избить мужчину, но с каждый ударом Ран чувствовал, что почему-то именно он проигрывает. Почему, когда перед ним стоял этот избитый мудак, Хайтани чувствал себя жалким?  — Я не лох, которому нужна какая-то помощь, сенсей.  — Признать, что тебе нужна помощь, это не слабость, Ран. Для этого требуется очень много мужества и силы. Ты не слабак, но ты ребенок, а я инспектор УЗПО, которое заботится о таких детях, как ты. — Жалких неудачниках? — Потерянных и брошенных. От которых отказались все, потому что так легче. Но я верю в тебя и в Риндо. Вы оба можете стать лучше, чем есть.  Ран захохотал, будто услышал что-то смешное. Такемичи опустил руку и молча смотрел на парня.  — Пиздец Вы смешной, сен-сей. Такую хуйню я впервые услышал. Благодаря Вам полгода назад на меня повесили условный срок, а ведь я избил парочку ребятишек до полусмерти. Я балуюсь дурью и торгую ей. Я отсасываю мужикам вдвое старше меня. Я заставляю малолеток работать на меня. Я убираю тех, кто мне мешает в моем крестовом походе на Роппонги. И это я-то могу стать лучше? — Да. Потому что в глубине души ты не хочешь заниматься всей этой залупой, Ран.  Ран улыбнулся ему практически искренне, только глаза остались такими же неживыми.  — Мне нравится тот образ, который Вы для меня придумали, Ханагаки-сенсей. Даже жаль как-то сталкивать Вас с реальностью.  — Я верю не в образ. Я верю в тебя, Ран.  — Пора просыпаться, сенсей! — Раздался голос Риндо позади.  Он успел обернуться, как на его голову обрушился удар биты. Такемичи свалился с ног, успевая выставить перед собой руки. Оглушенный, он напоминал слепого котенка.  У него кружилась голова, во рту стоял привкус крови, он ничего не видел и не мог понять, что только что произошло. Но в голове у Такемичи застряла странная мысль, которая шевелилась, как насекомое — все это ему до боли что-то напоминало.  — Сколько Вам лет, Ханагаки-сенсей? Вы уже не в том возрасте, чтобы внатуре верить в ебаные сказочки про искупление и возвращение блудного сына к отцу. Мы с Вами живем в таком мире, где более сильный наебыват более слабого — вот это истина. Вы уж простите за мою несдержанность: мне кажется неуважительным поддаваться Вам. — Риндо хмыкнул и перехватил биту поудобнее. — Скажете потом «спасибо» за мой бесплатный сеанс мозгоправа. «О», — понял мужчина прежде, чем Риндо ударил его ещё раз, лишая сознания. — «Точно так же Казутора забил до смерти Шиничиро».  — Он выебывался и довыебывался, — хихикнул Риндо, глядя на молчаливого брата. — Что такое? Ты же не поверил в ту хуйню, что он тебе наплел? Ран отвернулся от младшего и от мужчины на полу, испытывая смешанные чувства.  — Ты опоздал. — Сорян, братюнь, мусора оказалось на этот раз больше, чем мы ожидали.  Когда Майки узнает от Ханмы, что Такемичи проломили башку и тот откисает в больнице, он срывается с тренировки. Доракен даже не пытался его останавливать — а смысл? Важнее Такемучи была, наверное, Хонда, и то не во всех случаях.  Майки прыгает на спортивный байк и нарушает все правила на дороге, которые существуют: превышение скорости, проезд на красный, подрезания, пересечение двойной сплошной, обгон и парковка в неположенном месте. В пизду такую езду!  Но Сано не может задерживаться даже на минуту. Ему жизненно необходимо увидеть Такемучи, прислушаться к его дыханию, прижаться к его груди и услышать стук его сердца, почувствовать тепло его тела. Осознать, что он жив. Перед глазами так не вовремя мелькают воспоминания несуществующего прошлого, в котором Такемучи умирает на его руках и в котором лицо его брата залито кровью. Майки поклялся себе, что не допустит этого: он не дал умереть ни-чану, Кенчику, Эмме, Баджи, Изане, даже, блять, Кисаки. И уж, тем более, он не мог позволить умереть Такемучи.  От рук какого-то, блять, ноунейма. Кто такие эти, сука, Хайтани?! Майки был готов драться с мед.персоналом, чтобы его пропустили к Такемучи. Ханма, зная, что так и будет, договорился (не без помощи связей Кисаки), чтобы он зашел к Ханагаки и прописался в палате интенсивной терапии на неопределенный срок.  — Когда Ханагаки рассказывает про твою ебанутость, мне всегда кажется, что он приукрашивает. Но каждый раз, когда я сталкиваюсь с тобой вживую, я понимаю, что он даже одной десятой твоей ебнутости не озвучивает.  Майки посмотрел на него тяжелым взглядом.  — Ебало офни.  — У него всего-то черепок треснул, стоило ради этого через весь город гнать? Я даже кофе допить не успел, а ты уже тут нарисовался.   Майки опрокинул мужчину ногой и вошел в палату, не собираясь спорить с Ханмой и, уже тем более, что-то ему объяснять. Ему надо. И все тут.  Такемучи лежал на кушетке весь в бинтах, с кислородным и периферическим катетерами и дренажем. Кажется, у него была операция с трепанацией черепа. Выглядел он бледным, слабым и дохуя болезненным. У Майки сжалось сердце.  Он кончиком ноги подцепил табурет, притянул его к кушетке, и плюхнулся на него, не сводя взгляда с лица Такемучи. Майки взял его за руку. Замерзшая.  Обычно руки у Ханагаки теплые, и Майки часто о них грелся.  Он бережно обнял чужую ладонь двумя руками в попытке согреть ее. Затем уткнулся лбом куда-то в ребра Такемучи, прислушиваясь к его ровному глубокому дыханию и писку аппаратуры. Майки закрыл глаза и начал ждать.  В голове крутилось тысяча мыслей, одна быстрее другой. Ему хотелось наорать на Такемучи, хотелось наорать на Ханму, узнать, кто это сделал, отпиздить его до смерти, ему даже хотелось разрыдаться, как в детстве, но он просто ждал. Прошла, наверное, вечность, пока Ханагаки не пришел в себя. За окном уже темно, Майки до смерти проголодался, и ему хотелось поссать, тело ломило от неудобной позы, его несколько раз дергала медсестра при осмотре пациента, у него куча пропущенных на мобиле, но он даже не пошевелился, пока Такемучи не издал первый звук.  — Бля, как же хуево.  Майки сжал его руку, скрестил их пальцы и поднял взгляд на мужчину. Такемичи смотрел мутно, у него все плавало перед глазами, а еще его тошнило. Но он, вроде, жив?  — Такемучи, — Майки облегченно улыбнулся, чувствуя, как дрожали губы.  — Мм, Майки, — Такемичи закрыл глаза, надеясь, что без картинки его будет мутить меньше.  Он сделал глубокий вдох и выдох, пытаясь вспомнить, что вообще произошло. Но чем больше он напрягался, тем сильнее болела голова. Ебаный в рот этого казино.  Майки остался рядом с ним на ночь, ни о чем не спрашивая и ничего не говоря. Раньше он бы добил Ханагаки и потребовал бы от него ответов немедленно. Теперь он научился ждать, готовиться к заезду заранее и быть в моменте. Он нужен Такемучи. Потому что Такемучи на самом деле еще более одинокий, чем Майки.  Майки терпеливо ждал, пока у Такемучи не появится желание и возможность делать что-то, кроме как блевать и спать. За пару дней в интенсивной терапии они оба обрастают щетиной, вместе теряют вес — Такемичи не может есть, а Майки ничего не лезет в горло; вдвоем перестают связываться с внешним миром и к концу третьего дня не понятно, кто из них больной, а кто сходит с ума. Доракен привез Майки вещи и попробовал до него достучаться: что так неправильно, что у него есть обязанности, что это похоже на одержимость и что никому лучше от жертвоприношения Майки не станет.  За что был послан нахуй, и больше он до Майки не доебывался. Эмме удалось уговорить его поесть и принять душ: 1:0 в пользу материнского тепла и ласкового голоса.  Когда в глазах у Такемичи появилась осознанность происходящего, он повернул голову к Майки, который, по своему обыкновению, отжал у Ханагаки половину постели.  — Майки, а хули ты тут делаешь?  — Составляю тебе компанию, Такемучи.  Майки сразу оживился, выпадая из состояния амебы, в котором провел последние дни. В его мертвых глазах наконец-то загорелся блеск жизни.  — Как себя чувствуешь? — Дерьмово, — признался Такемичи и добавил, уже тише: — Спасибо, что был рядом. Мне становилось спокойнее, когда я чувствовал тепло твоего тела.  