Подписка на Сано Манджиро

К входящему Дом поворачивается острым углом. Это угол, об который разбиваешься до крови. Потом можно войти.

(с) Мариам Петросян «Дом, в котором».

Майки прижимал Такемучи к своей груди. Они развалились на разложенном диване в гостиной (покупали специально раскладной, чтобы было удобно вытянуть ноги). Сано потёрся подбородком о пушистые волосы Ханагаки и удобнее его обнял, сцепив руки у мужчины на груди.  По ТВ-Токио шёл Ван Пис. Манджиро уже не первый раз пересматривал эти серии, поэтому практически не обращал внимания. Такемичи дремал в его объятиях. Когда он был таким несобранным, сонным, беззащитным и по-детски милым, Майки умилялся и лез с поцелуями больше обычного. Такемучи отпихивал его, смущаясь.  Такой он котёнок.  Рядом с ним, с Майки, Такемучи начинал расслабляться, и это заставляло сердце Манджиро трепетать. Доверие Такемучи было для него чем-то таким же драгоценным и хрупким, как новорожденный пиздюк. И знание, что его собственные руки, привыкшие лишь к разрушению, теперь оберегали его человека, было потрясающим.  А он не безнадёжен, верно, Такемучи? Майки издал какой-то кошачий звук удовлетворения.  — Мне показалась или ты сейчас замурчал? — Сонно усмехнулся Такемичи.  — Для тебя я могу мурчать, сколько угодно. И не только мурчать, раз уж на то пошло.  — Ты по какой-то ошибке родился человеком, а не котом, — зевнул мужчина.  — Как самочувствие? Выспался?  — Фифти-фифти, состояние припизднутое какое-то, ощущение, как при низком давлении, настроении или либидо. Энергии нет вообще, а ещё постоянно хочется спать, будто я подцепил твою сонную болезнь. Она точно не заразная? Почему из всего многообразия вариантов я насосал себе только твою привычку поспать в любой непонятной ситуации?  — Ты просто не там сосал, — улыбнулся Майки. Ханагаки погладил руками диван вокруг себя, пытаясь найти свой телефон.  — Майки, а где моя звонилка?  — Я её забрал, чтобы ты не начал снова переписываться со своим дружбаном-пиздаболом-Ханмой.  — Я же не флиртую с ним, а по работе общаюсь, дурачок. Верни.  — Отдыхай, Такемучи. Если будет что-то важное, я сообщу. Отпусти контроль, будь в моменте, переключай внимание с тревоги на телесные ощущения.  Майки не спеша очертил его грудь и мышцы кора пальцами сквозь футболку. — Ты вечно пропускаешь всю важную информацию мимо ушей, как ты собрался…  Такемучи осёкся и переключил внимание на руки Сано, касающиеся его уже под футболкой. Это были изучающие, какие-то интимные поглаживания: сначала дразнящие вокруг пупка, затем ласковые возле косточек таза, игривые вдоль резинки трусов и бесстыдные ниже, ниже и ниже, просто непозволительно низко.  Он шлёпнул Майки по руке.  — Кыш-кыш-кыш, лапы не распускать.  — Что ты так напрягся? Боишься, что я воспользуюсь твоей слабостью?  — Я бы напрягся и без вмятины в башке.  — Когда я касаюсь твоей шеи, ты так не реагируешь, — подметил Майки и положил ладонь на чужой кадык. — У тебя на животе эрогенная зона? — Запретная, Майки. — Манджиро «услышал» слова Такемучи кончиками пальцев, каждую дрожь, каждое движение кадыка. Такемичи доверял ему настолько, что позволял держать себя за горло в прямом смысле этого слова. Но при этом боялся щекотки животика? — Не трогай меня, если не хочешь получить пизды.  — Это меня не пугает, — хмыкнул Сано и искренне признался: — Меня больше заботит твоё ко мне расположение.  Майки опустил руки, поправил одежду на Ханагаки и прижал его к себе покрепче, как ребёнок любимую игрушку. Они оба молча разделили мгновения тишины и близости, сохраняя этот трогательный момент в памяти.  