Подписка на Сано Манджиро

Младший обхватил передними лапами его предплечье, а задними начал его корябать.  «Вот тебе! Вот тебе! Где мой Такемучи? Что ты с ним сделал, кожаный уродец?» Майки дал коту выместить злость на своей руке. Царапки будут заживать несколько дней, но он не чувствовал боли. Более того, ему хотелось получить свое наказание, потому что он реально облажался. И мохнатый полностью прав в своем негодовании.  — Прости, младший, — кот укусил его за пальцы, которыми Майки погладил его мордочку. — Я не смог защитить Такемучи.  Он сидел на корточках перед подъездом, где Такемучи всегда оставлял пластиковый одноразовый контейнер с кормом и мисочку воды или молока. Ханагаки ворчал на то, что кошачья жратва с каждым месяцем становится все дороже, и при этом все равно подкармливал пушистиков. Такой уж он, герой-дрочила, готовый себя задрочить, но другому отдать.  Майки, увидев под ногами черный комок шерсти с непонимающими глазами, вернулся в квартиру за кошачьими сухарями, чтобы накормить его вместо Такемучи. Он уже пиздец как опаздывал, и Кенчик звонил ему раза три, но Манджиро не мог собраться с мыслями и поднять свою жопу. В коте он видел себя, а потому не мог не поделиться с ним своей болью.  «Бесполезный двуногий! Будь с Такемучи я, я бы любого говнюка победил! Слабак! Слабак!» Майки-младший снова его кусьнул, показывая, какой он сильный и страшный тигр. Лев, епта. В то время как Майки-старший неудачный пробник человека. Да у него даже шерсти нет!  У Такемучи, конечно, тоже нет шерстки, но он приносит еду и заботится о Майки. Хотя Майки и сам бы смог найти себе пожрать, просто он, как блатной дворовый кот, позволяет себя кормить и чесать за ушком. Не потому что ему это нравится, усекли?  — Ты прав, — согласно выдохнул Сано, обруганный даже котом. — Но я исправлюсь. Я буду заботиться о Такемучи, когда его выпишут. Сегодня после обеда я заберу его домой, и он вернется к нам.  Черные кошачьи глаза блеснули, хвост недовольно завилял из стороны в сторону, послышался грозный мявк.  «Ко мне. Такемучи мой человек. Ты его не заслужил, уродец».  Майки фыркнул и стряхнул шерстяного с руки. Кота он забыл спросить, подходил ли ему Такемучи или нет. Ему, конечно, было грустно, больно и одиноко от того, что Ханагаки оказался в больнице, но сомневаться в их отношениях он ни за что бы не стал. Такемучи был лучше него в сто пятьсот раз, ну и хули? Если Такемучи уже выбрал его, Майки не откажется от своего счастья.  Тори-сенсей, наверняка, позабавит его диалог с кошаком. Конфликтов с живностью ему только не хватало. Она и так уже диагнозы Майки прописывает в своем блокноте каждый сеанс. Или что она там ведет? Дневник пациента? Манджиро сунул руки в карманы кожанки и зашагал к Хонде. Ему хотелось помчаться в больницу, заглянуть в глаза Такемучи, взять его лицо в ладони и ласково чувственно поцеловать его, пожелав доброго утра.  Мужчина зевнул, садясь на байк. Опять не выспался. Без Такемучи засыпать невозможно, Манджиро постоянно ворочался с одного бока на другой, теребил в руках полотенце и оборачивался на пустое место рядом. Он просыпался каждый ебаный час и безуспешно пытался заснуть снова. Ему казалось, что он всю ночь пролежал с закрытыми глазами.  А ещё он не позавтракал, в холодильнике мышь повесилась. Даже куска хлеба не завалялось.  Пиздец какой-то. Хотелось поныть в объятиях Такемучи, а не вот это все.  — Мяф. «Даже не возвращайся без моего Такемучи».  — Иди на хуй, ты всего лишь шерсть. Такемучи принадлежит мне.  Майки столкнулся взглядом с соседом по подъезду, который давно крутил у виска при встречах, думая, что Манджиро не видит.  — И ты тоже иди на хуй, — огрызнулся Сано, надел шлем и завел Хонду, уезжая в закат.  Кенчик позвонил снова.  — Пошел нахуй, — зашипел Майки. — Я уже еду, подождешь ещё.  Кенчик на том конце вздохнул. Его голос зазвучал так близко, будто бы он был рядом — спасибо встроенной в шлем гарнитуре. — Дай угадаю, ты голодный, невыспавшийся и ненадроченный, я прав?  — А ещё неглаженный, нецелованный и нечесанный. Кенчик, мне так плохо без Такемучи.  — Только не ной, — взмолился Кен. — Твою няньку сегодня выписывают, и я принес с собой завтрак для тебя: Эмма, как самая лучшая сестра в мире, приготовила тебе омлет. Так что тебе стоит почаще заглядывать к нам и навещать пиздюка. Он уже ходит. — Засосал бы ее, будь она рядом, — Майки от мысли о еде облизнулся.  — Я ее сам засосу. А ты сосись со своим Хуймичи, ну, или отсоси ему, или что вы там друг с другом делаете? — Он ещё не готов дать мне в рот. Не говоря уже о том, чтобы взять у меня.  — Бля, зачем я только спросил. Меня совершенно не ебут твои пидорские приключения.  Доракен попытался развидеть то, что нарисовала ему фантазия. Он не знал, от какой картинки его бросало в холодный пот сильнее: где между широко раздвинутых ног Майки сидел заплаканный Такемичи, или где Майки склонился над членом Такемичи, крепко придерживая его за бедра. Неизменно одно: Ханагаки, по мнению Кена, был жертвой сексуального насилия! Кен и рад был бы помочь Такемичи, только родственные связи с Майки теперь связывали ему руки. Конечно, Такемичи не просил его о помощи, но он такой хуй, который вообще не умеет просить о помощи. Обычно за помощью бегут к нему. В этом они с Майки были похожи.  Ханагаки, так-то, всегда был со странностями. Например, по рассказам Кейске, он в один из дней взялся из ниоткуда, и в первую встречу с Майки они обрадовались друг другу, будто уже прожили вместе целую жизнь. Когда с ним познакомился Кен, то у него тоже возникло чувство, будто они уже давно знают друг друга, и он сразу проникся уважением, хотя сам не понял, из-за чего конкретно. Среди основателей Тосвы (не считая Кисаки) он был самым младшим, но почему-то все воспринимали его, как старшего брата. Шиничиро постоянно отмечал, что Такемичи отличался от остальных детей — ему было интереснее в компании старперов, и только рядом с Майки он начинал вести себя, как ребенок. Во времена Тосвы Доракен думал, что нет ничего, чего бы Такемичи не знал про них (иногда этот колдун ебучий предугадывал события, и это реально было стремно). И, конечно же, он все знал про Майки. Ханагаки и тогда был любимчиком Майки: Такемучи то, Такемучи се, они таскались друг за другом, вся Тосва стояла на ушах во время их ссор, и первым, кого Майки всегда звал к себе, был Такемичи. Их отношения были на другом, каком-то загадочном уровне, который никто не мог разгадать.  Кен ни тогда, ни сейчас не посмел бы лезть к ним. Пусть положение Такемичи и вызывало сочувствие, но он надеялся, что Ханагаки уж точно понимает, что делает.   Майки кто-то засигналил, он подрезал автомобиль справа и перестроился в крайний ряд, а вслед ему летели проклятья. Сано лишь прибавил газу.  — Кенчик, ты мой лучший друг и единственный, с кем я могу обсудить свои отношения с Такемучи.  — Ты можешь обсуждать их со своим психологом, с Эммой или с самим Такемичи. Не надо приобщать меня к своему гейскому клубу. И я тебе не жилетка, в которую можно плакаться — у меня не стоит на твое нытье.   — Что ты, что Такемучи — стоило вам вырасти и вы стали такими пидарасами. Неужели не видишь, что мне нужна поддержка? помощь? В тебе есть хоть капля сочувствия, Кенчик?  — Пидарас тут только один — это ты. Во всех смыслах этого слова, Майки. Твои манипуляции на мне не работают. Тащи свою жопу сюда, тебя и так уже вся команда готова с говном сожрать. Не смей мне жаловаться, как тебе хуево, особенно после твоих выходок с прогулами. Кенчик, кажись, зажевал губами сигарету. Что-то он начал курить не меньше, чем ни-чан. На нем так сказывалась женатая жизнь, домашнее насилие со стороны Эммы или наличие пиздюка? Потому что совершенно исключено, что мозги ему мог ебать Майки.  — О чем бы ты сейчас не начал пиздеть, Кенчик, я не поменяю своего решения. Я был нужен Такемучи, и я был рядом с ним. И мне похуй, что думаешь об этом ты, наша команда или какой-нибудь левый хуй. Моя жизнь… — Избавь меня от своего ванильного поноса о том, как ты предан Такемичи и какой он ахуенный. Вся, блять, Тосва это знала и без твоего бесконечного словоблудия на собраниях. Как я ещё тогда не догадался, что у тебя стоял на него?  — Такемучи нравился всем, — возразил Майки. — И ты бы тоже дрочил на него, если бы помнил, как он спас тебя во время фестиваля Мусаши. Думаешь, я не видел твоих дРУЖеСкиХ чувств к нему? — Блять, а каким образом я стал третьим в вашей пидорской дораме?  — Это было в прошлом, — Майки снова прокрутил в голове ночной фарш из воспоминаний о том, что никогда здесь не происходило, и невпопад добавил: — Кенчик, слышишь, больше никогда не умирай.  — Совсем ебнулся? Я уже начинаю молиться о том, чтобы Такемичи быстрее выздоровел и вернул тебя во вменяемое состояние. Опять начинаешь нести всякую хуйню. — Такемучи бы понял, — пробубнил Майки.  — Мне не нравится, как он потакает твоей шизе. Но если это работает, то пусть хоть ебется с тобой, хоть верит в твой сумасшедший бред, хоть скачет вокруг тебя с тайяки. Он наш герой, герой Тосвы, именно потому, что держит Непобедимого Майки в узде вменяемости. Каким-то, блять, чудом. До сих пор ахуеваю от этого. — Он (в каком-то смысле) без ума от меня. И это взаимно. — Стал ли ты пидором, потому что встретил Такемичи? Или ты помешался на Такемичи, потому что был пидором?  Так, блять. Кен осекся. Какого хуя он начал обсуждать отношения Хуймичи и Майки? Это все ебучая энергетика Манджиро — все в его окружении пляшут под его дудку, хотят того или нет. Кисаки называл это «харизмой» Майки, которой нереально сопротивляться. Раньше Сано использовал ее, чтобы сделать Тосву первой в стране. А теперь — чтобы поплакаться о том, что Хуймичи не такой пидор, как ему хотелось бы.  — Кенчик, ты ебальником так много не щелкай. У меня сегодня и так настроения нет. Раз уж ты замотивирован, чтобы мне его поднять, я тебя с удовольствием отпизжу. — Отлично, у меня тоже руки чешутся последнюю неделю начистить тебе ебало. Майки слабо улыбнулся. Раньше мысли о махаче отвлекли бы его от проблем, прибавили бы энергии и азарта, но теперь он не чувствовал ничего, кроме усталости и возможности выпустить пар. Бля, он что, взрослеет? Или его сформировавшееся тело заебалось вырабатывать такое ахуевшее количество тестостерона? Кенчик все-таки красавчик. Всегда знает, что Майки нужно сейчас, и просто делает это. Он надежный муж, пиздатый друг, рукастый механик и четкий пацан. Была бы воля Манджиро, он бы каждому человеку раздал по своему Кенчику. Потому что никто не умеет заботиться лучше, чем он (не считая Такемучи, но Такемучи он раздавать никому не собирается, обломитесь).  — Долго ты ещё тащиться сюда будешь? — Пробасил Кенчик.  Он не сбрасывал звонок, боясь, что Сано в таком случае будет ехать еще дольше.  — Уже близко. Я объезжаю ебанную пробку, — ответил Майки, виляя между ползущих машин. — Ту самую, что на мосту.  — А, эта ебанина. Кен ненавидел её не меньше Майки, поэтому всегда вставал пораньше, чтобы успеть проскочить до час пика.  — Кенчик, подскажи мне, что я должен сделать, чтобы позаботиться о Такемучи? Доракен аж подавился от такого вопроса. — Сильно тебя накрыло, раз ты о таких вещах начал задумываться. Я не думал, что доживу до этого момента. Может, ты ещё и самостоятельным научишься быть или это уже слишком даже для тебя? — Пизди по существу.  — Я не в восторге от перспективы давать тебе советы — ты же жопой слушаешь. И вообще меня напрягает эта твоя вовлеченность. Стоит мне сказать что-нибудь, и попытка исправить усугубит положение. Я начинаю волноваться о Такемичи больше, когда ты хочешь ему помочь.  — На что ты намекаешь? — Майки прищурился от недовольства.  — На то, что ты полное днище, когда дело касается нормальных отношений. Но раз ты теперь мой шурин, я обязан помочь тебе (а точнее помочь Такемичи!). Твой вопрос дерьмовый и лишен всякого смысла. Во-первых, ты знаешь Такемичи лучше меня и больше понимаешь, что ему нужно, к чему он привык, что он любит. Во-вторых, я не ты, Майки, и с Такемичи нас связывают исключительно дружеские чувства, что бы ты там себе не придумывал. Напомню, что я женат на твоей сестре и у нас сын. Поэтому и заботился бы я о нем иначе, чем хочешь ты. А, в-третьих, если ты спрашиваешь совета, то вопрос должен звучать так: «Что бы ты делал на моем месте, Кенчик? Подскажи мне, а то я конченный мудак». — Ну и, что бы ты делал, Кенчик? — Повторил Майки, игнорируя все лестные отзывы о себе.  — Для начала я бы взял на себя все обязанности по быту — уборка, готовка, стирка. Ну, или нанял бы персонал для этого. Далее я бы взял отпуск и был бы рядом с Эммой, носил бы на руках, приносил бы завтрак в постель, даже согласился бы посмотреть вместе её любимую дораму с этим её Чонгуком или Дон Уком, не ебу. Я бы поддерживал её, чтобы она чувствовала, что не одна, что она в безопасности, и чтобы она сосредоточилась на расслаблении и восстановлении своих сил.        И я хочу добавить кое-что от себя, как от отца: иногда, даже нет, очень часто забота означает не помощь в исполнении желания, а категорический запрет. Потому что есть большая разница между «я хочу» и «мне необходимо», не все из этого является полезным. Учитывай это тоже, Майки. И вообще, думай побольше головой. — Что с рукой? — Такемичи взглянул на красные полосы на тыльной стороне ладони и на запястье Майки.  Майки тоже на них посмотрел, будто впервые видел.  — Это твой шерстяной передавал тебе привет.  Ханагаки не сдержал улыбку.  — Ты что, кормил Майки-младшего? Привязался к нему, м? — Он для тебя важен, Такемучи. Я позаботился о нем вместо тебя, чтобы ты не переживал.  Это тронуло Ханагаки. Он все бы отдал, чтобы посмотреть, как Майки играл со своим младшим, потому что все остальное время они игнорировали друг друга. Сано редко заботился о ком-то, кроме семьи, самое большее (и самое милое), что Ханагаки видел — это то, как мужчина держал на руках своего племянника и обещал ему подарить самый крутой байк на тринадцатилетие. Манджиро обожал пиздюка.  Хотя, наверное, самого Такемучи он обожал ещё сильнее. И от этого было ахуенно неловко. — Ты готов? — Да, — он махнул рукой, показывая на сумку с вещами. — Не представляешь, как я хочу съебаться отсюда. Всю задницу пролежал на этой каталке.  Мужчина опустил ноги и засунул их в кросы.  Майки остановил Такемучи, не разрешая вставать с постели. Ханагаки с вопросом посмотрел на него.  — Что ты хочешь?  — Я тебя сам донесу.  Такемичи покраснел.  — Чего, блять? Я не твоя девчонка, чтобы на руках меня таскать. Пшел отсюда.  Он толкнул Майки коленом, но Майки не сдвинулся. Мужчина поймал руками лицо Такемичи и заставил посмотреть на себя.  — Я обещаю заботиться о тебе, Такемучи.  — Ты-то? Обо мне? Майки, ты здоров? Ханагаки коснулся его лба, проверяя, нет ли температуры. Вроде, нет. Значит, опять внутренние заёбы Сано Манджиро.  Майки положил ладонь поверх чужой ладони и прижал к своей щеке. Второй рукой он погладил все ещё красную щеку Такемучи.  — Я соскучился по тебе. Ну вот, опять этот взгляд кота с большими глазами. Сердце у Такемичи нежелезное, оно пропустило пару ударов от такого.  — Ты сегодня какой-то ванильный, — выдохнул Ханагаки, тоже потрепав чужую щеку.  — Это ещё одна моя часть, которая раскрывается рядом с тобой.  Майки прижал чужую ладонь к губам и поцеловал её. Такемичи смутился, чувствуя себя девушкой, за которой ухаживают. Принимать подобную ласку от Майки все ещё было неловко — каждый раз это напоминало о новом статусе их отношений, к которому он все еще привыкал. Такемичи радовался, что Майки был таким непостоянно, практически девяносто процентов времени он все еще оставался собой-распиздяем. Но ох уж эти ебучие десять процентов.  — Я чувствую себя очень странно, когда ты так делаешь.  — Уязвимо? — Подсказал Майки, все еще глядя ему в душу. — Слабо? Незащищенно? — Ну, похоже. Я как будто становлюсь женщиной, и мне это пиздец как не нравится.  — Не бойся, Такемучи, ты слишком страшный для девушки.  — Не понимаю, комплимент это или оскорбление.  Майки улыбнулся, опустил руки и наклонился к Такемичи, обнимая его за шею.  — Это твоя анима откликается на мою нежность.  — Что-то я не помню такого аниме.  — А-ни-ма. Архетип такой есть у мужчин. Женское начало, инь, ранимость, чувствительность, эмпатия. Это нормально, что ты можешь чувствовать свою внутреннюю телку. Моя, например, стопудово похожа на киску, рядом с которой ты превращаешься в тряпочку и не можешь ей отказать. А ещё у тебя на нее стоит.  Ханагаки втянул шею, отстраняясь от Сано.  — Опять какую-то хуйню выдумываешь. Не надо мне промывать мозги и доказывать, что все мужики на самом деле геи.  — Люблю это твое отрицание очевидного.  Майки чмокнул его в лоб. — Такемучи, со мной ты в безопасности. Ты мне доверяешь? — Я готов доверить тебе все, кроме своего очка.  — То есть в рот все-таки можно? Такемичи одарил его самым неприятным и мрачным взглядом, на что Майки лишь рассмеялся. Сукин сын, который не упустит ни единой возможности, чтобы подъебать его. И как в этом человеке могли одновременно уживаться телячьи нежности, бесячие подколы и тяга к пиздюлям? Ханагаки пихнул мужчину.  — Нет так нет. Пойдешь ко мне на ручки? Майки распахнул объятия.  — Сам пойду, сказал же.  Ханагаки поднялся на ноги, игнорируя руку помощи. Нормально все с ним. Он и так уже отвалялся в больнице больше, чем хотел бы. И ему не терпелось свалить от ежедневных проверок врачей, анализов и обследований. Это доставало даже больше, чем несамостоятельный Майки.  Манджиро внимательно посмотрел, как Такемичи зашагал к двери. Ровненько шел, и не сказать, что у него была слабость, головокружение, бессонница и проблемы с координацией. Сано подготовился заранее и все узнал у лечащего врача. Доктор, конечно, очень смутился, когда узнал, в каких они отношениях, но зато быстро все распиздел, чтобы поскорее от него отделаться. Маленькие плюсы бытия бисексуала. Майки поднял сумку с вещами и догнал Такемучи. Взял за локоть. Ханагаки скосил на него глаза, но не стал сопротивляться, наоборот, молча прижался к его плечу своим, как если бы его в любой момент могло повести из стороны в сторону.  Они сделали ещё несколько шагов нога в ногу. Пока Такемичи внезапно не запнулся на ровном месте. Майки поддержал его, уголки его губ опустились вниз, когда она заметил, что лицо у Такемучи бледное, а глаза закрыты.  Опять строит из себя какой-то гигачад. Хоть раз бы положился на Майки в момент слабости. Он мог реветь, как ребенок, и при этом не просить помощи, будто он сам со всем справится. А все остальное — хуйня на лопате.  Манджиро без спроса перекинул чужую руку через плечо и подставил спину.  — Держаться сможешь? — Да, — кратко ответил Такемичи и обнял его за шею, наваливаясь на него всем весом.  Майки удобнее перехватил сумку и поднял Такемучи, подцепив его ноги. Мужчина положил голову на плечо Манджиро, заметно расслабляясь.  Сано пошел неспешно, вслушиваясь в чужое дыхание рядом с ухом.  — Поверить не могу: Сано Манджиро несет меня на спине. Этот день стоит пометить красным в календаре. Или, может, я умер? — Последний раз я носил на спине Эмму, когда она умерла.  — От твоих ассоциаций у меня потемнело в глазах, — вздохнул Ханагаки. — Такемучи теплый, — грустно улыбнулся Майки, вспоминая могильный холод Эммы. — Мне это нравится гораздо больше. В этой мировой линии я не допущу твоей или чьей-то ещё смерти.  — Я так просто не сдохну, не дождешься.  Они дошли до лифта, Такемичи потянулся рукой и нажал на кнопку.  — Майки, — прошептал он в шею Манджиро, и у того забегали мурашки по коже. — Думаю, я теперь понимаю, почему ты так любишь кататься на мне.  — М? Ты что-то понял, Такемучи?  — Скорее, почувствовал, — Такемичи вдохнул запах Майки, который возвращал его в реальность. — Это приятно, когда есть кто-то, кто о тебе заботится. Ощущение, будто я снова стал маленьким. А рядом со мной — Непобедимый, мать его, Майки. Ахуенно, когда ты на моей стороне.  От разливающегося тепла в груди он не сдержался и оставил на шее Манджиро поцелуй. Такое странное чувство — знать, что рядом есть человек, который готов на что угодно ради тебя. Хотя Майки не особо щедр на действительно дельные поступки, обычно он наваливает в жизнь Такемичи кринжа. Но именно поэтому эти редкие моменты были такими драгоценными для Ханагаки.  — Чувствуешь, что я твой мужчина? Или твой старший братик? — Чувствую, что ты мой долбаеб. Майки улыбнулся и вошел в лифт. — Майки? — М.  — Ты… — Такемичи замялся, смутился и тихо прошептал: — Ты мне очень дорог. Я все ещё не могу до конца разобраться в природе собственных чувств по отношению к тебе, но я точно могу сказать, что это гораздо сложнее, чем просто зависимость, привычка или какое-то конкретное чувство. Я не знаю, насколько нормально то, что я испытываю, но… Ты много значишь для меня. И, возможно, я люблю тебя не только как друга.  Майки почувствовал себя котом, у которого шерсть встала дыбом. По телу будто молния пробежала.  — Возможно?  — Ну, или как ты там это называешь, — скомкано произнес мужчина. — Ближе тебя у меня никого нет. И, я думаю, что никогда уже не будет.  Такемичи даже не мог представить себе более глубокие и близкие отношения. Казалось, что даже связь между любящим отцом и сыном блекнет по сравнению с их взаимоотношениями.  — И что ты будешь делать с этим? — Уточнил Манджиро, чувствуя, как энергия наполняет тело, буквально окрыляя его.  Он боялся спугнуть это чувство.  — Пока не знаю, — признался Ханагаки. — Это мой промежуточный ответ для тебя. Ну, чтобы ты просто знал.  — Я всегда это знал, — Майки чувствовал расползающуюся улыбку на губах. — Это ты из нас туго соображаешь. Но я рад слышать это от тебя, пусть и спустя полгода после моего признания.  Лифт остановился на первом этаже, и Майки вынес его, шагая к выходу.  — Каких полгода? Прошло от силы три месяца. Да и как будто ты ждал от меня эти слова все это время. Не пизди мне тут.  — Может быть. Если бы я знал, что это сделает меня таким счастливым, то не был бы таким терпеливым.  — Но это ещё не значит, что я готов переспать с тобой.  — Какие у тебя проблемы с сексом? Я тебя возбуждаю, у тебя ко мне чувства, у нас все взаимно и серьезно. — Искренне задался вопросом Майки. — Чего тебе не хватает, Такемучи? Я же сказал тебе, что со мной ты можешь чувствовать себя в безопасности.  — Наверное, потому что мне, блять, тяжело согласиться с тем, что меня интересуют не только женщины? И какие у тебя проблемы с тем, что я тебе не даю? Ты готов быть рядом, даже если я никогда не соглашусь на секс с тобой? — Я рядом с тобой не ради того, чтобы поебаться, Такемучи. Я уже говорил тебе об этом. Не захочешь — значит, не будем. Я ничего не имею против МЖМ. Или чтобы снова подрочить тебе, услышать, как ты стонешь мое имя в моих руках, поцеловать тебя во время оргазма, прижаться к твоему горячему телу. А потом самому подрочить на тебя.  — Тихо-тихотихотихо, — затараторил Такемичи, сильно покраснев. — Майки, блять, притормози, мы же не дома.  Майки улыбнулся.  — А если были бы дома, то мы бы передернули друг другу? Такемичи лягнул его пятками, но это не возымело эффекта — Сано лишь сильнее захохотал.  Они вышли из центрального входа, и Майки свернул на парковку. Прохладный ветер заставил Такемичи поежиться — на нем была только толстовка, которую ему привез Майки в один из дней. Для середины осени не самая теплая одежда. Но свежий воздух заставил его почувствовать себя гораздо бодрее, в голове прояснилось.  Манджиро остановился возле Супры, за которой ему пришлось вернуться домой пораньше. Да, он снова сбежал с тренировки, и ему поклялись урезать гонорар в этом месяце, но что поделать? Майки мог думать только о Такемучи, все остальное он делал спустя рукава, не обращая внимания на замечания и нотации. Все в команде заметили его рассеянность, Кенчик, вроде как, объяснил остальным, что происходит, но легче никому от этого не стало. Вместе с Сано все были на нервах.  Такемичи слез с него, ощущая силы в ногах. Пикнула сигнализация, Майки открыл перед ним дверь, бросил сумку на заднее сиденье, и Ханагаки скользнул на пассажирское.  — Мы сегодня окончательно поменялись ролями, — чуть усмехнулся Такемичи, пристегиваясь. — Может, ты мне ещё и музыку дашь включить? Майки наклонился к нему, приподнял его подбородок двумя пальцами и коснулся его губ своими. Такемичи ответил, прикрыв глаза и уступая инициативу. Сегодня Манджиро за главного.  Возможно, я люблю тебя.  Что на него нашло? Он вообще-то не планировал признаваться, и не был уверен точно ли это любовь. Это получилось спонтанно, на эмоциях, зато искренне. Теперь Такемичи нужно было отвечать за свои слова? Слово пацана и все такое.  Губы у Майки четко очерченные с выразительным контуром, язык горячий и изворотливый, как и его характер, и поцелуй у них получился с привкусом шоколада. Опять жевал свои конфеты. Сколько ему уже лет? Двадцать восемь? Тридцать восемь? Этот опездол до сих пор ел сладкое, когда нервничал, не высыпался или агрился. А Такемичи даже сделал для него заначку в бардачке, потому что иногда (почти все время) Сано хотелось заткнуть и не было способа надежнее, чем занять его рот шоколадом. И ведь он был настолько ахуевшим, что мог начал предъявлять за то, что ему, видите ли, не понравился тот или другой вкус. Такемичи что, должен стоять и читать составы по полчаса на кассе?  Хотя теперь был другой, более действенный способ — просто засосать Майки. Ханагаки уже практиковал пару раз, действовало безотказно. Правда, Манджиро потом лыбился довольно и смотрел с каким-то подтекстом, но молчал. И, боги, это был ахуенный чит-код.  Поцелуй выдался тягучим, долгим, стоило губам разъединиться, как Майки с влажным причмокиванием возвращался обратно, и так повторялось по кругу. Высосав из Такемучи все, что ему хотелось, он отстранился. Такемичи облизал губы и перевел взгляд с удовлетворенной рожи Манджиро на двух санитаров, что курили неподалеку от их машины. Выражение его лица стало крайне меланхоличным.  — Ты уничтожаешь нашу репутацию.  — Да и похуй.  И чего можно было ожидать от Майки?  — Тебя ебет их мнение, Такемучи? Сано зацепился локтями за крышу машины и свесил голову вниз, глядя на Такемичи.  — Да. В отличие от некоторых, мне важно, чтобы у меня был какой-то авторитет. Я уже жил, как лох ебучий, это дико неприятно. Но тебе не понять, ты же Непобедимый, чтоб его, Майки. Хотя я думаю, что тебе бы подошло больше прозвище Ебанутый.  — Если тебе интересно мое мнение, то я считаю тебя крутым, независимо от того, как глупо или отвратительно ты выглядишь.  — Когда это я выглядел отвратительно?? — Возмутился Ханагаки, покраснев.  — Главное не внешность, — философски увильнул от ответа Сано, улыбаясь. — А поступки. Я считаю, что все, что ты делаешь, прекрасно.  Майки закрыл дверь и обогнул машину, потягиваясь, как кот. Он расстегнул куртку от спортивной формы, что все еще была на нем — после поцелуя стало жарко. Обычно Сано чувствовал жар в теле только от заездов на байке, мордобоя или близости с Такемучи. В остальное время ему было ни горячо ни холодно.  Майки сел за руль, достал из запасов чупачупс и, сняв обертку, засунул за щеку, заводя мотор.  — Не будешь включать музыку? Такемичи что-то полистал в телефоне, тяжело вздохнул и убрал его обратно в карман.  — У меня есть к тебе серьезный разговор.  — Говори, — бросил Майки, трогаясь с места.  Он свернул на дорогу без включенного поворотника. Майки и правила дорожной безопасности вещи несовместимые.  Интересно, сколько штрафов им придет за эту поездку? — Это насчет Хайтани, — осторожно продолжил Такемичи.  Майки перекатил чупачупс с одной стороны на вторую, облизывая его языком.  — Пока я лежал в больнице, Рана заключили под арест. Шуджи сказал, что его обвиняют в насилии над Риндо, но я в это не верю. Я волнуюсь за него и его состояние и хочу его навестить. Ты отвезешь меня в изолятор? Мне нужно поговорить с ним и узнать, что произошло, чтобы вытащить его оттуда.  — Такемучи, ты на ногах не стоишь, какой ещё, нахуй, изолятор? — Майки нахмурился.  — Я понимаю, поэтому прошу тебя поехать со мной. Если ты будешь рядом, все будет в порядке, так ведь? Он очень надеялся на положительный ответ.  — Знаешь, что сказал твой врач? — Спросил Манджиро. И не дожидаясь ответа, продолжил: — Он сказал, что период твоей реабилитации может дойти до полугода. И что тебе запрещены любые физические нагрузки в течение месяца. Ты не успел выписаться, как хочешь поехать к ублюдку, который тебя изувечил. Совсем больной? — Я понимаю это, — нетерпеливо произнес Ханагаки, сжимая пальцы в ладонях. — Но судебный процесс начался, и в течение двадцати трех дней его могут признать виновным и отправить на зону на пять лет. Нужно начать как можно раньше, чтобы не допустить этого. Этот срок сломает его жизнь. Или ещё хуже: его запрут в психушке, и Ран окончательно сойдет с ума, он не выдержит. Я знаю, какая хуйня там творится, уже видел тех детей, которых отправил туда.  — Пусть этим занимается Ханма.  — Ран ему не доверится.  — А тебе, значит, доверится? — Опасно усмехнулся Манджиро. Такемичи напрягся, понимая, что Майки прав: не было никаких гарантий, что Ран пойдет с ним на контакт, а не пошлет его нахуй.  — Я не могу бросить его там, — прискорбно выдохнул мужчина. — Пока есть что-то, на что я могу повлиять, я должен это сделать. Не за это ли ты признал меня? — Ты ебаный псих.  Майки разгрыз карамель одним укусом и раздраженно захрустел обломками.  — И ты тоже. Но если бы мы такими не были, мы бы тут вдвоем не сидели. Не задумывался над этим? Майки фыркнул и перестроился в левый ряд, чтобы повернуть на следующем перекрестке.  — Я девиантный, — легко согласился Майки. — Потому что я убивал и не чувствовал в этом ничего, кроме пустоты. Близкие вокруг меня умирали, а я нихуя не мог сделать, даже расстроиться. Но ты ещё более девиантный, Такемучи. Ты убивал самого себя, кидался на тех, кто тебе не по зубам, доводил себя до состояния полусмерти даже в этой временной линии. Я чувствовал, что схожу с ума от этого, потерять тебя из-за какой-то хуйни, неосторожной ошибки или случайности — это всегда пугало меня. И сейчас, по большому счету, ничего не изменилось. Ты играешь с жизнью, будто у тебя есть ещё один запасной шанс.  