Майки улыбнулся и потянулся за заслуженным поцелуем. Он получил лишь легкий чмок в губы, что явно недостаточно и совсем не окупало его самопроизвольных страданий, но остальное Майки готов получить позже. Когда Такемучи полностью выздоровеет.  — Выглядишь хуево, — Такемичи рассмотрел бледное лицо с синяками под глазами напротив. — Как будто это тебе ебанули по ебальнику. Чем ты занимался тут, пока я откисал? — Не еби себе мозги, Такемучи, — Майки замял тему, аккуратно растирая хмурый лоб Ханагаки большим пальцем.  Такемичи зажмурился, как котенок. Майки даже потянулся к его волосам, но замер, боясь притронуться к травмированной голове Такемучи. В итоге, он лишь потискал чужую впалую щеку, обросшую щетиной.  — У меня к тебе много вопросов. — Я не сомневаюсь, — хмыкнул Ханагаки, глядя на него одним глазом. — Я удивлен, как у тебя хватило терпения. Но, полагаю, я тебе должен за твою компанию в больничке?  — Ты должен мне сказать, не потому что ты мне чем-то обязан. Ты мой человек, и я бы в любом случае был рядом с тобой. Я назвал тебя своим, поэтому теперь я отвечаю за твою жизнь. И это я не смогу проигнорировать.  Майки положил руку на его щеку. Такемичи в который раз удивился его нежности: откуда это все в грубом и наглом Майки, который привык, что весь мир крутится только вокруг его задницы? — Ты валялся бы тут, даже если бы я никогда не очнулся?  — Да.  — Ты долбаёб? — Не порть момент, Такемучи.  Майки толкнул его коленом, даже как-то ласково, если можно ласково толкаться.  — Майки, ты же не ебаный Хатико, чтобы ждать моего возвращения. Вот об этом я и говорил, когда просил не сливаться со мной.  Такемичи обнял его, чувствуя, что вот-вот расплачется, как девчонка. Ему всегда было страшно думать о том, что случится с Майки, если его, Такемичи, не будет рядом. Психика у Сано хрупкая, как крылья бабочки, он же может сломаться от чего угодно. Стоило Ханагаки попасть в больницу — и вот, пожалуйста, ребенок застрял с ним в постели, называя это великими чувствами.  — Пожалуйста, обещай, что ты больше не будешь так делать.  — Нет.  Такемичи сжал его шею, жалея, что у него сейчас недостаточно сил, чтобы встряхнуть этого идиота с бобовой пастой вместо мозгов. Из восьми миллиардов людей ему достался такой придурок. И что, прикажете делать? Как ему не чувствовать ответственность за чужую жизнь, если Майки буквально готов лечь с ним вместе в один гроб? И нет, блять, это звучит нихуя не романтично!  — Когда я умирал, я хотел, чтобы ты жил, даже если меня не будет рядом. И мое желание не изменилось. Майки, я хочу, чтобы ты был жив и счастлив, независимо от того, есть ли я в твоей жизни или нет.  — Не плачь, Такемучи.  От слёз заболела голова, и мужчина перестал реветь, позволяя Майки вытирать его слезы и сопли.  — Плакса, — он улыбнулся.  — А ты чертова рыба-солнечник. — Я не собираюсь умирать, пока ты тоже не собираешься.  — Я не подписывался на такую ответственность.  — Когда ты приручаешь животное, будь готов, что оно может умереть без тебя. Когда ты даешь жизнь ребенку, он становится зависим от тебя. Ты подарил мне эту жизнь и это будущее, Такемучи, так что теперь это твоя ответственность.  — Но ты не собака и не мой ребенок, ты, блять, взрослый человек, Майки.  Майки словил его взгляд. У Такемичи кольнуло сердце — так он сейчас был похож на другого Майки из другого будущего, в котором его застрелил Наото прямо на глазах Ханагаки. Несмотря ни на что, прототипы этих версий все ещё живут в Манджиро, и Такемичи это пугало. В нем слишком много было желания защитить улыбку этого Майки. Слишком много страха, что все его старания снова были напрасны.  Слезы опять подступили к горлу.  — Может быть, все это работает с кем-то другим, но не в нашем случае. Я должен был умереть, Такемучи. И это ты отказался от того, чтобы жить дальше без меня. А теперь ты отчитываешь меня за то, что я поступаю так же? Такемичи закрыл глаза, глотая слезы и чувствуя, что у него заканчиваются аргументы. Майки во всем прав, но это не давало ему права разбрасываться своей жизнью, которую Такемичи с таким трудом пытался сохранить. Избалованный пиздюк, который не ценит чужих стараний! Майки втянул его в долгий поцелуй, в котором они продолжили спор на уровне чувств. Такемичи поделился с ним своим страхом, своей виной, отчаянием и беспомощностью. Майки — своим одиночеством, готовностью либо все получить, либо все потерять, своей яростью и болью. Постепенно их укусы и давление переросли в нежность, заботу друг о друге, бережность, принятие. Они все поняли, не говоря ни слова. 

Ты мне дорог, и потому я не хочу, чтобы ты отказывался от жизни. 

Ты мне дорог, и именно поэтому я готов отказаться от жизни, где не будет тебя. 

Несмотря на наши разногласия, мы чувствуем одно и то же. Я не хочу, чтобы ты умер. 

Они оторвались друг на друга, не достигнув согласия, но придя к взаимопониманию. Они оба слишком упрямы, чтобы отказаться от своих убеждений и чтобы принять чужие.  — Что ты там хотел у меня спросить? — Спросил Такемичи, уже зная наперед все вопросы Майки.  Естественно, первый его вопрос: — Кто это сделал? — Я не хочу отвечать, Майки.  — Я мог узнать все у Ханмы, — точнее, он уже все узнал. — Но я хочу услышать это от тебя.  — Что это изменит?  — Это станет доказательством, что ты действительно ценишь свою жизнь. Так, как её ценю я.  — Забавно, — хмыкнул Такемичи. — Что мы оба готовы жертвовать собой друг для друга, но не готовы принять эти жертвы.  — Я готов делать это только ради тебя. Но ты? Одного меня тебе явно мало. Похоже твой синдром Бога никуда не исчез. — Ты все знаешь, — он старался сказать это равнодушно, но в голосе просочилась обида. — Тогда, какая, блять, разница, скажу это я или нет? — Не было бы разницы, рос бы хуй на заднице.  — Блять, Майки! Я же серьезно.  Уголки его губ истерично дернулись.  — Я тоже серьезен, Такемучи. Сказав мне, ты признаешь свою ошибку. Ты просчитался и твоя жизнь, твое здоровье, твоя безопасность стоят намного больше каких-то пиздюков с улицы.  — Нет. Я не признаю этого. Я не могу этого признать, потому что это значит отказаться от этих ребят. Согласиться с тем, что они просто ебанутые на всю голову психопаты. Но, Майки, ты бы видел его в тот момент: ему было страшно, он запутался и понимает это сам, но он умеет заниматься только насилием над собой и над людьми вокруг. Ему нужен кто-то, кто покажет ему выход из всей этой ебанины. Потому что он хочет выбраться оттуда. Взгляд Рана был похож на твой взгляд, Манджиро. Я… Я не могу бросить Хайтани. Так же, как не смог отказаться от тебя. И я не могу согласиться с тем, что это ошибка. Потому что, блять, ты жив и ты здесь, рядом со мной, здоровый, пусть и ебнутый, но вменяемый.  Майки большим пальцем вытер его слезы, потекшие из глаз. Он выглядел расстроенным: ему было больно от того, что Такемучи испытывал боль.  — Сначала я, потом Хайтани, затем будет кто-то ещё и ещё. А когда это закончится, Такемучи? Сколько будет таких, как я, кого ты будешь спасать ценой своей жизни? Ты не просто жертвуешь своим здоровьем, ты отказываешься от собственной жизни, растворяясь в людях, которых ты так отчаянно стремишься спасти. Твое время идет и оно не останавливается, пока ты занимаешься своей работой и миссией. Ты, наверное, думаешь, что я эгоистичная сука, и ты прав. Потому что я эгоистичен в своем желании быть особенным для тебя: мне мало быть первым. Мне вовсе не нужно, чтобы в каждом встречном ты видел меня. Я хочу, чтобы ты смотрел на меня. Я хочу разделять с тобой жизнь и чувствовать, что ты разделяешь её со мной в ответ. Такемичи смотрел ему в глаза, чувствуя, как ноет сердце от слов Майки. Как ноет оно за самого Майки, того маленького котенка, которому так нужны его тепло, внимание, любовь.  — Вот поэтому, — он вздохнул. — Я и расстался с Хинатой.  Манджиро молчал.  — Я… — Ханагаки облизал губы, не зная, как подступиться к больной для них обоих теме. — Я просто не могу иначе, понимаешь? Я обещал ей тысячи раз, что остановлюсь, что этот раз — последний. Но я просто подсел на эту хуйню, как на наркоту. Доказательство твоей жизни ослепляет меня раз за разом, и мне кажется, что если я постараюсь ещё немного, у меня все получится. И я смогу спасти ещё одного ребенка. Потому что больше всего я боюсь, что в Токио появится ещё один Майки, которому уже никто не сможет помочь. Я просто болен тобой, Майки.  Сано обнял Такемичи, слушая, как он плачет. Виноват ли Манджиро в слезах Такемичи? Он не знал, принимать ли за эти чувства ответственность или сбежать от нее. Он знал, что Ханагаки страдает синдромом спасателя, и это казалось ему милым. Но быть для Такемучи живым воплощением травмы? Это ранило. В особенности от осознания, что сам Такемучи для Майки стал источником самых светлых, значимых и приятных эмоций, воспоминаний и событий.  — Ты не один, — наконец, сказал Майки. — Я уже пообещал себя тебе, и я тебя не оставлю. Твой Майки рядом, Такемучи, и тебе больше не нужно искать его в других детях.  — Я знаю, — всхлипнул Такемичи. — Но у меня ничего не выходит. Я не могу просто забыть о них, не после того, как я узнал, через какой пиздец им пришлось пройти. Я хочу дать им шанс на другую жизнь, потому что я могу.  — Хорошо, — спокойно согласился Майки, и Такемичи от неожиданности перестал плакать, вслушиваясь в его слова. Не пиздит ли он? — Вытаскивай своих детишек из задницы и дальше. В конце концов, ты же инспектор УЗПО, и это твоя работа.  — В чем прикол? Ты угараешь надо мной, что ли? — Но, — добавил Майки, касаясь пальцем чужих губ, и Такемичи так же быстро замолчал. — Не во вред себе. И помни: ты не один. Хватит лезть в самую пизду, думая, что ты бессмертный. У тебя есть я для таких ситуаций.  — Брось, ты же не станешь инспектором. У тебя вся жизнь в мотокроссе.  — Не стану, но я все еще могу въебать тому, кто тебя расстраивает, и у меня остались некоторые связи. Забыл, кто я? Основатель Тосвы и ее единственный и полноправный владелец — Неподемимый Майки. Если тебе нужно кого-то потрясти, я всё ещё могу это сделать.  Такемичи задумался, что-то взвешивая и решая для себя. Майки его не торопил, он хотел лишь показать, что Такемучи может полагаться на него, и что Майки его поддерживает, пусть и понимает, что это нездоровая хуйня. Позже он попробует познакомить Такемучи со своим психологом, как-нибудь не нарочно, чтобы это не выглядело навязчиво. Ханагаки был не менее ебнутым, чем он сам, просто это проявлялось иначе.  — Спасибо.  — Ты назовешь мне имена? — Я против того, чтобы ты пиздил детей. — Майки закатил глаза. А «детям» значит можно было отправлять его на койку в больнице? — Но есть один уёбок, которому не помешали бы конкретные пиздюли. И конкретный срок.  — Кто это? — Опекун Хайтани.  — Заказ принят. Спасибо, что обратились в Токийскую Свастику Сано Манджиро.   Майки поцеловал его. На этот раз Такемичи согласно ему ответил, и они вместе улыбнулись.  Инуи Акане несмотря на миловидную и располагающую внешность заставляла Рана чувствовать себя не в своей тарелке. И остерегаться. Рядом с ней он не мог позволить себе расслабиться и даже открыть рот.  Потому что она мозгоправ.  Казалось, даже её спокойный взгляд иголками впивался под кожу. Она как будто видела Рана насквозь и читала его мысли по одной позе.  Так что Хайтани предпочитал на их сеансах отмалчиваться, залипать в одну точку, сидеть без движения, игнорируя присутствие психиатра, и ни в коем случае не прикасаться к вазочке с конфетами или стакану с горячим какао. Это заманиловка — стоит один раз попробовать, и у жертвы появится внутреннее доверие, она почувствует себя безопасно, а затем начнет испытывать симпатию к своему тюремщику. Хайтани быстро раскусил эту уловку.  Вот, уже пол года они проводили еженедельные встречи по часу в абсолютной тишине. Акане здоровалась и прощалась с ним, спрашивала, как у него дела и как он себя чувствует, нет ли у него сложностей с приемом препаратов. А Ран молчал, пялясь на детский рисунок на стене. Иногда он ловил себя на мысли, что ебаться с мужиками было не так ужасно, как сидеть с этой женщиной в одной комнате.  Риндо находил её красивой. Но Риндо у него дурачок. Ран-то знал: женщины опасней мужчин именно потому, что на их красоту легко повестись, а они так же легко этим пользовались и залезали в голову, как насекомые.  Выходя из её кабинета, ему хотелось отряхнуться от её внимательного изучающего взгляда.  Возле двери, подпирая стену, стоял долговязый мудак с Преступлением и Наказанием на ладонях. Выглядел он всегда неприветливо, но Рану он был милее гадюки позади.  Хайтани сразу растянул губы в кривой улыбке. Риндо говорил, что его бесит эта улыбка. И он был не единственный, кого она бесила.  — Доброго утречка, инспектор. Как делишки у Ханагаки-сенсея? Как его здо-ро-вье? Взгляд у Ханмы ожесточился, но он тоже улыбнулся, прикусывая сигарету.  — А что такое? Скучаешь по нему, Ран-кун? Я-то думал, что мы с тобой подружились.  Ханме, пока Такемичи валялся в беспамятстве в больнице, пришлось взять на себя обязанности по присмотру за Хайтани вместо Ханагаки. Его это не устраивало, но отдавать этих психов в руки женской половины их немногочисленного коллектива — дерьмо-затея. Девочки могли пострадать, возможно, даже хуже, чем Такемичи. Потому что братья Хайтани — ублюдочные психопаты. И только такой ебанутый псих, как Такемичи, мог видеть в них детей.  Шуджи даже не мог спокойно покурить, пока этот сукин сын сидел рядом с Акане-чан. Он прислушивался к каждому звуку, готовый в любой момент ворваться и убить этого уёбка нахуй.  — Сенсей всегда будет первым в моем сердце, — хохотнул Ран, засовывая руки в карманы.  — Ну, извини, что не подтираю тебе жопу, как Такемичи. Мне оно в очко не уперлось — заботиться о тебе.  — Этим-то вы мне и нравитесь, инспектор. Ран улыбнулся глазами-полумесяцами. Он почувствовал, что мозгоправ приближается — черт, походу услышала их разговор и заинтересовалась — и начал постепенно тикать, делая шаги по направлению к лестнице.  — Передайте сенсею, чтобы он поскорее выздоравливал.  Ханма показал ему фак, а затем показал двумя пальцами сначала на свои глаза, следом на Хайтани.  — Я слежу за тобой, пиздёныш. Только попробуй выкинуть что-нибудь, и в этот раз ты отправишься на зону. По-настоящему. Уж я об этом позабочусь.  — Жду не дождусь.  Ран сложил пальцы сердечком, чувствуя, как оцепенение слезает с него. Лучшее, что можно было сделать после сеанса с мозгоправом — выбесить какого-нибудь чмыря. Сразу настроение поднималось и жизнь казалась не такой поганой. Он довольно засвистел, шагая по коридору.  — Стой, сука! На него налетела какая-то малявка, схватив за форму. Ран опасно сощурил глаза на пиздючку, что посмела до него дотронуться.  — Это же ты ранил сенпая? Отвечай, урод!  Хайтани замахнулся на нее, но удар прошел мимо. Девчонка уклонилась и готова была наброситься на него, словно течная сучка. Если бы её за шиворот, словно чихуахуа, не схватила сучка побольше.  — Не трогай его, Мана.  — Не-чан, это ведь из-за него сенпай попал в больницу! Почему мы должны его отпустить?!  — Вы на свою зверюшку намордник забыли надеть, — процедил Ран.  Женщина смерила его холодным жестоким взглядом.  — Беги развлекаться к своим ебырям, пока ещё можешь раздвигать ноги.  Из всех инспекторов УЗПО эта сука была самой бесячей. Она била словами в больные места, уязвимости и слабости. Давила противника морально, используя не физическое, а психическое насилие. Но даже она Рану нравилась больше, чем мозгоправ.  К боли, насилию, страданию и давлению он привык и знал, как защищаться. Гораздо тяжелее было с теми, кто желал ему блага, здоровья и счастья — с такими ублюдками Ран просто не знал, что делать. Хотелось их или пристрелить или сбежать от них на другой конец света. Просто конченные.  Он хотел ответить, даже улыбнулся ей гнусной улыбкой, как услышал голос Инуи, от которого у него пробежали мурашки по коже: — Ран, если тебе нужна помощь — мои двери всегда открыты. И ты всегда можешь обратиться к Такемичи, тебе он не откажет.  