Такемичи неловко погладил его ладонь.  — Я ценю твое беспокойство, но я все ещё должен работать. Хотя бы быть на связи.  — Ты не работаешь, ты панически пытаешься контролировать ситуацию. Пойми уже, что не на всё в этом мире мы можем повлиять.  — Кто бы говорил, Майки. Ты уже всю неделю ходишь за мной по пятам, как мамочка. То на руки меня хватаешь, то порываешься накормить с ложечки, как дауна, то лезешь ко мне в ванну с угрозами отмыть меня, скажи мне честно, ты ебанько? Ты работать вообще не собираешься? Смотри, как бы на твоём совершенном теле не появился лишний жирок.  — Я продолжаю тренировки, пока ты спишь. И я взял внеплановый отпуск.  — Боюсь спрашивать, предупредил ли ты о нём хоть кого-нибудь, — вздохнул Такемичи.  — Такемучи, как ты не можешь понять, что я забочусь о тебе? — Майки, рыба моя, я же не инвалид. Да даже если бы и был инвалидом, твоё чрезмерное внимание ко мне выглядит, как помешательство. Или надругательство над моим чувством собственного достоинства.  Майки бы обиделся на подобную прямолинейность, но он и правда был неопытен в заботе о ком-то. Такемучи и Кенчик понимали в этом гораздо больше, чем он. Ему оставалось лишь учиться на практике и задавать вопросы по ходу развития событий.  — Скажи мне, как я должен о тебе заботится?  — Мне достаточно того, что ты уже сделал для меня. Сердечно благодарю Вас, Манджиро-сан, а теперь отъебитесь от меня. — Ты же понимаешь, что меня твой пиздёж не остановит? — Да что ты такой сердобольный? Не надо следить за каждым моим шагом.  — Я не слежу за тобой, Такемучи. Я лишь хочу помочь. И почувствовать, что ты полагаешься на меня, вот, как сейчас, когда ты дремал на мне. Обычно у нас с тобой наоборот, и это я на тебе сплю, а ты защищаешь меня. Но я хочу почувствовать, каково это: быть на твоём месте. Стать героем для тебя. Хочу понять тебя и твои эмоции в эти моменты. Поэтому скажи мне, как ты хочешь, чтобы я ухаживал за тобой?  Такемичи прикрыл тяжёлые веки и беспомощно вздохнул. Присутствие Майки не высасывало из него все силы, но его усиленное участие в его его повседневном быту доставляло некоторый дискомфорт.  — Майки, ты что, впервые в жизни хочешь помогать? По собственной воле? Я что, сплю?  Майки ущипнул его за бок.  — Сука!  — Не спишь.  — Это был риторический вопрос, долбаёб.  Такемичи в отместку щипнул чужое бедро, но Манджиро никак не отреагировал. Точнее, Такемучи не заметил, как он улыбнулся, глядя на кошачьи попытки Ханагаки укусить его за то, что Майки посмел его тронуть. И кто из них тут кот? — Ответь мне, Такемучи.  — Я не знаю. Мне будет достаточно и того, что ты не будешь давать мне поводов волноваться о тебе: поел ли ты, всё ли у тебя нормально на работе, принимаешь ли ты свои витамины, выключил ли ты свет в туалете, будешь ли ты меня домогаться, станешь ли ты ныть мне и есть ли у тебя настроение. Просто будь самодостаточным, Майки. Для этого не надо ходить за мной из угла в угол, сидеть рядом, пока я сплю, носить мне еду и предлагать мне мне подержать член, когда я ссу. Это уже ни в какие рамки. Ты сможешь это сделать? — Такемучи, это звучит совсем неромантично.  — Так ты за мой счет развлекаешься, что ли? Я для тебя шутка какая-то? Мы же тут не в куклы играем: возьми, переодень, накорми, трахни и уложи спать.  — Я думал, что мы будем всё время проводить вместе. Так же, как это делаешь ты, когда я болею.  — Майки, это другое, — протянул Такемичи. — Ты и когда здоров, не отличаешься самостоятельностью, а когда болеешь, то становишься беспомощнее ребёнка. Ты буквально не выпускаешь меня из постели, пока тебя ебашит температурой. Но я-то не ты.  — И что это значит? Я тебе мешаю, потому что я рядом? — Ты мне не мешаешь. Хотя нет, мешаешь своей навязчивостью. Давай договоримся. Если мне понадобится твоя помощь, я к тебе сразу же обращусь. А ты, в свою очередь, не доёбываешься до меня, когда я чищу зубы, читаю или переписываюсь с Ханмой. Идёт?  — Ты ранишь моё сердце, отвергая мою искреннюю заботу.  Манджиро звучал то ли несчастно, то ли подавленно, как мяукающий брошенный на улице кот.  — Майки, — у Такемичи всё сжалось внутри, и он почувствовал себя полным гандоном. — Я не хотел тебя расстраивать. Иди ко мне.  Он повернулся в руках Сано, положил руку на его шею и притянул в успокаивающий ласковый поцелуй. Майки остался довольно пассивным, хотя поцелуи обожал больше, чем тайяки. Мужчина лишь приоткрыл губы, позволяя Такемучи заполнить его лаской и наполнить его любовью. Он выглядел каким-то прозрачным, готовым вот-вот разбиться.  Манджиро, Манджиро! Манджи, я принимаю тебя таким, какой ты есть. И тебе не нужно из кожи вон лезть ради меня, потому что ты важен и любим за то, что ты — это Ты. Делаешь ты что-то или не делаешь, не имеет значения, потому что ты Мой. Я не жду от тебя волшебных трансформаций, как у Сейлор Мун. Сколько раз я должен повторить, чтобы ты услышал?  Я хочу, чтобы ты жил и был счастлив. Вот так просто. Это всё, что нужно от тебя такому заурядному мужику, как я. мозги себе особо не еби. Мне что, правда нужно поебаться с тобой, чтобы ты прекратил наступать в это дерьмо раз за разом?  Такемичи прикусил его губу, оттянул и обвёл языком, сжимая волосы на затылке Манджиро.  Отвечай! Ты меня вообще слышишь? Майки шевельнулся, положил руку на щёку Такемучи и двинулся губами навстречу.  Я тут. Я слушаю. Продолжай, Такемучи.  Они коснулись друг друга языками и встретились взглядами.  Я тоже тут, рядом с тобой, был, есть и буду.  Потому что должен? Майки чуть отстранился от его губ.  Потому что хочу.  Такемичи вернул его обратно.  Это значит, что ты хочешь меня? Такемичи не ответил, дёрнул Сано за волосы, резко разорвал поцелуй и недовольно укусил его за шею. Он оставил свой первый засос на Майки возле его ключиц.  Ты моя сучка, Сано Манджиро. Вопросы? проклятья? возражения? Пальцы Майки сжались на плече Такемучи. Он опустил голову и посмотрел в светлые глаза долгим (удивлённым?) чуть ли не гипнотическим взглядом.  Когда Сано так пялился, то Такемичи всегда чувствовал себя неловко и искал подвоха: у него сопля на носу? на щеке остался след от подушки? соусом на рубашку капнул? на губе осталась пенка от кофе? футболку надел задом навперед? А потом Манджиро медленно моргал и ласково улыбался ему, ничего не объясняя. И Ханагаки понять не мог, что это значило и значило ли вообще.  Такемичи уже хотел смущенно рявкнуть: «Ну что, блять…» — как Майки пошевелился.  Мужчина коснулся своего укуса на шее пальцами, а затем коснулся Такемучи в том же месте.  — Даже не думай ставить на мне засосы.  — А если там, где никто не увидит?  — Нет.  Ханагаки прикрыл глаза, стараясь успокоить разогнавшееся сердце. Нахуй он вообще цапнул Майки? Тоже ёбнулся? Рядом с Майки он постоянно теряет самообладание, и творит какую-то хуйню — и этим, что ли, заразился?  — Не ной больше, ладно?  Майки грустно вздохнул, поглаживая покрасневшую кожу на шее Такемучи.  — Опять я заставил тебя волноваться обо мне. У меня ничего не выходит, Такемучи. Не могу я не беспокоить твоё слабое сердечко, постоянно тяну тебя на дно за собой. А ты, Ты этого не заслужил.  — Хочешь, чтобы я тебя успокоил? — Осторожно уточнил мужчина, с волнением вглядываясь в лицо Манджиро.  