Он повернул, проскочив на мигающий зеленый в последний момент. Супра резко развернулась, и Ханагаки почувствовал себя героем ебаного Форсажа. Токийский, мать его, дрифт от Сано Манджиро, блять.  — Ты гоняешь на байке, рискуя стать фаршем, — напомнил ему Такемичи, бледнея. — Знаешь, почему я больше не прихожу на твои гонки? Да потому что у меня начинается паничка от того, что ты вытворяешь на поворотах. Кажется, что наклонись ты ещё чуть-чуть и тебя размажет по земле. Я вовсе не мечтаю о том, чтобы ты разъебался у меня на глазах, понятно? Чем мы друг от друга отличаемся?  — Твоя девиация выражается в твоей зацикленности на работе. Ты даже не воспринимаешь её, как работу — это твоя, блять, главная цель в жизни. Ты не знаешь, чего ты хочешь, не понимаешь собственных чувств, у тебя нет никаких хобби и, если бы я тебя не поцеловал, не было бы и отношений. У меня иначе, я живу настоящим, у меня есть не только гонки — ещё моя семья, мои спарринги с Баджи, моя работа над кукухой, Ты.  Такемичи иронично хмыкнул.  — А разве Я не твоя девиация, Майки? Ты помешан на мне так же, как я помешан на тебе. Не ты ли готов был убиться ради меня, пока я был овощем?  — Поэтому я должен согласиться с тобой и позволить тебе рисковать? Нихуя себе ты придумал, ебучий гений. Да Кисаки нервно курит в сторонке от твоей пиздатой логики.  — Можешь не соглашаться, — бросил Ханагаки, чувствуя болезненный укол обиды. — Но ты должен понимать.  Майки не ответил, плюнув палочку от чупачупса куда-то себе под ноги. Он обогнал одну машину, затем вторую, чувствуя в адреналине возможность сбросить напряжение. Ему вовсе не хотелось ссориться с Такемучи. Они часто спорили, но редко ругались по-настоящему.  Майки хорошо помнил один из их самых ярких конфликтов в этой жизни. Хорошо запомнил чувства, которые никогда больше не хотел испытывать. И пообещал себе, что никогда не повторит своих ошибок.  Хотя сейчас Майки понял, что напрочь забыл, из-за чего именно они поссорились.  — Кто-то не согласен? — Он оглядывает своих людей, сидя на ступеньках и возвышаясь над ними, словно Бог. Они отступаются, тупят взгляды в землю, боясь не то что пересекаться с ним глазами — вообще смотреть на Сано Манджиро. В такие моменты Майки ощущал себя Всемогущим, в такие моменты он больше всего был похож на монстра. Он чувствовал их страх и их трепет, их нежелание и невыраженное несогласие. Они не хотели, но все до единого, как сыкло, боялись сказать ему хоть слово поперек.  Даже Кенчик. Он просто стоял с хмурым ебалом, не то боясь отхватить ногой, не то волнуясь, как бы не начались внутренние конфликты в банде из-за разногласий зама и командира. Было такое, уже проходили. И Майки, вроде как, должен был вынести урок из прошлой жизни, но он был слишком эгоистичен, чтобы начать думать о чужих чувствах, чужих волнениях, чужих мнениях и чужих желаниях. Ему поебать. — Совсем никто? — Хмыкает Майки, подпирая щеку кулаком. В рядах случается какое-то движение и из-за широких спин выходит Он. Их Президент. Этот хлюпик ростом практически с Майки, а в силе так вообще первый с конца, но, видя его спину, пацаны приобретают воодушевленный вид. Как будто перед ними появляется непреодолимая стена, загораживающая Непобедимого от всех остальных. защищающая их.  Это радует Майки. Такемучи несмотря ни на что не боится его. Это раздражает Майки. Такемучи — его человек, так какого хуя он встает на другую сторону?  Ханагаки Такемичи молча поднимается по ступенькам тяжелыми шагами, которые эхом звенят в тишине. Все взгляды Тосвы направлены ему в спину. И только Майки смотрит ему в глаза, встречая его вызов. Он единственный, кто осмеливается встать перед Сано и посмотреть на него сверху вниз. — Это полная хуйня, Майки, — говорит он каким-то слишком взрослым тоном для пацана пятнадцати лет. Хотя им обоим давно не пятнадцать. — Такемучи, — в голосе Майки нет привычной теплоты, лишь скрытое предупреждение. — Сядь. Такемучи стоит. — Тосва не будет этим заниматься, — настойчиво повторяет Ханагаки, будто это он тут решает. Нихуя себе он важным стал. — Я не хочу тебя бить, — говорит Майки, но они оба чувствуют, что это неправда. — Так что заткнись. — Нет, Майки. Я буду говорить, а ты будешь слушать, потому что сейчас речь идет не о кинчике на ночь. Мы решаем будущее этих парней, и я не позволю тебе перечеркивать его, потому что тебе снова захотелось поиграть во взрослые игры. Выражение лица у Майки становится обманчиво расслабленным, его глаза темнеют. Он видит, как Такемучи напрягается, готовый к удару — он слишком хорошо знает Манджиро. Это нежно щекочет сердце Сано, но тяжелый осадок давит на его грудь, мешая дышать. «Ты против меня? Опять? Ты серьезно? После того, что мы с тобой пережили?» — Задает он немой вопрос. «Да», — Отвечают пронзительные светлые глаза. — Съебись. Сано пинает его в колено, совершенно не прикладывая силы. Это предупреждение. Такемичи отступает на ступеньку ниже, но не уходит.  — Я против. Я бросаю тебе вызов, Майки. На Ханагаки смотрят, словно на живого Будду. Майки бесят эти взгляды, даже если глубоко внутри он смотрит на Такемучи точно так же.  Он скидывает с плеч куртку, склоняет голову в одну и в другую сторону, а потом поднимается. Вся Тосва чувствует его мрачное настроение. Они восхищаются им, когда гнев Майки направлен на противников, но стоит ему повернуться к своим людям, как они шарахаются от него, как от чудовища.  — Пошел отсюда. Манджиро пинает его в живот и чувствует боль. Ему больно, пока Такемучи кувыркается по лестнице, больно, когда он падает на землю, но еще больнее, когда он встает. Это его персональный кошмар. — Хуйня удар, — Такемичи отряхивается. — Не сдерживайся со мной, я надеру тебе задницу и без твоих поддавков. — Ты не оставляешь мне выбора, Такемучи. Майки спускается к нему. Рядом с Ханагаки, справа и слева, вырастают Инуи и Коконой, эти две шавки, которые прилепились к Такемучи даже в этой жизни. Выбрали его своим хозяином и теперь скалят зубы на Майки. Они совсем не знают, что их связывает с Такемучи, и все равно смеют вставать между ними. «Прочь!» — Кричит его взгляд. Коко передергивает. Инупи сжимает дрожащие ладони в кулаки. Такемичи толкает их руками в стороны от себя. — Не мешайте нам. Это только между мной и Майки. Майки оказывается рядом с ним и бьет на этот раз вполсилы. Голова у Такемучи запрокидывается — Майки теряет возможность дышать — и он снова падает. — Ты будешь драться со мной? — Спрашивает он скучающим тоном. — Может, попросишь у кого-нибудь помощи? Кто-нибудь хочет помочь Такемучи? Майки не смотрит ни на кого, но знает: помочь Такемучи хотят все. У кого-то чешутся кулаки, как у Кенчика или даже Баджи. Кто-то хочет помочь Такемучи встать — Чифую, ещё Хаккай. Кто-то готов встать перед Майки, заслонив собой Такемучи — Мицуя, может быть, Па.  Никто не дергается, потому что Ханагаки качает головой. На его подбородке краснеет отпечаток сапога. — Навалять тебе могу только Я.  — Я предупреждал, Такемучи. Майки опракидывает его снова. И снова. И снова.  Такемичи, как обычно, принимает удары на себя, но встает на ноги, будто не чувствует боли. Оно и понятно, ведь вся боль достается Манджиро: у него кружится голова и его тошнит от запаха крови, тело ломит от сопротивления, сердце колит, словно в него втыкают иголки, и чем сильнее Майки бьет, тем больнее ему становится. Это его личная пытка.  Он надеется, что эта хуйня пройдет, когда Ханагаки потеряет сознание и останется лежать на земле. Но Такемичи поднимается на ноги, словно бессмертный.  — Хватит, Такемучи, — голос у Майки глухой и в какой-то момент ему кажется, что он умоляет: — Прекрати это. Ханагаки с разбитым носом, губами и подбитым глазом продолжает смотреть на него так же настойчиво. У него очень красивые глаза, но в такие моменты Сано хочется их выдавить, чтобы не чувствовать себя так отвратительно. — Мы еще не закончили, — Такемичи сплевывает кровь и облизывает губы. — Я еще не уебал тебя. Никто, кроме Такемучи, не видит, как лицо Майки приобретает скорбное выражение. «Ты можешь остановиться, когда ты захочешь, Майки. Просто сдайся мне. Ты знаешь, что я сильнее». Майки упрямый не меньше Такемучи. Они оба будут пиздиться, пока один из них не упадет. И он бьет снова, не останавливаясь, чувствуя, как что-то внутри него кровоточит и мучительно умирает, молясь, чтобы Такемичи выдохся прежде, чем он сойдет с ума от боли,       а затем ему прилетает кулак в табло. Вообще-то это несильный удар, но Манджиро сваливается с ног. Люди вокруг них задерживают дыхание, глядя, как Сано пытается подняться и падает.  Ноги не держат. «Что я делаю?» — Майки смотрит на разбитое в фарш лицо Такемучи.  «Что я, блять, делаю?!» Он бледнеет, вспоминая кровь на лезвии катаны, и чужое тело, лишившееся дыхания. Ему хочется кричать, но голос пропал.  Черного импульса больше нет, но почему он продолжает причинять Такемучи боль? Какого хуя, Сано Манджиро?! Какое у тебя есть право?!  Такемичи смотрит на него с пониманием, и от этого взгляда Майки и приятно и тошно одновременно. Опять прощает, хотя Майки не заслуживает этого.  — Такемучи, мне плохо, — еле выдавливает он из себя. Последний раз так хуево он чувствовал себя, когда траванулся пиццей. Только сейчас у Манджиро болит не живот, а все его нутро. — С одного удара? Да ну нахуй! Тосва приходит в какое-то безумие, тишина наполняется противоречивыми возгласами и спорами.  В прошлом Майки проиграл бы кому-то только через свой труп. Показаться слабым на глазах такой кучи народа — не просто стыдобища, это уничтожение авторитета командира. Но его соперником был не левый хуй, а Такемучи — Такемучи, который уже победил его однажды, которого он считает своей второй половиной, своим человеком, против которого Майки был по-настоящему бессилен.   Ханагаки подходит к нему и садится на корточки, беря его лицо в руки. — Ну вот, так-то лучше, — улыбается он. — Больно? — Да, — он смотрит на чужую руку и понимает, что она сломана. Майки становится еще хуже. — Мне хочется умереть. Такемучи, ты — настоящий лидер Тосвы, всегда защищаешь их всех.  «А я все порчу», — не добавляет он. Сано Манджиро, уёбище, только попробуй тронуть его еще раз! И Майки переломает себе все кости в теле, чтобы такого больше никогда не произошло. Ханагаки хмурится. — Я защищал тебя, Майки. — Я сейчас чуть не сдох, — шепчет Майки, осторожно касаясь чужих ладоней своими. — Ну, я тоже, — хмыкает Такемичи. — В этом мы с тобой квиты. Спасибо, что на этот раз обошлись без меча. Взгляд Майки становится пустым, и Ханагаки понимает, что шутка не удалась. Сано оказывается в чужих объятиях и прислушивается к чужому дыханию, сердцебиению, ощущает тепло, слышит соленый запах пота и сухой — от дорожной пыли и грязи, смешанный с железным запахом крови. У него совсем нет сил, на душе погано, и ему хочется свернуться в руках Такемучи в комок.  — Все норм? — Над ними склоняется Кенчик.  Майки ссутуливается, становится ещё меньше и утыкается носом в форму Такемичи, чтобы никого не видеть. Только нотаций от Кенчика ему не хватает, чтобы окончательно расклеиться.  — Да, — Ханагаки махает рукой. — На тебе живого места нет, а этот строит из себя… — Доракен захлопывает рот, заметив взгляд Президента. — Тебе бы к врачу.  — Я поеду с Майки. Мне нужно поговорить с ним сейчас. Можете оставить нас? Кен кивает, разворачивается к остальным и начинает на них орать, чтобы съебались. Такемичи и Майки сидят на земле, не двигаясь, пока все расходятся, бросая на них взгляды. Ханагаки ставит подбородок на светлую макушку, глядя сквозь пространство. Они сидят в тишине еще какое-то время после того, как шум вокруг них стих. — Теперь ты знаешь, что чувствовал я каждый раз, когда ты выпиливался на моих глазах. — Я… Это не я. — Майки — это Майки, в любом будущем. Если бы это был не ты, я бы сразу увидел, хотя в последний раз мне пришлось наорать на тебя, и я почти потерял надежду вернуть тебя. — Он умолкает, не желая вспоминать ветку Бонтен. — Посмотри на себя — стоит мне отвернуться, как ты находишь на свою жопу приключения. И снова забываешь о том, как много людей зависят от тебя. Я тут, рядом с тобой, для того, чтобы не дать тебе совершить ошибки, которые дорого могут обойтись нашим близким. Даже если для этого мне приходится разбивать свой еблет о твои ноги. Майки пробирает дрожь, хотя на улице было достаточно тепло. Такемичи, кривясь от боли, снимает с себя куртку и кладет ее на плечи Сано. — Не бойся, Майки. Я больше не умру. — П-пооб-ещай м-не, — у Майки зуб на зуб не попадает. — Чт-то всегд-да бу-удешь ря-дом. — Я обещаю, — Такемичи прижимает его к себе, согревая своими теплыми руками. — Я, Ханакаги Такемичи, клянусь быть рядом с Сано Манджиро всю нашу жизнь. Ты будешь счастлив и будешь улыбаться, Майки. — А если… — Майки усилием воли напрягает челюсть и язык, чтобы остановить дрожь по телу. Слова становится резкими, отрывистыми. — Если бы я. не остановился? Он с каким-то животным ужасом пялится на свои руки. Они чистые со сбитыми костяшками, но Манджиро видит кровь Такемучи. Сано закрывает глаза, чтобы не смотреть. Чернота перед глазами тоже пугает.  — Ты бы остановился, — уверенно произносит Такемичи, его голос немного согревает. — Я верю в тебя, Майки. Ты можешь это контролировать, потому что теперь это только твоя эмоция. Просто ты ещё не научился.  — Разве я могу измениться, Такемучи? Есть черный импульс или нет его, я все еще монстр, который тебя… Такемичи зажимает его рот рукой.  — Все ошибаются, Манджиро, — серьезно говорит Ханагаки, прокручивая в голове свои смерти и смерти своих близких, одну за другой, словно листая старый фотоальбом. На глаза наворачиваются слезы. — Думаешь, мне легко? Воспоминания — это не кассетная пленка, которую достаточно отмотать назад. Это дерьмо, с которым мы будем жить всю жизнь. И только попробуй сдаться под непосильной ношей вины и ненависти к себе. Я тебя, блять, из-под земли достану. Это твое наказание (пусть ты и не заслужил его), и тебе ничего не остается как нести его на себе. А не ныть. — Я не такой, как ты.  — Такой-нетакой. Я тоже в твоем возрасте сыковал и опускал руки. А потом случился весь этот пиздец, и мне пришлось повзрослеть. У тебя просто юношеский кризис, переоценка ценностей, смена мировоззрения — кто угодно психовал бы на твоем месте. То, что ты чувствуешь — совершенно нормально, так что отъебись от себя. Я тоже чувствую, что меняюсь. Наверное, у меня начинается кризис среднего возраста, — невесело улыбается Такемичи. — Хуже всего то, что я даже не могу почувствовать свой настоящий возраст, потому что мы оба выглядим, как старшеклассники. У меня ощущение, что мы играем в детские игры, как двое сумасшедших. Я каждый день спрашиваю себя, нахуя я иду в школу. И до сих пор задумываюсь, насколько все это реально.  Майки приподнимает голову и кладет её на плечо Такемучи. Он все еще чувствует тепло чужих рук на своем теле, и ему хочется побыть так как можно дольше. Это успокаивает, вселяет надежду, создает ощущение опоры, безопасности. Рядом с Такемучи всегда безопасно.  — Я реальный. И ты тоже. — Реальность твоих пиздюлей я хорошо прочувствовал на себе. Но, знаешь, Майки, я не могу на тебя злиться за это.  — Почему, Такемучи?  — Потому что я вспоминаю тебя маленьким, и моя злость тает. Ты был таким ми-и-иленьким в детстве, — Такемичи пускает ностальгическую слезу. — Такая крошка в своем розовом костюмчике, с писклявым голосочком, глазами на пол лица, конфетой за щекой, огромными ресницами и очаровательной мимикой. Как же быстро растут дети!   Ханагаки сжимает его в объятиях, как игрушку, и тискает удивленного Манджиро в руках.  Милый? Что за нах? Он вообще-то самый крутой ганста на районе. У него кликуха — Непобедимый. Да пацаны ссутся от его имени или недовольного взгляда. А Такемучи считает его милым? Он ему что, домашний питомец?  — Я тебе и втащить могу за такое, ты знаешь? — Уточняет Манджиро, испытывая смешанные чувства. — Ты вообще-то младше меня и был таким же коротышкой и писклявым. А ещё ревел больше, чем Эмма.  — Да, но ты все равно был милее, Майки. Ты в детстве походил на маленького котика. И характер у тебя такой же кошачий: стоит тебя погладить, как сразу начинаешь кусаться.  — Не борзей, Такемучи, — Майки пихает от себя чужое лицо, чувствуя, как загораются уши. — Ты все больше начинаешь походить на Шиничиро. Бесишь.  — Ай-яй! В восемь ты мне нравился больше, — болезненно охает Такемичи и бубнит с долей обиды. У него чувство, будто он держит в руках кота, которому срочно нужно по кошачьим делам и которому сейчас вообще не до всяких ваших мимими. — Вот вырастешь, и поймешь, какими мы были киндерсюрпризами. Узнаешь, что такое ностальгия.  — Я не знал, что у тебя стоит на пиздюков. Хотя, учитывая твои мутки с Тачибаной, все становится на свои места. Ты просто педофил. — Да пошел ты, — беззлобно фыркает Такемичи и тут же кривится от боли. — Бля, походу у меня перелом.  Такемичи отворачивается, сплевывает на землю и понимает, что сплюнул что-то лишнее. На земле лежит его зуб.  — Ахуеть, — он проверяет языком и чувствует дыру в переднем верхнем ряду. — Ебаный в рот. Да у меня там щель размером с Корейский пролив, мне как теперь с Хиной встречаться с таким ебалом? — Покажи.  Майки лезет ему в пасть, разглядывая ее с каким-то научным интересом.  — Такемучи, там пиздец.  — Спасибо, блять. А я-то думал, чего так челюсть ноет, пол лица болит так, что ебануться можно. Ты хоть представляешь, сколько сейчас стоит поставить имплантат? — Не ебу. Да не заебывайся так, Такемучи, мы всей Тосвой насобираем тебе на нормальный хавальник.  — Мне кажется или я начал еще и шепелявить?  Майки прислушивается к его голосу и смеется, сначала тихо, потом все громче. От звука его смеха ахуевшее ебало Такемичи расслабляется, и он тоже начинается смеяться.  Это какой-то пиздец, но они оба живы. И они с этим как-нибудь справятся.  — Смотри, Такемучи.  Майки оттягивает уголок рта, показывая дыру справа между нижних зубов. Такемичи смотрит на нее и пытается осознать, какую хуйню Майки опять натворил. А главное, нахуя? — Зуб за зуб, — улыбается Манджиро. Счастливый такой, довольный до жопы. Собственный остаток зуба начинает болеть от этого.  — Это че такое?  — Я сказал Баджи выдрать мне зуб. Теперь мы с тобой квиты.  Такемичи пытается понять: долбаеб, что ли? Нахуй он зуб себе мочканул? Ханагаки улыбается ему в ответ, но как-то истерично. Он подзывает к себе Майки рукой, Майки охотно подходит ближе.  Видимо, он замечает что-то во взгляде Такемучи, и пытается его успокоить: — Он все равно болел.  Такемичи хлопает себя здоровой рукой по лицу. — Тебе больше двадцати, Майки, а ты ведешь себя ещё несноснее, чем до этого. У тебя много жизней, что ли? Или дохуя запасных зубов? — Я хотел показать, что понимаю тебя, Такемучи.  Манджиро как-то обиженно кривит губы. Он это из чистосердечных побуждений, практически впервые в жизни не ради себя. А Такемучи с какого-то хуя ругает его.  Он вообще начал все больше ругаться, видимо, вжился в роль ни-чана (или это звоночки кризиса среднего возраста). Вот только, у Майки уже был живой Шиничиро, и второй ему нахуй не нужен. Нужен был только сам Такемучи. — А рот тебе на что? — Вздыхает Ханагаки, вертя его голову и так и сяк, прикидывая, сколько еды уже забилось в эту дыру и сколько им нужно денег теперь уже на два импланта.  И, желательно, на дополнительные извилины.  Майки останавливает его, хватая за запястье.  — Слов недостаточно, Такемучи. Я готов разделить с тобой все. Я хотел показать, насколько я искренен.  — Я знаю это без твоих жертв. Мне не нравится, что ты продолжаешь насилие над собой. И мне, если по-чесноку, не нравится объяснять тебе все через боль.  — Так понятней, — Майки пожимает плечами. — И тебе, и мне, и всем остальным. В этом вся суть гопников, Такемучи. Мы общаемся на кулаках.  Такемичи машет второй рукой в гипсе и указывает на лицо в желтых синяках и гематомах.  — Вот это — хуйня. Меня больше беспокоит то, что у тебя вот здесь происходит.  Он касается груди Майки, где бьется его сердце. Манджиро чувствует, что внутри него разливается приятное тепло от прикосновения ладони Такемучи.  — Оттуда боль не выдавишь через драки и мордобой. А у меня больше нет запасных шансов, чтобы восстанавливать твою кукуху. Поэтому ты будешь учиться говорить со мной словами через рот, — Такемичи тыкает пальцем ему в грудь. — Не пропадать. Не отстраняться. Не мочить всех направо и налево. Не причинять себе боль. Пообещай мне, Майки. Только так я смогу быть рядом. — Говорить, — повторяет Майки, моргая своими черными глазами. — Что говорить? — Все? Что тебя бесит? что тебе нравится и не нравится? что ты хочешь от меня и от окружающих? чего ты боишься? когда тебе больно? и что нужно сделать, чтобы ты был счастлив? Я должен знать все это. Я должен знать тебя, Майки. Сано склоняет голову на бок. — Но ты же знаешь меня, Такемучи. — Я знаю то, каким ты можешь быть. Но я понятия не имею, каким ты хочешь стать. Ты не думаешь, что это два разных Майки?  — Каким хочу… — Майки задумчиво разглядывает пуговицы и эмблему свастики на форме Такемучи. — Я никогда об этом не думал. Я хотел, разве что, найти Эмме достойного мужа, выдать ее замуж и посмотреть на ее ребенка. Чтобы мы ужинали все вместе за столом, смеялись, а она ворчала бы, потому что мы слишком громкие.  Манджиро тепло улыбается своим маленьким детским желаниям.  — Это очень хорошая мечта, — соглашается Такемичи, хлопая его по плечу. — Хочешь послушать, как я вижу твое счастливое будущее?  — Такемучи, это так миленько, что ты думаешь обо мне в будущем.  — Кто-то из нас должен думать об этом, — неловко оправдывается Ханагаки. — Чтобы понимать, к чему мы стремимся в этом тайм-лайне.   — Валяй, — Майки тепло на него смотрит. — Я хочу узнать, как ты обо мне мечтаешь. Такемичи почему-то смущается, хотя понимает, что в словах Майки нет подтекста. Он лишь дразнится, как обычно. — Ну, — он чешет затылок. — Ты больше не связан с бандами и криминалом, живешь обычной жизнью. Ты занимаешься тем, что тебе нравится, от чего у тебя горят глаза — может быть, унаследовал додзе от Мансаку-сан, — Майки фыркает, вот ещё, будет он заниматься старым додзё его старика. Такемичи на ходу придумывает новый вариант: — Или что-то с байками, стантрайдинг, например? Ты постоянно улыбаешься и смеешься, вокруг тебя много людей, которые тебя любят и ценят. Ты здоровый, энергичный, пиздец какой красивый и, как всегда, харизматичный засранец. У тебя достаточно бабла для закрытия всех твоих хотелок. Твои близкие здоровы и счастливы. Ты живешь в пиздатом районе с человеком, который тебе дорог, которого ты любишь и бережешь и это взаимно. Ты наслаждаешься каждым днем, жрешь свои тайяки, гоняешь на своей Хонде, встречаешься с друзьями — живешь полноценной жизнью. Нужные люди сами к тебе тянутся, ты чертовски везучий хуй, и тебе легко все дается. Мир безопасен для тебя, ты умеешь чувствовать и не боишься показывать свои эмоции другим. И вместе с тем ты все ещё остаешься моим Майки.  Такемичи переводит взгляд на Сано и замирает, встретив его сияющие глаза.  Да, Манджиро. Вот именно такой взгляд тебе подходит больше всего.  Ханагаки нежно улыбается. — Ну, что? Нравится? — Агась. Спасибо, Такемучи, я запомню твои слова.  — Я рад. Хотя был бы ещё больше рад, если бы ты запомнил и другие мои слова тоже. «Словами через рот», Майки. Не хочешь попробовать? Майки прикрывает глаза, смакуя приятный трепет в груди от той картинки, которую ему нарисовал Такемучи. Он чувствует себя так, будто ему только что сделали невероятный подарок просто так.  «Такемучи подарил мне эту жизнь и счастливое будущее», — Майки сжимает футболку на груди, — «Не просрать бы».  Сано глубоко вдыхает, ощущая этот вдох как-то по-особенному, как будто воздух стал таким вкусным и желанным, словно бобовая паста. Медленно выдыхает, заворачивая это прекрасное чувство глубоко в сердце, Майки будет беречь его. Пусть его руки умеют только ломать, в этот раз он будет учиться бережности.  Сано приоткрывает глаза, разглядывая Такемичи. — Я не знаю, что тебе сказать.  — Что ты чувствуешь? — Мне хорошо. Наверное, я очень рад сейчас, — снова улыбается.  Такемичи кивает.  — Тебя ничего не тревожит? Не расстраивает? Не злит? Я не хочу, чтобы между нами была какая-то недосказанность. Не сейчас, когда нам нужно вправить мозги Изане и что-то сделать с Саусом.   Майки задумывается, вглядываясь в синяки и ссадины на чужом лице. Он ловит неприятную мысль за хвост и обнажает её в словах: — Мне не нравится, что ты предаешь меня. Или, думаю, я в ярости, когда ты выступаешь против меня. — Я никогда не был против тебя, — хмурится Такемучи. — И уж тем более никогда тебя не предавал.  — Ты дрался со мной, — напоминает Майки. — На прошлой неделе.  — Потому что я был не согласен с тобой. Но это не значит, что я бросаю тебя или выбираю вместо тебя кого-то другого. Я всегда на твоей стороне, даже если мы ссоримся, спорим или пиздим друг друга. Я могу ебнуть тебя, но никогда не позволю себе или кому-то еще причинить тебе боль. Все, что я пытаюсь сделать — это защитить тебя, Майки. Тебе стоит держать это в голове, когда ты в очередной раз залупенишься на меня. — Ты просил не сдерживаться, и я не сдерживался. Майки засовывает руки в карманы и выглядит при этом нагло и расслабленно. Будто и не он виноват в переломе и раскрашенном ебале Такемучи. — А ещё я просил доверять мне, обсуждать свои решения со мной, учиться говорить, а не махаться руками и ногами. Но кто я, блять, такой для тебя? Просто долбаеб, который по воле случая самоубился ради счастливого, мать его, будущего для всех нас.  — Нет, — качает головой Майки. — Ты мой человек, Такемучи.  — Раз так, то не мог бы ты хоть немного напрячь свою жопу и сделать, как я прошу? Ради всего святого, что есть в твоей жизни, Майки. — Такемичи вздыхает и его плечи опускаются, он выглядит уставшим. — Мне, правда, тяжело справляться с тобой в одиночку. Я не жалею об этом и не оставлю тебя, но я не хочу больше бороться с тобой за твою же жизнь. Я хочу рассчитывать на тебя так, как ты можешь рассчитывать на меня. Чтобы моя мечта о твоем будущем стала реальностью. Ты поможешь мне в этом? Майки смотрит на него черными глазами. Раньше он бы бросил что-то вроде: «Оставь меня, если я тебе мешаю». Но сказать такое сейчас язык не поворачивается — ведь если Такемучи оставит его, то что тогда останется от Манджиро? Ему нужен человек, который выбирает его, потому что Майки не может выбрать себя.  Майки лишь может выбрать в ответ.  Такемучи уже не раз давал ему обещания. Что-то он не смог сдержать, а ради чего-то рисковал своей жизнью и жизнью близких. В общем, Манджиро, кажется, задолжал ему прилично. И пора бы начать уже отдавать долги, потому что ему хочется отблагодарить Такемучи за все, что он сделал и чего он не сделал.  — Я буду работать над этим.  Такемучи протягивает ему ладонь, улыбаясь.  Майки по-братски стискивает его руку у предплечья. Такемичи повторяет его жест, и они смотрят друг другу в глаза, давая обещание без слов. Слова не нужны, они тут лишние.  — Меня мутит. Остановись.  Майки затормозил, получив кучу сигналов сзади. Зеленый Такемичи, как только машина остановилась, приоткрыл дверь и вытошнил на дорогу. Затем откинулся назад, вытирая рот рукой.  Манджиро смотрел на него со смесью жалости и раздражения.  — Посмотри на себя: ты не можешь спать, не можешь есть, не ходишь, тебя укачивает в машине. Кому ты, блять, можешь помочь в таком состоянии? Пускай этим делом занимаются адвокаты, я найду лучшего для твоего пиздюка. А ты восстанавливай свое здоровье.  Он не спеша поехал.  — Я же сказал, — Такемичи старался смотреть в одну точку за окном, чтобы его не стошнило ещё раз. Голос его звучал слабо и устало: — Ран никому не доверяет. У нас уже есть адвокат, но хули толку, если Ран просто молчит. Он не подтверждает свою вину и не отрицает её. Все, что мы нашли на его отчима, теперь является уликой против самого Рана. И хуже всего то, что мы не можем найти Риндо. Понятия не имею, что пошло не так, но если сейчас упустим момент — мы потеряем их обоих.  — Твои ублюдские игры в дочки-матери слишком дорого тебе обходятся.  — Майки, у меня нет другого выбора, — разочарованно произнес Такемичи. — Я понимаю, ты переживаешь за меня, и это очень ценно для меня, правда. Но от моих действий зависит будущее детей, которые не могут себе помочь. И которых искалечили другие взрослые, превратив их жизнь в одну сплошную боль. Я обещаю тебе, что после того, как все решится, я обязательно сделаю паузу и подлатаю себя. Все со мной будет нормально. Я не умираю.  — Посмотри на себя в зеркало, Такемучи. Тебе не то что ребенок не доверится, тебе бы Я не доверился в таком состоянии.  — Ты поможешь мне? Такемичи перевел взгляд на напряженного Майки.  — У нас с тобой слишком разные взгляды на «помощь». Ты вообще меня сейчас нехуёво так на эмоциональной качеле прокатил, Такемучи, — мрачно хмыкнул Майки, сжимая пальцы на руле. — Сначала признался мне в любви, а потом: «Твое мнение очень важно для меня, я перезвоню тебе позже, у меня тут дети». Мои чувства для тебя что, пустой звук? — Извини.  Такемичи положил руку на его колено.  — Убери.  Майки был достаточно тактильным, и он часто влезал в личное пространство людей, как будто не знал о его существовании.  Услышать отказ было чем-то странным, чем-то из далекого прошлого, когда прикосновение к Сано Манджиро было сродни прикосновению к дикому зверю.  Руку Такемичи все-таки убрал, почувствовав, как внутри расползается тяжелое тошнотворное чувство. Это называется отвержением?  Глаза защипало от слез. Бля, а это ранило сильнее, чем кажется.  — Майки, ты мне нужен.  — Что тебе от меня нужно, Такемучи? Хочешь, чтобы я отвез тебя в изолятор? Хорошо, я сделаю, как ты скажешь. Называй адрес.  Майки достал из кармана телефон и бросил ему на колени, чтобы он открыл навигатор. От его холодного согласия Ханагаки дернулся, как от пощечины.  — Не это. Я хочу чувствовать, что ты рядом.  — Чтобы ты мог плакаться в меня, как в свою Тачибану? Я не она, Такемучи. И никогда ей не стану, потому что не имею никакого желания потакать твоим зависимостям и утешать тебя, пока ты занимаешься пиздостраданиями.  Без ножа резал. Всковырнул нарыв без всякого сочувствия. Старый-добрый Майки, который словами прямо в лоб мог ударить сильнее, чем ногой.  