Хайтани не обернулся. Он заставил себя сделать шаг одеревеневшими ногами, свернуть на лестничную площадку и позорно сбежать вниз.  Акане вздохнула.  — Юзуха-чан, ты была груба.  — Он меня бесит, — фыркнула Шиба, отпуская маленькую козявку Мицуи. — Он заслужил все, что с ним произошло. Не вижу причин защищать его. Такемичи просто придурок, раз надеется, что этот гандон сможет исправиться.  — Такемичи на всю голову конченный, — согласился Ханма, наконец, прикуривая. — Теперь даже в буквально смысле.   — Не говорите так про Такемичи-сенпая! Он просто очень добрый, благородный, чувствительный, эмпатичный, хороший человек. Он во всех видит только хорошее, даже в таком куске говна, как Хайтани.  — Скорее, он просто отказывается смотреть на реальность, витая в собственных фантазиях. Этот его героизм яйца выеденного не стоит.  — Но он хочет помочь!  — И именно поэтому он сейчас лежит в больнице, — жестоко напомнила Юзуха.  Мана обиженно поджала губы. Спорить с сестренкой Юзухой было невозможно. Как бы сильно она не восхищалась Такемичи-сенпаем, он действительно действовал слишком безрассудно, как будто был бессмертным.  — Как прошел сеанс?  Ханма отвлекся на Акане.  — Как и всегда. Он не произнес ни одного слова. Кажется, со мной он чувствует себя неуютно. Ну, не он первый, — хмыкнула Инуи, складывая руки на груди. — А вот Такемичи Ран симпатизирует. Шуджи приподнял бровь. — Такемичи? Он ему череп помял — это такое у него проявление любви, по-твоему?  — Первое, что он у тебя спросил — как чувствует себя Такемичи. Возможно, ему не все равно, и он испытывает вину, пусть и не осознает её.  — Этот уёбок просто хотел вывести меня из себя. Такие психопаты, как Хайтани, не умеют чувствовать. Поскорее бы уже премия, а то эта работа меня скоро доебет.  Ханма затянулся поглубже, Ран начинал бесить его даже в мыслях, а ведь даже недели не прошло. Скоро у Ханагаки там выписка?  — Зачем ты вообще начал работать в УЗПО? — Неприветливая Юзуха посмотрела на мужчину, как на ссаную тряпку. Ее глаза странно блеснули при взгляде на его пальцы, между которыми он привычно зажимал сигарету. — Занимался бы и дальше своим нищенством. Или что ты там делал? Попрошайничал? Бродяжничал? Шуджи оскалился, выдыхая дым.  — А сама-то, надоело быть на подсосе у младшенького? Или он устал от твоего братского комплекса и отфутболил тебя обратно в Японию? Решила теперь заняться чужими пиздюками?  — Перестаньте, — Мана встала между ними, видя, как старшие зыркают, готовые устроить грызню друг с другом. — Акане-сан, скажите им. Сенпая нет рядом и теперь некому их разнимать.  Мицуя беспомощно смотрела на Инуи, надеясь на содействие. Ханма и Шиба с первого дня знакомства почему-то на дух не переносили общество друг друга. Юзуха постоянно отпускала едкие комментарии в его сторону. А Шуджи поддевал её то ли от скуки, то ли из желания побесить. Такемичи удавалось сглаживать их конфликты, но стоило ему застрять в больнице, как война обострилась с новой силой. Они начали кусаться словами и дело уже не раз доходило до рукоприкладства.  — Что у вас за конфликт? — Миролюбиво спросила Инуи.  — Он меня бесит.  — У Юзухи-чан недотрах, вот она и срывается на мне. Может, потому что хочет меня?  — Фу. Меня сейчас стошнит, — Шиба прикрыла рот рукой, будто и правда сдерживала рвоту. — Я лучше поцелую змею, чем тебя.  Ханма загадочно усмехнулся.  — Есть у меня одна змея… — Юзуха-чан тебе нравится, Шуджи-кун? Ханма расхохотался, чуть не подавившись сигаретой.  — По-твоему, мне нравятся припизднутые? Я бы лучше замутил с тобой, Акане-чан.  Её имя Шуджи произнес сладким мягким голосом, и Юзуха издала противный звук, будто её стошнило ещё раз. Мана, глядя на этих двоих, думала о том, что не такая уж и сильная между ними разница в возрасте, раз они ведут себя хуже детей. Даже ее брат в шестнадцать был взрослее ее сенпаев. С каждым днем Мицуя все сильнее скучала по Такемичи.  — Ты очень хороший молодой человек, Шуджи-кун. У тебя прекрасное чувство юмора, ты ответственный коллега и верный друг. Уверена, в твоем окружении не мало свободных девушек.  — Акане невеста моего брата, долбаеб, — Юзуха сдержалась, чтобы не плюнуть в Ханму. — Тронешь её и он тебе очко порвет.  — Не надо так говорить о своем аники, Юзуха-чан. Тайджу на самом деле очень добрый.  — Ага, добрый. — Глухо отозвалась Шиба. — Рядом с тобой.  — Малышку Юзуху обижает старший братик? Ты поэтому так за младшего цеплялась?  — Пасть закрой, урод.  — Не провоцируй её, Шуджи-кун. Это некрасиво. Если ты хочешь начать встречаться с девушкой, стоит бережно относиться к её чувствам. Иначе твоя грубость и пренебрежительность вернутся к тебе в стократ.  — У меня нет времени на отношения. Я волк-адиночка, который посвещает свою жизнь работе и ублюдочным деткам.  — Юзуха-чан, Тайджу может быть грубым, но это потому, что он не умеет выражать свои чувства иначе. Я ещё работаю с ним над этим.  — И что? Он даже сказал тебе «я люблю тебя»? Акане загадочно улыбнулась. Ей зазвонил телефон и она вошла в кабинет, чтобы ответить.  Юзуха буркнула: — Ведьма.  — Завидуешь? — Усмехнулся Ханма и, получив фак в ответ, отправил ей воздушный поцелуй.  — Вы, мужики, такие тупые. Акане самая страшная женщина, которую я видела, а вы все на нее слюни пускаете и готовы трахать её ноги, как кобели.  — Страшная? — Мана нахмурилась, — Но Акане-сан ведь очень красивая, нет? — Мана, ее ангельское личико — это ее страшное оружие. Мужчины ведутся на него, как на конфетку в красивой обертке, не подозревая, что под ней находится.  — Ну, и что же находится под оберткой Акане-чан? Шикарная задница или, может быть, ахуительная грудь? Шуджи со смешинками в глазах смотрел на Юзуху. Женская ревность — такое забавное явление.  — Ты членом думаешь, да? Мой брат ебанутый на всю голову, но эта женщина приручила его, рядом с ней он чуть ли не шелковым становится. Мне действительно страшно от того, какие методы манипуляций она на нем проводит, что он так меняется в ее присутствии. Не знаю только, зачем ей чокнутый Тайджу. Может, ей нравится его дрессировать? — А может, ты просто ревнуешь своего брата к его женщине? — Да пропали он пропадом.  — А ты не очень-то любишь мужчин, да? Ты случайно не фемка? — А тебя ебет или интересует? — Может, этот сучий Ран тоже это чувствует? — Внезапно подала голос Мана. — Мне показалось или от Акане-сан он только что убежал? — Он просто псих, — сказал Ханма.  — Или гей.  Мицуя скривилась, будто съела дольку лимона.  — Ему реально нравятся мужчины? После насилия со стороны собственного отчима? Ран ей не нравился, но после того, как они узнали историю детства Хайтани, Мицуя прониклась к нему. Совсем чуть-чуть.  А вот Такемичи расплакался, будто оплакивал собственного ребенка.  — Откуда мне знать, как думают ебнутые? — Юзуха рассматривала свой нюдовый маникюр на ногтях.  — У тебя же брат ебнутый, — вставил Шуджи.  — Как будто я знаю, о чем он, блять, думает.  Мана вздохнула и посмотрела на часы. Нужно было возвращаться к работе. Сегодня ей как никогда не хватало ободряющей улыбки сенпая. И таблетки успокоительного.  Шуджи толкнул дверь в палату и удивился, когда никого не увидел рядом с Такемичи.  — А где твой карманный Майки? — И тебе привет, — Такемичи даже не отвлекся от книги, облизнул палец и перевернул страницу. — Я отправил Майки домой.  — Заебал? — Ага. Когда он молчал, было гораздо лучше. Но стоило мне начать подавать признаки жизни, как на меня полился бесконечный поток его нытья: мне скучно, когда ты уже выпишешься, хочу тайяки, мне тут не нравится. Я его послал. Ханма хохотнул. Вид функционирующего Такемичи приподнял ему настроение. Он сел на стул рядом и прочитал название книги «Детская психология». Ну, конечно, этот отчаянный псих не оставлял надежду на то, что Хайтани и подобные им твари смогут излечиться.  — Как твоя башка? — Терпимо.  — Ты у нас тот еще терпила.  — Соси хуй, Шуджи.  — Огрызаться можешь, значит, голова работает. Видимо, этот сукин сын тебе не все мозги вышиб.  