Ханагаки устроился в руках Сано, как ребёнок, положив голову ему на плечо.  — Скажи мне что-нибудь подбадривающее или с нудной ноткой нотации в своём старпёрском стиле.  — Ну, — задумчиво прикусил губу Такемичи. — Ты же только учишься думать о чужих желаниях. Это непросто, я и сам часто не понимаю, чего ты хочешь. Я могу быть резким, тупым, могу не замечать тебя, могу обесценивать, злиться, не понимать тебя, обвинять без повода. Я же тоже неидеален, ты знаешь? Но я признаю свою ошибки, когда понимаю, где накосячил, и стараюсь исправиться. Это процесс, и он занимает немало времени. Часто бывает так, что даже всей жизни не хватит, чтобы освоить этот навык. Милипиздрическими шагами, каждый ебучий день за другим ебучим днем, и так до тех пор, пока смерть не разлучит нас. Ну, или что-то в этом духе. Смекаешь?        А ты доёбываешься до себя, почему у тебя не получается всё и сразу. Это абсолютно нормальная история для нормисов, если ты не в курсе. Пора бы тебе спустится в грешный мир из своих Сано Манджировских облаков и посмотреть на реальность без голубых очков. Ты долбаёб обыкновенный, взрослая особь мужского пола, даже не какой-нибудь хуёвеникий экстрасенс, чтобы угадывать чужие желания. Тебе это не под силу. Никому не под силу. Даже я постоянно с тобой проёбываюсь, хотя знаю тебя как облупленного. Пон?       А за старпёра ты потом отдельно пизды у меня получишь.  — Ты бы смягчился ко мне, Такемучи. Ты ведь любишь меня не как друга, — напомнил Майки, продолжая разглядывать его.  Злопамятный сукин сын: скажешь ему слово, будет использовать против тебя всю жизнь. Но и Такемичи не лыком шит! — Ага. Люблю. Как кота. — Мужчина поднял руку и почесал затылок Майки. — Кис-кис-кис.  Манджиро не улыбнулся, лишь наклонил голову, всецело отдаваясь ласке. Такемичи уже начал чувствовать вину за то, что сказал. Растроить Майки было невозможно, но вот он теперь сидит и грустит, как трансвестит. Даже шутками развеселить не получается, хотя обычно всегда действует. И это он, Ханагаки, оказался недостаточно сообразительным, чтобы понять всю глубину чувств в поступках Майки. Как и всегда.  Ну, что ты за говнюк, Ханагаки? Ты постоянно разочаровывал Хину, а теперь ещё и Манджиро.  — Тебя редко можно увидеть таким расклеившимся, обычно ты самоуверенный, наглый и дохуя весёлый.  — Тачибана умела о тебе заботиться, Такемучи, — с непринятым чувством ответил Майки. — Я всегда считал, что знаю тебя лучше неё, лучше всех, даже лучше тебя. Но знать и понимать — разные вещи. Кажется, наше взаимопонимание не такое идеальное, как я думал.  И кто был в этом виноват, Такемичи? Майки старался ради тебя, а ты, как всегда, начал на него выёбываться. Блять, как же сложно отличать обычную ебанутость Майки от его ебанутых попыток сделать что-то правильное. Но чтобы он продолжал эволюционировать, нужно как-то поощрать его кривые начинания, а не слать нахуй. А ты взял и в лицо ему спизданул, как он мешается под ногами и доставляет только проблемы. Кто вообще так делает? Только бесчувственные ублюдки, которым плевать на других.  Когда ты стал одним из них, Ханагаки?  — Майки, прости… Я. Майки ахуел от того, как внезапно у Такемучи начали собираться слёзы в уголках глаз. — Что тебя так разъебало?  Такемичи, всхлипывая и запинаясь, начал оправдываться: — Я не хотел быть жестоким. Я не подумал, когда назвал тебя навязчивым. На самом деле я ведь понимаю, что у тебя всё не как у обычных людей и твоё повышенное беспокойство обо мне обусловлено страхом меня потерять. Конечно, я хочу, чтобы ты был рядом со мной, мне придаёт это силы.  Майки тыльной стороной ладони вытер его влажные щёки. Очень бережно, собирая слёзы под глазами.   — Такемучи, я с тобой разоткровенничался не для того, чтобы ты ревел, как будто у тебя ПМС. Моё состояние никак не связано с тем, что и как ты мне сказал. Я же не малолетка, чтобы ебать себе мозги из-за этого. Успокойся. Я просто осознал о себе ещё одну неприятную вещь. И понял, насколько ты пиздатый, что принимаешь меня даже таким придурком. Хотя глядя на то, как ты материшься, а потом льёшь слёзы из-за всякой хуйни, я понимаю, какая ты, на самом деле, у меня истеричка.  Теперь уже Майки притянул Такемучи в успокаивающий поцелуй.  Какой же ты плакса, Такемучи, а ещё сраный терпила с комплексом Бога. Но мне ты таким нравишься, потому что это тоже по-своему миленько. То, какой ты непоследовательный, эмоциональный и туповатый в твои-то годы, всё ещё вызывает улыбку. Сколько не выёбывайся своим опытом и возрастом, но ты остаёшься самим собой.  Ты мой человек, Такемучи.  И тебе не нужно извиняться за мои чувства. В этом нет твоей вины.  Поцелуй Майки был ласковым, даже несколько невинным по сравнению с несдержанными брачными играми Такемучи. Он лишь касался чужих губ своими, разделяя на двоих тепло и нежность. Стоило Такемучи ответить, как Манджиро отстранился и поцеловал его в подбородок, затем ниже, вдоль шеи, в кадык и туда, где сильнее всего чувствовалось сердцебиение.  — Майки, — прошептал Такемичи, чувствуя его язык на своей коже. — Хули ты творишь? — Касаюсь тебя выше пояса и даже без засосов. Видишь, Такемучи, я услышал тебя.  Он поцеловал ключицу и почувствовал, как вздрогнул под ним Ханагаки. О?  О.  Ого.  Майки попробовал ещё раз, оттянул пальцем ворот футболки и начал чувственно целовать и гладить губами возбуждённую кожу.  Попался, Такемучи, теперь Манджиро знает твой маленький секретик: твоей эрогенной зоной был вовсе не живот, а твои очаровательные ключицы. Интересно, когда ты не сдержишься и застонешь? И как красиво это будет звучать твоим низким от желания голосом?  Хочу тебя. Хочу, чтобы думал только обо мне. Наслаждался только мной и моими прикосновениями. Мечтал о том, как и где я тебя буду касаться. Такемучи, скажи мне: «Да».  Он чувствовал, как пульс Такемучи под его губами разогнался, прямо как движок на его байке во время гонок. Майки коснулся языком ярёмной впадинки, вслушиваясь в дыхание Ханагаки. Такемучи откинул голову назад, на плечо Манджиро, позволяя целовать себя. Кажется, ему это нравилось не меньше, чем самому Майки. Бля, была бы воля Майки, он бы разложил Такемучи на этом проклятом диване и зацеловал бы с головы до ног, а потом ещё раз в обратном порядке. А затем помог бы разобраться со стояком своими волшебными методами. Может, они бы даже подрочили вместе в две руки, целуя друг друга.  В последнее время Майки не видел, чтобы Такемучи дрочил. Ну, не то чтобы он следил за Такемучи, но после их совместной дрочки и перепиха с Сенджу, Такемучи как будто бы забыл, что такое секс. Постоянно заминал эту тему, избегал интимных прикосновений и, судя по всему, даже не прикасался к себе. Он не мог возбудиться, потому что сильно нервничал на работе? Или потому что боялся Майки? А, может, это побочки от побитой головы? Хуй его знает.  Майки не мог позволить себе напугать Такемучи, и вместе с этим он мечтал показать, как пиздато с ним будет Такемучи. Что они действительно могли вдвоём получить удовольствие от секса друг с другом, и в этом не было ничего противоестественного, пошлого или противного.  Хочешь меня, Такемучи? Я ведь нравлюсь тебе в сексуальном плане? Боишься потерять голову от меня, если позволишь себе ещё разочек захотеть меня?  