Ханагаки проглотил горечь (от желчи или от слов Майки, хуй его знает) и постарался загладить трещину между ними: — Что с тобой? Не ты ли ненавидишь ебать мозги подобным образом? — Потому что я зол, я расстроен, я чувствую себя использованным тобой. — Манджиро выплюнул эти слова, жалея о том, что нельзя так же легко сплюнуть эти чувства. — Мне неприятно, что ты пренебрегаешь мной, моим мнением, моей заботой о тебе ради, блять, каких-то сучёнышей. Чего ты ждешь от меня? Что я скажу: «Конечно, Такемучи, я поддержу твое ебанутое решение и помогу тебе»? Прикол, оказывается, у меня другой взгляд на этот счет.  — Да, я обосрался, — признался Такемичи. — Я зря наехал на тебя, ты заботишься о моем состоянии и желаешь мне блага. Мне не плевать на тебя, Майки. И я не пытался манипулировать тобой через свои слезы, — он вытер руками глаза. — Или нашу связь — она для меня священна. Прости, если заставил тебя чувствовать себя незначимым.  — Ты обосрался, не когда начал доказывать мне, что я помешанный на тебе псих. Я тебе разрешаю заблуждаться на мой счет так, как тебе хочется. Ты обосрался, Такемучи, когда выбрал чужую жизнь вместо своей. Я бы молчал в варежку, будь ты в нормальном состоянии. Но ты болен, Такемучи. И ты реально считаешь, что потакать тебе в твоих безумных идеях о спасении — это нормально? Ты, блять, серьезно думаешь, что это Я конченный сейчас?  Майки требовалось огромных усилий, чтобы не выдавить газ в пол. Он одновременно упивался страданием Такемучи и желал, чтобы ему стало ещё хуже — до такой степени, чтобы он проблевался и не имел больше сил спорить; и мучительно терзался от того, как болен, слаб и уязвим его человек. Манджиро хотелось его защитить.  Но как быть, если для этого ему нужно было сломать самого Такемучи? — Когда я вернулся в 2008й, чтобы спасти тебя, мне говорили тоже самое. Доракен, Чифую, Наото, даже ты сам. Если бы я вас всех послушал, нас бы тут с тобой не было. Ты и я сейчас в том самом будущем, за которое я боролся.  — А сколько раз ты боролся впустую? Забыл, как часто тебе приходилось скакать между прошлым и будущим? Дело ведь не в амбициях Кисаки, не в смерти ни-чана, даже не в импульсе. Будущее нельзя изменить одним прыжком. Мы меняли его вместе, шаг за шагом, от одной победы к другой. И ты прекрасно знаешь, что одним разговором с твоим пиздюком дело не ограничится.  Майки должен был остановиться. Просто, блять, заткнуть свой рот и промолчать, чтобы не раскачивать эту лодку дальше и не навернуться вместе с Такемучи в говно, по которому они плыли. Но сердце билось слишком быстро, и офнуть ебало было невозможно — он не знал, как это сделать.  Педаль тормоза в его башке отказалась работать.  — А вот я думаю, что проблема была одна — потому что я нихуя не знал о тебе. Ни о твоем брате, ни о вашей семейной драме, ни о твоей дружбе с Санзу, ни о твоем импульсе. И ты так мило решил мне о нем рассказать в кассете, а не лично. Спасибо, блять. Знай я все это заранее, а не ебись раком, собирая эти кусочки информации от одного прыжка к другому, — я бы справился гораздо быстрее. И с Раном тоже самое, если он перестанет строить из себя глухонемого и расскажет мне, что с ним произошло, я смогу ему помочь. И справлюсь даже без путешествий во времени.  Майки промолчал, думая о чем-то. Такемичи понадеялся, что его резкие слова дойдут до его бедовой головушки, и Сано поймет, что он хотел донести.  Но Майки спросил о другом: — Хочешь вернуть ее себе? — Прозвучало безэмоционально.  Этот его тон был даже хуже, чем злой — это означало, что Манджиро закрывался от всего мира, как улитка в своем панцире. И как же Такемичи ненавидел, когда ему нужно было стучаться в эту закрытую дверь.  Но он долбил раз за разом. Потому что по-другому не умел. Потому что за ней всё ещё стоял беспомощный Майки, боящийся и ненавидящий самого себя. Такемичи заставил себя посмотреть на него. — Я отдал эту способность тебе, Майки. И сколько бы я не думал о ней и о том, что с ней можно было бы сделать, я ни за что не попрошу тебя её отдать. И не приму её. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы Ты не воспользовался ей. Никогда.  — Нет, ты не делаешь. Ты не защищаешь моего самого дорогого человека — себя. Потому что если не станет тебя, Такемучи, я перезапишу этот мир к чертовой матери.  — Ты не сможешь сделать это без триггера.  — Мацуно станет моим триггером, — спокойно сказал Майки, будто уже все продумал. — Я давно заметил, что он помнит намного больше, чем сам осознает. Он точно не допустит твоей смерти.  Такемичи стало не по себе.  — У тебя что, есть готовый план на случай, если я выпилюсь?  — Прямо как у тебя в прошлой жизни: «Снова и снова, пока ты и все не будете улыбаться». Это твои слова.  Ханагаки снова замутило. Он не знал, что это обещание звучит так, пока сам не услышал его со стороны. Опасная эта игрушка «путешествие во времени»: она может заставить людей, которые ей обладают, застрять в вечном цикле прыжков, забыв о настоящей жизни. Такемичи не понимал, что играл с огнем, пока не отдал его в руки Майки.  А Майки…  Блять, да он же сожжет себя заживо вместе со всеми вокруг.  Его пробрал озноб.  — Хватит, я не хочу обсуждать свою смерть так, будто это произойдет завтра. Больше они не говорили, и остаток дороги ехали в напряженной плотной тишине. Ханагаки думал обо всем и сразу, метался от одной мысли к другой, как белка в колесе. Сано не думал ни о чем, погрузившись всем вниманием в медитативное вождение.  Майки припарковался, отстегнул ремень и молча вышел из машины. Такемичи потер лицо руками, ощущая себя выжатым, как лимон.  Ругаться с Майки было физически больно.  Мужчина медленно вдохнул и выдохнул, приходя в себя, расстегнул ремень безопасности и открыл дверь. Манджиро подал ему руку.  Посмотрев на нее, у Такемичи слезы навернулись на глаза.  Ебаный в рот, он так расстроился из-за этой ссоры, испугался, что Майки отстранится от него, распереживался, что они начнут друг друга игнорировать. Ну, прямо как истеричка, которая любит накрутить себя и ситуацию.  Ханагаки растерянно пробормотал:  — Майки, я… Сано молча взял его за руку и вытащил из Супры. Внимательно посмотрел на его бледное лицо, наклонился и поднял на руки, закрывая дверь машины ногой. Такемичи не сопротивлялся, он даже не смог смутится, лишь смотрел на профиль Майки, сжавшись в родных руках, как ребенок.  Слезы облегчения текли по его щекам, пока они молча поднимались к квартире.  Майки поставил его рядом с дверью и заглянул в светлые глаза. От слез они стали совсем голубыми.  — Я расстроил тебя, да? — Его голос звучал устало.  Такемичи крепко обнял его, утыкаясь в его плечо.  — Я так боюсь тебя потерять, — всхлипнул он.  — Такемучи, ты слишком чувствительный. Я разозлился на тебя, но какие бы эмоции я не испытывал, я не скажу тебе: «Иди нахуй с пляжа», ведь ты все ещё мой человек. Неужели думаешь, что я оставлю тебя из-за какого-то пиздеца?  — Считаешь, что это хуета? — Не, это реальное дерьмище. Я и сейчас злюсь, но уже гораздо меньше. Мне нужно время, чтобы прийти в себя и сделать выводы.  — Какие выводы? — Как сделать наши отношения ещё лучше.  — Считаешь наши отношения хорошими?  Такемичи прижимался к Майки, чувствуя головокружение. Ему хотелось знать и ощущать, что Манджиро рядом с ним, а не против него. Сано обнял его, позволяя повиснуть на себе. Он поискал в карманах ключи и достал их.  — Считаю, что они самые пиздатые в твоей жизни.  Такемичи чуть улыбнулся от привычной самоуверенности Майки.  — А в твоей? — А в моей они единственные, которые у меня были, есть и будут.  Майки вставил ключ в замочную скважину и повернул два раза.  — Прости за то, что произошло в машине. Я не хотел… — Хватит уже извиняться. Мне не нужны твои извинения и обещания, что этого больше не повториться. Ты этим дерьмом мог кормить Тачибану, но я не говноед. Мне нужны поступки.  — Майки, я не могу… — Не можешь или не хочешь? — Вопрос с подвохом.  Ханагаки вздохнул и тихо признался: — Не хочу. Я сойду с ума, если ничего не сделаю.  — Я обещал тебе в больнице, что помогу.  — Ты не хочешь мне помогать, — голос у Такемичи прозвучал по-детски обиженно, и он снова шмыгнул носом.  — Я помогу тебе с малолетним ублюдком, а не с твоими маниакальными идеями, как бы тебе быстрее выпилиться.  — И как? Майки открыл дверь.  — Хуй его знает, Такемучи. Давай для начала домой попадем.  — Меня не было дома больше недели. От него ещё хоть что-то осталось? Манджиро не ответил, поднял его за бедра и внес в квартиру, как очень ценный груз.  Аккуратно поставил на пол и закрыл дверь, одновременно с этим сбрасывая с себя куртку и кросы. Он помог разуться Такемучи и снова на руках донес его до дивана в гостиной.  — Хватит уже носить меня, как куклу, — смутился Ханагаки.  — Ты и есть куколка, Такемучи. Смотри, какая кожа белая — и не понять, то ли фарфоровая, то ли как у покойника.  Майки погладил его щеку, стирая с его лица мокрые дорожки слез.  — Ты голоден?  — Не хочу есть, меня все еще подташнивает, — мужчина прикрыл глаза, откидывая голову на мягкую спинку дивана. — И я готов поклясться, что дома нечего жрать, кроме запасов ебучего рамэна.  — У нас был рамэн? — Удивился Майки.  Такемичи вздохнул.  — А ведь я говорил тебе, но ты никогда не слушаешь. Закажи себе доставку еды. Я не смогу готовить какое-то время. — Это подождет. Ты хочешь пить? — Не. Майки сел на корты перед Такемичи и накрыл его колени ладонями. Он дождался взгляда и заглянул в светлые глаза. — Ты мой человек, Такемучи. Дороже тебя у меня никого нет. Я очень ценю наши отношения и я чувствую, что это взаимно. Я думаю, что ты тоже дорожишь мной и нашей близостью, поэтому я хочу, чтобы ты сейчас послушал то, что я тебе скажу.        