Такемичи вздохнул, положил закладку в книгу и, закрыв её, поднял взгляд на Шуджи. Ханма заметил, какой Ханагаки на самом деле бледный и худой. Раньше он никогда бы даже не подумал о здоровье Такемичи, ему вообще было похуй на какого-то хуя, на котором зациклился Тетта-кун. Но когда они через несколько лет стали коллегами, Ханма узнал Такемичи лучше и даже начал считать его своим корешем. Пусть они и не сблизились, как с Теттой, но Шуджи вполне мог испытывать беспокойство за напарника и делиться с ним чем-то личным. Для коллег у них были вполне дружеские отношения, в отличие от его терок с Юзухой.  — У вас все нормально? Ханма пожал плечами.  — Я думаю, что мы с Юзухой-чан либо потрахаемся, либо убьем друг друга.  — Ну, удачи. А с детьми что? — Детей я пока не планирую.  — Я про подопечных, Шуджи. У вас все в порядке? Вы справляетесь? Ран не доставлял проблем? — Такемичи, ты мог бы и побольше интересоваться моими отношениями с Юзухой-чан. Спросить, как я себя чувствую? Что у меня происходит? Ты похож на педофила своим нездоровым интересом.  Такемичи закатил глаза, но намек понял. Шуджи до жопы хотелось выговариваться в свободные уши, и он, Такемичи, был единственным, кто мог его выслушать.  — Хорошо. Как твои дела?  — Я так заебался с твоими Хайтани, но ты можешь мной гордиться — я ещё ни разу никого из них не ебнул, хотя очень хотелось.  — Ты молодец, ведешь себя как настоящий взрослый.  — Хуйня какая. Хочу вернуться назад, в те времена, когда я был пиздюком. Тогда все казалось гораздо легче и проще. Все проблемы решались ударом в ебало.  Такемичи как-то нервно хмыкнул.  — От этого проблемы в настоящем не решатся.  — Ну, почему же? Я бы не устраивался на эту ебаную работу, например.  — Если тебе так не нравится работать госслужащим, возвращайся во фриланс.  — Кушать на что-то надо, Такемичи. Я в эту залупкину контору пришел, чтобы стабильные гроши получать на счет. Меня спасает только премия, храни Господь Курокаву и его благотворительные темки. Если бы не его спонсорство, я бы не смог снять себе апарты в Сибуе. Аминь.  Ханма сложил руки намасте, хотя молился совершенно другому Богу. Набожным он никогда не был, а вот богохульником он походу родился.  — А че ты к Пачину не обратился? Он же вроде с недвижкой работает, подобрали бы тебе норм хатку за норм цену.  — Так я через него и искал. Все объявления либо просто дорогие, либо ахуевшие. Рынок с ценами улетел в стратосферу, сейчас за адекватный ценник можно снять только залупу с бабушатником.  Такемичи пожал плечами.  — Понятия не имею, что там с ценами. У меня такой проблемы нет — за все платит Майки или, точнее, Кисаки.  Ханма смотрел на него осуждающим взглядом.   — Сука. Ты даже не скидываешься? — Деньгами? Нет. Я просто продался Майки в рабство. Считай, что я в созависимых отношениях.  — Ну, ты если надумаешь расставаться, я готов тебя приютить. Не за бесплатно, конечно же, я не Курокава все-таки.  — Майки абьюзер, он меня никуда не отпустит. А ещё хуже — переедет со мной. А оно тебе надо? — Нахуй надо, — согласился Шуджи.  С Майки, как с ребенком, было пиздато общаться, когда он чужой. Находиться с ним в непосредственной близости 24/7 мог только такой ебанько как Ханагаки. Даже Доракен заебывался, хотя Майки был ему теперь деверем — семья и все-такое. Ханме доставляло удовольствие подъебывать Сано ровно до той минуты, пока ему не прилетало ногой по ебалу.  — А ведь он тебе и машину подогнал, — вспомнил Шуджи. — Ах ты сучка, Ханагаки. Ты ходишь в его дорогих шмотках, надеваешь его ролексы, пользуешься его парфюмом от Том Форд, ездишь на его спорткаре, живешь на его бабки, ещё и ноешь, как тебе с ним тяжело? — Да, — нагло согласился Такемичи.  Он не мог сказать, что ему приходилось дрочить Майки ночью, сосаться с ним каждое утро или трахать вместе Сенджу — потому что Ханма бы не понял. Такемичи и сам не до конца понимал, что в его шутке про отношения с Майки реально осталось от шутки. А что воплотилось в реальность.  — Мне бы тоже не помешал такой спонсор.  — Ну, у тебя есть Кисаки, напросись к нему в соседи. У него-то бабла побольше будет.  — Я, конечно, люблю Тетту-куна, но не настолько, чтобы жить с ним. Вот, с тобой я бы ужился, Такемичи, а с ним лучше сразу в окно выброситься.  — Я первое время так тоже думал, но потом мы с Майки притерлись друг к другу. Точнее, я к его приколам.  — Майки ебонтяй, ему похуй, как выглядит его дом и есть ли царапины на его машине. А вот Тетта-кун готов кожу содрать за одну крошку на диване или запах сигарет на кухне. Как ты мне предлагаешь с ним жить?  Такемичи снова пожал плечами.  — А я ебу? Ты знаешь Кисаки лучше меня.  — Ты бы мог помочь договориться с ним. Тетта-кун очень уважает тебя, Такемичи.  — Шутишь, что ли? Он чуть не убил меня, когда я расстался с Хиной.  Ханагаки передернул плечами. Таким отчаянным и болезненным Кисаки не выглядел даже в прошлом, перед тем, как его всмятку сбил грузовик. Он действительно верил, что счастье Хинаты заключалось в Ханагаки Такемичи, и их расставание ударило по нему так же сильно. Как будто бросили его.  Такемичи тогда чувствовал себя отвратительно, его постоянно тянуло выпить и снова закрыться от всего мира в доме с кучей мусора. Кисаки приперся к нему, отпиздил его, вывалил на него всю свою боль и злость, а Такемичи мог лишь заплакать и обнять его в попытке утешить. Как и всегда.  Мир Тетты, который он так тщательно выстраивал в этой временной линии, разрушился, потому что Ханагаки перестал быть тем, кто мог сделать Хину счастливой.  Такемичи все чаще задумывался: а мог ли он вообще делать ее счастливой? Или она, как и все, полюбила его за то, что он был ее героем? А не самим собой.  Кто ты без своего костюма?  Ни гений, ни миллиардер, ни плейбой, ни филантроп. Просто чувак, который выбирает других вместо себя. Так он защищает тех, кто ему дорог. Так он их ранит.  «Я не хочу ранить ещё и Майки. Но что я могу сделать с этим? Ни-ху-я. Я безнадежно погряз в этом говнище и могу только продолжать идти дальше. Я принес уже слишком много жертв, чтобы останавливаться. Или же я вообще не способен остановиться в силу своего характера».  Он невесело усмехнулся своим мрачным мыслям. Теперь он чуть лучше понимал Майки из прошлого, который держал близких на расстоянии, желая их спасти. Он не знал, как защитить их по-другому. Такемичи пришлось показать ему, научить.  Можно ли сказать, что теперь пришла пора Майки учить его? — Он это проработал, — заверил его Ханма. — Я, конечно, сильно ахуел, когда Тетта-кун так эмоционально отреагировал на ваше расставание, но потом он смог взять себя в руки.  — Они ещё общаются с Хиной? — Спросил Такемичи, не уверенный, хочет ли знать ответ.  Хотел ли он столкнуться с реальностью, где Кисаки подходил Хинате лучше него? Или ему легче было убеждать себя в мысли, что Хине будет лучше одной, без любви, понимания и поддержки, чем рядом с Кисаки? От вопросов снова разболелась голова. Такемичи закрыл глаза. Как же он заебался думать.   — Хуй его знает. Тетта-кун мне о своих отношениях с девушками не докладывается. Но после твоего фиаско, у него были шансы.  Первая мысль: нет.  Вторая: хотя, наверное, Шуджи прав? Может, хватит уже судить о людях вокруг по воспоминаниям из другого времени? Люди живые, они меняются, начинают вести себя иначе, проживать новые чувства, совершать новые поступки — это ведь он, Такемичи, их изменил. И похоже, что изменился сам.  Только отказывался это принимать.  Забавно, что Майки, цепляющийся за прошлое больше всех, смог научиться жить в новом мире. А Такемичи, стремившийся к новому будущему, совершал привычные действия, не замечая, что это больше не работает. И кто теперь из них долбаеб? — Ты че, до сих пор сохнешь по ней, что ли? — Ханма сощурился, глядя на поникшего Ханагаки.  — Шуджи, не задавай мне таких вопросов, если ты не планируешь выслушивать мою исповедать, смотреть на мои слезы и утешать мое разбитое сердце. Кто знает, вдруг я влюблюсь в тебя, и у тебя начнутся проблемы посерьезнее, чем с Юзухой-чан.  «В виде Майки, который въебет тебе за то, что ты спиздил его Такемучи», — от этой мысли уголки губ Такемичи приподнялись.  Мужчина отодвинулся от его койки, как будто влюбленность походила на заразу. — Ты мне не угрожай, я чисто из праздных побуждений спросил. Не думаешь найти себе кого-нибудь, чтобы склеить свое сердечко? Такемичи покачал головой.  — Мне кажется, что я уже не смогу выстроить глубокие отношения. А секс без обязательств, — он сделал паузу, задумавшись о Сенджу. — Меня не вылечит. Так что мне остается только работать, выбивать дерьмо из пиздюков и приглядывать за Майки.  — Такемичи, я бы на месте нашего деда наградил тебя зеленой лентой. — Шуджи, на твоем месте я бы за ебальником следил, если хотел бы получить премию к Рождеству. Этот дед наш начальник и министр образования, на секундочку.  — Каким же занудным ты иногда бываешь, — Ханма закатил глаза. — И как ты только стал Президентом Тосвы?  — Я для этого жопу порвал, — вспомнил Такемичи. — Так Майки тебя все-таки выебал? Теперь уже Такемичи закатил глаза и показал Шуджи фак.  — Ты тоже можешь попробовать, если очень хочется на мое место.  — Я никогда не хотел оказаться на твоем месте, бро. Чего не скажешь о твоей тачке. Дай погонять, пока у тебя головка заживает.   — Не хочу. Ты бы знал, как я на нее надрочил, — почти не слукавил Такемичи. — Ты выговорился? Теперь, может, скажешь, зачем ты здесь? — Как грубо, может, я скучал по тебе, тревожился за твое здоровье. Малышка Мана, вон, тоже волнуется о тебе, постоянно спрашивает, как ты себя чувствуешь.  — В заботу Маны я верю, а в твою — нет. Только если ты внезапно не переобулся и не почувствовал, что все-таки хочешь выебать меня после двухмесячного воздержания и отказа Юзухи-чан. Ну, какие у нас проблемы, Хьюстон? Ханма хмыкнул, достал пачку сигарет и начал играться с ней, не имея возможности закурить в палате.  — Тебе это не понравится.   — Мне это уже не нравится. Полагаю, если ты приперся сюда, что-то случилось с Хайтани?  Шуджи решил, что увиливать от ответа дальше уже не имело смысла.  — На Рана возбуждено уголовное дело по сексуальному и физическому насилию над Риндо. Ему грозит, как минимум, пять лет.  — Чего, блять?! Бонус Предупреждения: нездоровые отношения, пикап, намеки на инцест, фемслэш и много разговоров о ебле :З Юзуха сидела в кафе между Сенджу и Эммой, чувствуя злость и стыд одновременно.  — Кто он? — Проницательно спросила Эмма, мешая трубочкой свой милкшейк.  — Он? Мы что, будем обсуждать парня? — Сенджу, кажется, расстроилась. — Я думала, что вы согласились на мою идею тройничка.  — Уймись, нимфоманка. Акаши показала мамочке ангелочка пиздюка язык.  — Не будь ханжой, Эмма. С девочками даже не считается за измену, так что Кен-чан не приревнует.  — Я больше по мальчикам.  — Это потому что ты не пробовала. А вот мы с Юзухой кое-что попробовали.  Сенджу стрельнула глазами на Шибу, которая все еще сидела в своих мыслях.  — Ю-зу-ха, сладенькая, что случилось?  Юзуха моргнула и медленно посмотрела на Акаши, затем перевела взгляд на Рюгуджи.  — Я залипла на Ханму, — выплюнула она, будто слова были грязью, а не признанием.  Сенджу засвистела, Эмма спокойно сделала несколько глотков.  — И давно? — Поинтересовалась любопытная Акаши.  Шиба пожала плечами.  — Сама не знаю. Может, с тех пор, как устроилась в УЗПО? Блять, он меня так бесит, и в то же время не вылезает из головы: его нахальный взгляд, его поганый рот, его руки. Сука, каждый раз, когда я вижу его руки, я чувствую себя извращенкой. Я кончаю, когда он начинает курить — почему это выглядит так сексуально? — Угу, он та еще блядища, — согласилась Сенджу. — Если хочешь его трахнуть, просто трахни. Он как сучка сразу снимет штаны, достаточно даже намека. И ебется Шуджи хорошо, настоящий верхний: в его прикосновениях чувствуешь, как много у него над тобой власти. Он умеет доставить удовольствие, даже просто своим голосом, а как он отлизывает… Сенджу облизала губы, закрыв глаза.  — Ты ебалась с ним, что ли? — Эмма посмотрела на порозовевшее лицо Акаши.  — Ага. Года три назад, когда он фотографом работал. У него даже остались мои голые фотки. — Он фоткал, как трахал тебя? — Все мальчики немного извращенцы, — просто усмехнулась Сенджу. — Его возбуждают грязные словечки и когда просишь его выебать тебя, как сучку, а ещё он так возбудился, когда я восхищалась его красивым членом. Ну, член, правда, у него красивый. Я с удовольствием ему отсосала, и он ещё так хорошо выебал меня в рот… — Сенджу возбужденно закусила губу. — Боже, сейчас трусы сниму. Юзуха, у вас будет ахуенный секс, я тебе гарантирую.  — Да не хочу я с ним ебаться! — Вспыхнула Шиба и тут же притихла, осознав, что это было слишком громко.  Сенджу переглянулись с Эммой.  — Ты что, хочешь начать встречаться с этим ебырем? — Уточнила Эмма.  Юзуха закрыла лицо руками и просто кивнула.  Девочки снова переглянулись.  — Нет, — жестко отвергла Рюгуджи. — Это хуйло умеет только ебаться, ему не нужны серьезные отношения и тем более ответственность.  — Я знаю, — вздохнула Юзуха. — Поэтому и позвала вас… обсудить это. Сенджу понимает логику кобелей, а ты в серьезных отношениях. Мне нужен ваш опыт, девочки.  — Сладенькая, ты хочешь, чтобы мы отговорили тебя или помогли тебе завоевать его? — Сенджу накручивала свой локон на палец. — От твоей цели будут зависеть наши советы.  — А что, — кисло хмыкнула Шиба, — есть вероятность, что он внезапно станет парнем мечты? — Подумай о нем, как об отце своих детей, — предложила Эмма со знанием дела. — Тебе сразу станет понятно, есть ли у этих отношений будущее.  — Конечно, нет. Сенджу права, мне просто хочется потрахаться с ним, тогда меня, может, отпустит. Но я не могу. Мне просто гордость не позволяет раздвигать перед ним ноги, особенно после того, как я его отмораживала. Меня так сильно тянет к нему и я, блять, не знаю, что делать с этим говном. Мы вместе работаем и хуже всего то, что он видит, как я на него смотрю. Это тешит его самолюбие, и мне хочется разъебать эту его мерзкую улыбку. А потом сесть ему на лицо. Сука.  — Может, тебе с кем-нибудь другим поебаться? — Спросила Сенджу, глядя за терзаниями подруги. — Когда мужчин несколько, перестаешь зацикливаться на ком-то одном.  — Я пыталась. Одно время даже ездила на свидания с Такаши.  Сенджу заинтересовалась.  — С Мицуей? Эту сладкую булочку я не надкусывала, но вообще это самый настоящий грин флаг.  Эмма согласно кивнула.  — Угу, но я поняла, что не могу так. Я не могу трахаться с парнем, к которому ничего не чувствую. А чувства у меня только к этому ебучему уроду.  — Вибратор? — Каждый, сука, день. Я без него не засыпаю.  Они втроем вздохнули.  — Тебе нужно проработать это с психологом, — серьезно подчеркнула Эмма. — Ты видишь, как игнорируешь идеальный вариант и выбираешь вместо него дерьмо? Тебя цепляют эмоции, которые ты испытываешь рядом с этим говнюком.  — Да, ты права, — Юзуха ещё раз тяжело вздохнула. — Это, наверное, из-за Тайджу. Он всегда был небезопасным и отмороженным ублюдком. Похоже я привыкла к тому, что мужчина должен вызывать либо страх, либо гнев, а я должна ему сопротивляться. С ума сойти, теперь мне нравятся такие же уроды.  Юзуха поставила локти на стол и положила на руки лоб, глядя вниз. Сенджу сочувственно погладила её плечо.  — У меня тоже братья не лучший пример святости, поэтому я так много трахаюсь. Единственная, кто из нас плюс-минус может похвастаться адекватной родней — это Эмма. Хотя, учитывая Майки… — Не будем брать Майки в расчет, я никогда на него не ориентировалась. Скорее, это он мой младший, ведь я заботилась о нем все время, пока не вышла замуж за Кена.  — Наработала навык мамочки, — хихикнула Сенджу. — Да, наши семьи были не образцом здоровых отношений, и вместе с этим мы стали тем, кто мы есть и мы можем быть счастливы. Меня не ебет, что меня считают шлюхой и хотят выебать и в рот и в жопу. Потому что я сама выебу, кого хочу. Все мужчины — мои сучки.  Она закусила губу, а в глазах у нее плясали бесы.  — Когда-нибудь ты тоже захочешь себе стабильных и спокойных отношений, — мягко сказала Эмма.  Сенджу не стала говорить, что ей нравится один мягкий и стабильный мужчина. К сожалению, он был занят её, Эммы, братом. Или это её хитровыебаннвй мозг специально выбирал недоступный вариант, чтобы она могла продолжать ебаться дальше? Мог ли ей нравится Такемичи-кун только потому, что он уже был в отношениях? — И что ты мне предлагаешь? — Буркнула Юзуха, не отрывая лба от сцепленных в замок ладоней.  — Просто подсади его на себя, пусть он бегает за тобой хвостиком.  — Как?? — О, в таких случаях надо обращаться к профессионалу, — коварно улыбнулась Сенджу, доставая телефон. — А точнее, другому ебырю.  Она набрала чей-то номер под ником «Упырь» на громкой связи.  — Привет, братик.  — Сенджу, сучка, че тебе надо от меня? — Раздался неприветливый голос Харучие.  — Ты что, занят? Не можешь уделить своей любимой сестренке пару минут? Я тебя отвлекла от очередной шлюшки? — Пошла в пизду. Я спал.  Послышался зевок. — Как твои дела? — Как-как? Я ебал, меня сосали. Хочешь присоединиться? — Тогда тебе будет полезно разнообразить свою жизнь, подумать своей умненькой головкой, которая не между ног, и помочь своей сестренке с одним дельцем. Пока ты окончательно не начал соображать членом. — Ну, надо же, — протянул Харучие. — Малышка просит своего нелюбимого братика о помощи. А что мне за это будет? Отсосешь мне? — Блять, Харучие, я не одна и ты на громкой, — Сенджу смешалась не столько из-за привычной похабщины от брата, сколько от того, что девочки стали свидетелями его днища. — Потом договоримся о твоей оплате, сначала дельное что-нибудь скажи.  — Ты реально ему сосешь? — Эмма, кажется, была в культурном ахуе от семейных отношений у Акаши.  — Нет, конечно, Харучи шутит.  Ни Юзуха, ни Эмма не поверили ей, но ничего не сказали. И брат и сестра Акаши были настолько зацикленными на сексе, что вполне могли потрахаться друг с другом ради эксперимента. Естественно, подтверждений этому не было, как и опровержений. Так что каждый додумывал в силу своей испорченности.  — Рассказывай, что ты хочешь узнать? Как трахнуть страпоном своего хахаля, чтобы ему это понравилось? Что делать на гэнг-бэнг сразу с пятью членами? Как наступить на нижнего, чтобы он кончил?  Ушки у Юзухи и Эммы начали скручиваться от предложений Харучие. Шиба подумала, что отмороженный Тайджу ещё вполне терпимый, в отличие от среднего Акаши. Смотреть на его личико было приятно, но когда он открывал свой поганый рот, хотелось или зашить его или порвать.  — Нет, нет и нет, — весело ответила Сенджу: для нее разговоры с Харучие были лишь цветочками в их глубоких родственных отношениях. — Моей подруге понравился наш знакомый ебырь, и она хочет подсадить его на себя. Что для этого нужно сделать? — Кто? Харучие, по звуку, то ли пригубил сигарету, то ли что-то выпил.  Сенджу посмотрела на Юзуху, и та кивнула. — Ханма Шуджи.  — А, этот хер. Нахуй он ей сдался, я ебусь лучше. Пускай идет ко мне.  — Ни-чан, — она называла Харучие «ни-чан» только когда канючила, думая, что у ее брата стоит на это. — Шуджи ей нравится, а ты нет.  — Что у тебя там за подруга? Я ей так отлижу, что она передумает.  — В тебя можно влюбиться, только когда ты молчишь. А ты уже открыл свой грязный рот, так что давай ты будешь делиться своими умными мыслями, а не пробивать второе дно.  Харучие хмыкнул.  — Если она так хочет подсадить на себя этого хуесоса, то ей нужно делать это только через секс.  — А без ебли никак?  — Что у тебя там за монашка запала на этого ебанавта? Если я говорю «только через секс», это значит, что по-другому это просто невозможно. Таких, как мы, сучки цепляют на одну ночь. Если она хочет, чтобы он реально ей заинтересовался, то она должна подарить ему такой опыт, который он не сможет пережить ни с одной другой телкой. Я понятно объясняю? — Ой, не включай только этот свой хозяйский тон, будешь так со своими девками разговаривать.  — Ох, Сенджу, сестренка, не будь ты моей младшей и не будь с нами Такеоми, я бы давно выебал твой маленький дерзкий рот. Сенджу закатила глаза. Бла-бла-бла. Пустые угрозы от её тупого брата, который умеет только девками крутить на своем члене.  — Что тебе покоя не дает мой рот? Был бы у меня член, я бы твой точно выебала, чтобы ты слезами давился, пока отсасывал у меня.  Харучие засмеялся: так с ним могла разговаривать только его младшая сестра. — Есть идеи, как его склеить, братик? — Её наглый тон сменился на ласковый.  Мужчина снова усмехнулся.  — Я тут подумал, почему бы нам не начать стримить на порносайтах? Знаешь, сколько извращенцев готовы заплатить за порно между братом и сестрой? Ты бы сидела на моем твердом члене и дерзила мне, а я бы… — Харучи, — снова протянула Сенджу, — хватит деградировать, ты и так уже стал днищем в глазах моих друзей. Не падай ещё ниже, мне, прости Господи, стыдно за тебя.  — Тебе? Стыдно? А кто просил меня научить тебя поцелуям и мастурбации в детстве? Сенджу смутилась, стараясь не смотреть ни на кого из девчонок.  — Не было такого, тупой ты урод. Не отходи от темы, помоги соблазнить Шуджи. — Подумай о стримах.  — Хай-хай, доход пополам.  — Все в зависимости от донатов, сестренка.  — Братик, тогда ты вообще нищим останешься. Кто захочет донатить стремному тебе, когда есть такая ахуенная я? Харучие хмыкнул. И от его насмешливого теплого смешка у всех троих девушек пробежали приятные мурашки по коже.  — Узнай его влажную фантазию и осуществи её. Это самый легкий путь. Скажем, например… — Он задумался. — У него когда-нибудь был ЖМЖ? Выебите с подружайкой этого хера так, чтобы он больше думать ни о чем не мог. И он сразу станет шелковым: какая женщина в его жизни готова привести в его постель другую женщину и удовлетворить его?  — А потом? — Внезапно подала голос Юзуха. Харучие улыбнулся, услышав чужой женский голос.  — А потом отморозь его так сильно, чтобы он на коленях приполз к тебе, детка. Он будет думать о тебе сутки на пролет, пытаться искать тебя в других бабах, но ты уже подсадишь его на крючок. Рыбка клюнет.  — Это пикап? — Уточнила Шиба. — Да, малышка, это пикап. — Ласково мурлыкнул Харучие, как и у Сенджу его голос и тон менялся в зависимости от контекста. — Ты у меня умненькая девочка.  — Ты не сможешь, — покачала головой Сенджу. — У тебя к нему чувства, а в пикапе нужно качать ублюдка на качелях с холодной головой.  — Все она сможет, если будет спать со мной, — усмехнулся Харучие. — Я тебя всему научу, малышка. Набери мне, если решишься. Возьму с тебя только натурой.  Сенджу сбросила вызов, даже не попрощавшись.  — У тебя не брат, а сплошной хуй моржовый.  — Ага, — согласилась Сенджу, почему-то улыбаясь. — Он гандон и хуеплет, но и он бывает полезен. По крайней мере, он больше не торчит на наркоте.  Эмма взяла её за руку и серьезно посмотрела в глаза.  — Сенджу, если он тебя принуждает или домогается, ты всегда можешь обратиться к Кену, Шиничиро или даже Майки. Никто не даст тебя в обиду.  — Эмма, сладенькая, не бери в голову, бери в рот, — пошутила Акаши в стиле своего братца. — Я девочка не слабая и могу отпиздить Харучие самостоятельно. Спасибо за твою заботу, мне очень приятно.  Она поцеловала костяшки пальцев Эммы, смутив её.  — Ну, вот, как бы и совет. Что думаешь? — Сенджу сжала руку Эммы в своей руке, продолжая гладить её большим пальцем. Увидь это Кен, он бы точно заревновал.  — Я хочу попробовать.  — Юзуха… — Эмме вся эта идея не нравилась: она всегда была хорошей девочкой.  — Только не спи с моим братцем, — предупредила Сенджу. — Ты на него подсядешь, и он из тебя все душу выебет. А потом к нему придут твои братья и выебут его.  — Ты волнуешься за меня или за своего Харучие? — За вас обоих. Ты моя первая девочка, а этот упырь моя семья. — Сенджу вздохнула. — Если хочешь мое мнение, то я бы тебе не советовала эти игры. В конце концов, тебе все равно будет больно. И ты можешь потерять намного больше. Эмма права: отправляйся к психологу, прорабатывай Тайджу, а потом замути со сладеньким Мицуей. Он хотя бы тебя достоин.  