Ты ахуенный, Такемучи. Возле меня всю жизнь был кто-то, кто обо мне заботился — ни-чан, Эмма, Кенчик, даже, блять, Санзу, но только с Тобой мне становится так пиздато. Ты добрый, у тебя невероятно чуткое и мягкое сердце, и я безумно счастлив, что в нем нашлось место и для меня. Ты ответственный, я всегда полагаюсь на тебя больше, чем на себя, и всегда знаю, что ты не подведешь. Ты взрослый, взвешенный, практичный — ты постоянно заземляешь мои безумные идеи и не боишься мне в лицо сказать все, что думаешь об этом, а ещё, какой я еблан. — Майки тепло улыбнулся, вспоминая, как Такемучи возмущается на него каждый день. — Я знаю, что ты это делаешь от большой заботы обо мне, и это греет мне сердце. Никто не думает обо мне так много, как ты, потому что никто на это не способен, кроме тебя.       И вместе с этим я думаю, что сейчас наступил момент, когда Я должен позаботится о тебе. Потому что еще какое-то время ты будешь болен, слаб и уязвим. Я хочу быть рядом с тобой так же, как ты был рядом со мной. Хочу помогать тебе так, как ты мне помогал. Хочу быть твоей опорой, потому что ты стал моей. Я в жизни ни о ком не заботился и еще не до конца понимаю всех тонкостей, и вместе с этим я готов посветить всего себя тебе. Поэтому, прошу, позволь мне помочь тебе. Я хочу, чтобы ты доверился мне и моим решениям. Я хочу, чтобы ты отдохнул и восстановил свое здоровье, а твой пиздец с малолетками я решу сам. Такемичи сидел и смотрел на него в ахуе, не моргая. — Ебать. Это что сейчас было? — Скрипт переговоров в отношениях, — просто ответил Майки. — Я чуть не обделался, ты на мгновение стал каким-то другим человеком. Как будто твоя шиза начала прогрессировать и создала вторую, адекватную личность.  — Думай, что хочешь, — хмыкнул Майки.  Манджиро не интересовало, как его поведение выглядело со стороны — он с детства привык выделяться. Гораздо важнее было то, что происходило у него внутри, где когда-то паразитировал черный импульс. Раньше смотреть туда было невыносимо и ссыкотно, но благодаря Тори-сенсей Майки научился открывать глазки и встречаться со своими состояниями лицом к лицу.   Теперь он знал, где заканчивается граница его девиации и начинается полное безумие. Ну, или примерно чувствовал, когда подходил к ней слишком близко. У мужчины даже получалось контролировать себя, выбирать нужное настроение и проживать большую часть эмоций (как там говорилось?) экологичным? безопасным? способом.  — Каков будет твой положительный ответ, Такемучи? — Я остался под впечатлением от твоих скрытых талантов. Ты никогда не перестанешь преподносить мне сюрпризы. Майки, я глубоко тронут тем, что ты сейчас сказал. Спасибо, что поделился со мной своими чувствами, я каждый раз поражаюсь твоей открытостью. Особенно, по сравнению с тем, что было раньше — ты очень изменился. И мне немного неловко от того, что я все это время не замечал этих перемен. Сейчас ты для меня кажешься каким-то другим Майки, не привычным для меня ебантяем. Я хотел бы тебе довериться, но переживаю, что все может пойти по пизде. Ты можешь, для начала, сказать мне, как ты намерен решить вопрос с Хайтани? Майки сел рядом с ним, закинув ногу на ногу и положив руку на его плечи.  — Расслабь булки, Такемучи, сейчас папочка Майки все порешает. Давай посмотрим, кто может нам помочь. Дай мне мой телефон.  Такемичи вытащил чужую мобилу из кармана. Майки взял ее в руки, разблокировал и начал листать контакты, одновременно с этим массируя затылок Ханагаки.  Такемичи положил голову ему на плечо и расслабился. — Я передумал, ты не мой долбаеб. Сейчас я чувствую, что ты мой мужчина.  — Нихуя себе заявочка. А ты тогда кто? — Я уже не ебу. Может, та самая внутренняя сучка-анимешница, про которую ты мне напиздел? Теперь я должен научиться дышать маткой, чтобы ты решал все мои проблемы? — Такемучи, научись для начала думать о себе ради разнообразия. А потом сходи на курсы минета, если хочешь, чтобы я и дальше решал твои проблемы.  Такемичи толкнул его колено своим. Послышался смешок от Майки. Он и сам улыбнулся, непонятно чему, но внутри у него душа развернулась и свернулась от какого-то теплого щемящего чувства.  — Спасибо.  — Я пока что ещё ничего не сделал.  — Просто спасибо, что ты у меня есть. что ты со мной. что выбираешь меня, несмотря на мою шизу. что выслушиваешь ту хуйню, которую я несу. что ты такой, какой ты есть. Ты ахуенный, Манджиро.  Майки тоже улыбнулся.  — Обращайся, Такемучи. Ты ещё много опций не пробовал со мной. В твоей подписке куча привилегий, например, утренний секс… — А можно сразу убрать?  — Ты даже не дослушал, — насупился Майки.  — Мне он нужен, как хуй на ужин.  — Ты так говоришь, потому что не пробовал. Я уверен, что тебе понравиться быть со мной единым целым, Такемучи.  Такемичи закатил глаза: Майки, походу, никогда не перестанет продавать ему идею секса.  — Ищи давай, а не хуйней страдай.  Майки свапнул вниз, его взгляд зацепился за чьё-то имя, он нажал пальцем на экран и поднялся вверх на несколько контактов.  Мучё.  Тот самый Мучё, который предал его в прошлой жизни, которого повязали за избиения с причинением тяжкого вреда здоровью, который отсидел в исправительной школе, который почитал Изану больше, чем Тайджу почитал своего Бога.  — Помнишь Мучё? — Ну, помню, — невпечатленно ответил Такемичи.  — А ты знал, что он стал главой в исправительном центре для пиздюков?  — Да ты гонишь? Он же там сидел в прошлый раз. А теперь крышует это место? ВотЭтоПоворот.  Майки кивнул.  — Откуда ты вообще это знаешь? Сано пожал плечами.  — Изана что-то такое говорил на одной из наших семейных встреч. Я ещё тогда заржал так сильно — наверное, поэтому и запомнил. Жаль, что никто из моей семьи не оценил иронии. Жаль, что тебя там не было, Такемучи, ты бы понял шутку.  — Мучё мог бы забрать Рана в центр? — Спросил Такемичи, прослушав все слова Майки. Он начал нервно дергать ногой, составляя быстрый план в голове: — Конечно, мне не нравится его методы — никогда не забуду его допрос с пристрастием. Уебок. Но это лучше, чем незнакомый хер. У меня есть ощущение, что в органах сидит кто-то купленный. Они засадят Рана за решетку, не разбираясь, и сломают ему жизнь.        Я бы хотел заменить его содержание под стражей на домашний арест, но тогда его отправят по месту прописки — в дом, где его ждет тот конченный педофил. А этого я допустить никак не могу. Мне нужно, чтобы Ран был под присмотром надежного человека, пока я не поправлюсь.       А ещё, чтобы срок рассмотрения его дела увеличился: нам позарез нужно это время, чтобы подготовиться к защите Рана перед судом и встречном обвинении его отчима. Майки, ты сможешь это сделать? — Я поговорю с Мучё.  — Он все еще слушает тебя?  — Я умею убеждать, Такемучи.  Майки ослепительно улыбнулся.  — Теперь-то ты согласен? Или есть ещё что-то, что тебя ебет? Я готов выслушать любую твою просьбу. Такемичи обнял его, Майки опустил руку с его загривка на плечи и прижал к себе. — Я всё ещё тревожусь, но теперь у нас есть примерный план действий, и это обнадеживает. Я скажу Шуджи сконцентрироваться на поисках Риндо. А ты скажи мне, как только Рана переведут в центр, иначе я не успокоюсь. Майки прижал палец к его губам.  — Такемучи, я сказал, что исполню любое твое желание. Ты серьезно хочешь проебать такую возможность? У тебя в жизни может и не быть больше такого шанса. Хотя, если потрешь мою волшебную лампу, тогда и три желания сможешь загадать. — Ебаться-обосраться, а ты ведь прав, — задумался Такемичи, отстраняясь. — Может, стоит выбрать массаж? (Ага. Чтобы потом этот озабоченный одним ловким движением руки или, не дай Бог, не руки сделал его эротическим — все как по заветам Доракена.) Или завтрак в постель? Хотя ты готовишь так плохо, что если я попробую твою кулинарию, то точно помру. Поручить тебе выбрасывать мусор? Но не слишком ли это мелочно? А, может, выселить тебя в другую комнату, чтобы ты не мешал мне спать?  Идея с собственной спальней привлекла Такемичи больше всего.  — Тебе неудобно спать со мной? — Да пиздец, Майки. — Так бы сразу и сказал, я закажу кровать побольше, Такемучи.  — Кровать меня полностью устраивает. Меня не устраиваешь в ней ты.  — Чем я тебя могу не устраивать, если мы даже не ебались ни разу? Хуйню-то не неси.  Такемичи закатил глаза, недовольно складывая руки на груди.  — Так и знал, что это твоя акция с «загадай желание» — сплошное наебалово. А я снова повелся на твой бейби-фейс маркетинг.  Майки посмеялся и потрепал его по плечу.  — Ладушки-оладушки, я обещаю выполнить твою просьбу. Но только если она мне понравится.  — Может, заставить тебя называть меня Хозяином? Ты ведь мой кот.  — Такемучи, так ты по кошкодевкам? Или, вернее, по кошкомужикам? Мне для тебя помурчать? Коты, говорят, лечат, если прилягут на больное место. У тебя, случаем, не болит задница? — Надо было тебя сразу кастрировать.  — Почему? Я к лотку приучен, — улыбнулся Манджиро. — А метить тебя я ещё даже не начал. Хотя мог бы.  Он опустил взгляд на шею Такемучи и аккуратно лапкой скользнул в ворот его толстовки, прикасаясь пальцами к теплой коже. Ханагаки лишь дернул плечом, но жест проигнорировал — Майки делал так с детства, и они оба? давно перестали придавать этому значение.  — Нет, я серьезно. Почему бы тебе не звать меня по имени? Сколько можно использовать это дурацкое детское прозвище? Мне, вот, нравится, как звучит твое имя. Ман-джи, — протянул Такемичи и положил руку на его колено. — Манджиро.  — Такемучи, лучше зови меня Майки, если ты не хочешь, чтобы у меня встал.  — Чо бля? — Он отдернул руку, будто ошпарится, и Майки усмехнулся, глядя на его легкий испуг. — Тебя это возбуждает? Манджиро посмотрел ему в глаза и чувственно погладил пальцами шею, будто чесал шерстку котенку.  — А тебя разве не возбудит, если я назову тебя Такемичи? Мурашки побежали по коже Ханагаки. Он не слышал, чтобы Майки звал его по имени очень-очень давно. Блять. Почему это стало звучать так интимно? Мужчина покраснел.  — Таке… — Не надо, — резко перебил Такемичи.  — Такемучи, — улыбнулся Майки довольно. — Мне это «дурацкое» прозвище нравится больше, чем твое имя.  — Слышь, ты, придрила, тебе чем мое имя не нравится?  Майки засмеялся, глядя на его экспрессивную мимику.  — Не злись, я не говорил, что у тебя отстойное имечко. Я имел в виду, что ты Такемичи для всех, но Такемучи только для меня.  Такемичи смутился ещё сильнее.  — Ты с каждым днем все больше и больше действуйешь мне на нервы.  — А я тебя все больше и больше обожаю, Такемучи.