Юзуха слабо улыбнулась подругам, благодаря их за поддержку и помощь.  — Не принимай решений на скорую руку, — посоветовала Эмма. — Обещай, что подумаешь.  — Да-да. Я обязательно подумаю, кого мне выбрать: здоровые отношения с Такаши через долгую терапию и проработки или нездоровую зависимость с Ханмой с еблей и сомнительными экспериментами. Хотя выбор очевиден.  Они втроем улыбнулись друг другу, каждая из них мысленно выбрала свой вариант.  — Сенджу, — Эмма сжала её руку. — Твоя очередь.  — Моя? О чем ты, сладенькая?  — Ты спишь с Харучие?  Взгляд у Эммы был серьезный и строгий, как у настоящей взрослой мамы. Сенджу опешила от её вопроса.  — А я не знала, что тебе нравится порно с сиблингами.  — Мне это не нравится. И ещё больше мне не нравятся «шутки» твоего брата и твоя реакция на них. Я не пущу тебя домой, пока ты не поклянешься, что между вами ничего нет. Иначе я все расскажу Шиничиро, а он Такеоми.  — Ну, Эммочка, не надо, только не Такеоми. Они с Харучие сейчас более-менее помирились, я не хочу, чтобы мои аники снова грызлись между собой. И слушать нудный пердеж старшего про мое блядство тоже не хочу.  — Тогда отвечай.  Сенджу беспомощно посмотрела на Юзуху в поисках поддержки. Шиба встала на сторону Эммы. Предательница.  — Я согласна с Эммой. Даже ебанутый Тайджу никогда не смел так прикасаться ко мне. И на этом спасибо, сейчас я поняла, что нам с Хаккаем ещё повезло, что ему в голову не приходило ебать нас. Меньше всего мне хотелось бы, чтобы ты прожила это насилие, дорогая. Юзуха тоже взяла Сенджу за руку. Акаши смутилась их внезапной заботе.  — Девочки, вы чего? Я понимаю, Харучие не образец моральности, да и я сама недалеко ушла, но он же мой брат. Я бы никогда не позволила этому шаболде трахнуть меня.  — Значит, между вами ничего не было? — Продолжила Эмма настойчиво.  Сенджу забегала глазами, стараясь не смотреть на подруг.  — Мм, ну, поцелуи и легкий петтинг же не считаются за секс? Глаза у Рюгуджи потемнели. Шиба скривилась, адресуя проклятья в сторону среднего Акаши.  — Да ладно вам, чего вы такие хмурые? Проникновения не было и никогда не будет. Да мы вообще касаемся друг друга, только когда соблазняем вместе мальчика или девочку. Обычно это возбуждает людей, когда брат и сестра в таких близких отношениях.  Акаши хихикнула, но Эмма и Юзуха не улыбнулись, продолжая смотреть на нее, как на жертву братского либидо.  — И как давно начались ваши петтинги и поцелуи? — Рюгуджи все еще крепко держала Сенджу за руку, будто боялась, что подруга сбежит от их допроса.  Акаши задумчиво посмотрела в потолок, стараясь вспомнить конкретный момент. Но лишь пожала плечами.  — Всегда? Слушайте, это может звучать нездорово, но все нормально, правда.  — Нет, — возразила Юзуха. — Это и звучит и выглядит очень нездорово.  — Мы с Харучие вместе на один горшок ссались. И с детства видели друг друга голыми. Я ржала над тем, как он просыпался по утрам обконченный от собственных влажных снов. А он ржал, когда у меня кровь во время месячных протекала на штаны, и покупал мне прокладки. Между нами никогда не было физических личных границ, все наши игры ощущались нормальными, а не стыдными или неправильными. Мы даже вместе мастурбировали лет в пять или шесть. Я помню, что мне тогда стало щекотно, когда он потрогал мою вагину, — Сенджу улыбнулась воспоминаниям и осеклась увидев выражения лиц девчонок. — Ну что опять? Да, я дрочила в детстве, все так делают.  — Нет, не все, — Юзуха потерла лицо, пытаясь осознать услышанное. — Я начала только в пубертат.  — А я — в отношениях с Кеном.  — Вы просто не помните этого. Все дети изучают свое тело — и это абсолютно нормально. Просто обычно это делают наедине, а у меня был рядом Харучие. Мы всегда были вместе: для меня странным было что-то скрыть от брата, чем поделиться с ним. И Харучие такой же. Это не значит, что нас влечет друг к другу, просто Харучи для меня родной и может быть близок ко мне. Он больной на голову, но клянусь вам, для меня он абсолютно безопасен. Наш максимум — отпиздить друг друга.  — А как на это реагировал Такеоми? — Юзуха от нервов стала ковырять ногти и тереть кольцо на среднем пальце. — Такеоми не нравится все, что связано с сексом. Иногда я думаю, что он нам неродной или что он асексуал. — Сенджу фыркнула, думая о своем старшем. — Мы не раз с ним ссорились на эту тему, и в итоге он решил это просто игнорировать. Поэтому я не хочу, чтобы Шиничиро или кто-то из вас ему об этом напоминал. Моему старику нельзя волноваться в его возрасте.  — Такеоми всего тридцать семь, — напомнила Эмма.  — А выглядит он как старик и дохает так же. Я говорила ему, чтобы он бросал курить. Харучи с наркоты слез и прошел синдром отмены, а мой нежный старшой не может отвыкнуть от никотина во рту.  Акаши выглядела раздраженной и очень милой, когда ворчала на Такеоми. Эмма подумала, что несмотря на разногласия, Сенджу действительно переживала за брата.  — Ты правда согласишься на эти порно-стримы с Харучие? — обронила Юзуха.  — Может, попробую пару раз ради интереса. Играть на публику весело. Это наша с Харучи любимая игра — соблазнить кого-то вдвоем. Работает всегда, проверено сто пятьсот раз. Мы в этом профи, хихик. Хотя братец любит пиздеть всем, что это он меня всему научил — ебучий нарцисс. У него вообще стоит на то, что он весь такой на опыте, знает все техники пикапа, и все с ним советуются. Поэтому я часто устраиваю ему холодный душ, чтобы он поменьше выебывался. То, что я такая пиздатая, вообще не его заслуга.  — Игра? Вам весело разводить людей на секс? — Эмма смотрела на Сенджу с непониманием.  Заниматься любовью с Кеном для нее было нечто особенным, про чувства, про нежность, про любовь и близость. Ещё про похоть и голод. Но это всегда было всерьез.  — Ну да? Что в этом плохого? — С искренним удивлением спросила Акаши. — У нас все по взаимному согласию без всякого принуждения. Знаешь, скольких мы уже так перетрахали? — Не особо хочу знать.  — Дохуя, — проинформировала Сенджу. — Это очень интересно, потому что каждый раз это по-особенному. В этом очень много эмоций и впечатлений, чем-то похоже на зависимость — наверное, поэтому Харучи и начал так активно изучать пикап. Я после такого опыта вообще не знаю, как я буду встречаться с обычным парнем. Мне будет слишком скучно с ним. А если я найду такого же ебыря, как Харучие, то подсяду на него сама. Так что радуйтесь, что он мой брат и что нам не хочется ебаться друг с другом. Он это тоже понимает, поэтому не ищет себе другую партнершу для соблазнения.  Эмма посмотрела на Юзуху.  — Что думаешь? — Ей тоже нужно к психологу.  Сенджу надулась.  — Меня все устраивает, не надо мне ничего сейчас менять. Я хочу наебаться, пока я молодая, красивая, сексуальная и энергичная. Не все травмы нужно прорабатывать. Лечить нужно только то, что болит и беспокоит.  — Ты уверяла нас, что ваш инцест с Харучие — это норма. Что этот психопат для тебя доверенный мужчина. И что у вас с ним нет никаких личных границ. И это попахивает чем-то нездоровым. — Я бы даже сказала, воняет, — добавила Эмма.  — Просто сходи на один сеанс и выясни для себя — действительно ли все так нормально у тебя, как ты говоришь. Или этот пидорас манипулирует тобой так же, как и другими телками вокруг себя.   Сенджу сцепила руки в замок, чувствуя себя неуютно. Неужели её подруги не принимали этой её стороны?  Или они правы и с ней внатуре что-то не так? — Я тебя люблю, — ласково произнесла Юзуха, пытаясь заглянуть в глаза Акаши. — И я просто хочу быть уверена, что у тебя все хорошо. Ты заслуживаешь счастья, дорогая. Если я окажусь неправа, я буду только рада. Но если нет… я не хочу потом корить себя за то, что не настояла на этом решении сейчас. И не смогла тебе помочь вовремя. — Юзуха, — Сенджу трогательно заскулила. — Ты такая сладенькая, я тоже тебя люблю.  Акаши поцеловала Шибу в уголок рта в благодарность за заботу.  — Пойдете к психологу вместе, — усмехнулась Эмма.  — Или мы вместе пойдем ебать Шуджи, — хихикнула Сенджу.