Майки, продолжая целовать его возле ключиц, коснулся пальцем приоткрытых губ Такемучи. Погладил нижнюю губу и почувствовал, как Ханагаки взял его в рот, обвёл языком и… Ох, блять. Это действительно приятно и довольно возбуждающе, когда Такемучи так заигрывал с ним. Значит ли это, что он отвечал Майки тем же? Что он тоже хотел продолжить? Манджиро положил палец на нижний ряд зубов и повернул его голову в сторону. Потёрся носом о красное ушко Такемучи и довольно прошептал: — Ты моя сучка, Такемучи. Вопросы? проклятья? возражения? Такемучи укусил его за палец, а Майки начал настойчиво ласкать его ухо горячим языком. Мужчина снова вздрогнул и отвернул голову, жмурясь от приятных мурашек под кожей. Манджиро прикусил его мочку, жалея о том, что у Такемучи не проколоты уши. Он мог бы играть с его серёжкой вечно.  Сано недовольно отвлёкся, потому что какая-то хуйня зажужжала у него в заднем кармане. Почему именно сейчас, когда в его объятиях лежал возбуждённый, смущённый и покорный Такемучи? Казалось, вот-вот и он позволит Майки продолжить, а может и сам попросит его об этом.  Майки вытащил из-под задницы вибрирующий телефон и посмотрел на уведомления. Кому он, блять, нужен стал?  Мучё:       -его привезли- У него все упало: и уголки губ, и настроение, и шишка в штанах.  — Что там? — Такемичи заметил, как напряглось лицо Майки.  Сано посмотрел в его светлые глаза и ласково пригладил его лохматые волосы. Может, соврать? Оставить дома и сохранить в целостности от попыток саморазрушения в спасении сопляков. Как бы Майки хотел защитить Такемучи от всего этого дерьма и дарить ему всего себя. Жаль, что это не сделало бы Такемучи счастливым так же, как его самого.  — Ран в исправительном центре.  Ханагаки тоже напрягся. Тревога с новой силой зачесалась у него в груди.  — Я, — облизал губы. — Мы поедем?  Майки с долей грусти наблюдал, как проходит румянец с щёк Такемучи и как его глаза снова приобретают сумасшедшую решимость. Он почти расколол этот орешек, но, видимо, не сегодня.  — Как ты себя чувствуешь? — Я готов. — Видя взгляд Майки, он заверил: — Правда готов. Меня больше не тошнит, я уверенно держусь на ногах, нормально соображаю, а если ты ещё не будешь вести машину, как водила-мудила, то вообще буду как огурчик.  У Рана всё лицо в кровоподтёках, волосы в косах выпотрашены, глаза воспалённые и красные, губы пересохшие, с запёкшимися ранками. Несмотря на это, он улыбнулся своей ублюдской улыбочкой и небрежно сел на стул, закинув локоть на спинку и сместившись больше на правый бок. «У него болит левая сторона», — с болью подумал Такемичи. — Какая встреча, сен-сей, — тон у парня был всё таким же нахальным, а глаза смотрели обвиняюще.  Такемичи сжал зубы: если до этого он просто нервничал, то, увидев побои Рана, он начал испытывать ужас вперемешку с гневом и отчаянием. Эти ублюдки выбивали из него признание силой? Или кто-то отпиздил его до того, как его забрали в изолятор? Вместо приветствия он наклонился над столом и спросил: — Ран, что с тобой произошло? Кто это сделал?  — Вот, что бывает, когда Вы лезете туда, куда не просят. И чего Вам не лежится в больничке? — Задумчиво произнёс Хайтани, невесомо постучав пальцами по подбородку и подняв глаза к потолку. — Так жизнь мне хочется подпортить, что притащился даже сюда, хуила? Отнять у меня Риндо и запереть здесь было для тебя недостаточно?  Такемичи нахмурился и поджал губы. Ран пусть и обращался нему на «Вы», но делал это с издёвкой. За его ироничным «сенсей» всегда стояли гнев, пренебрежение, презрение и отвращение. Ханагаки никогда не видел, чтобы этот ребёнок испытывал хоть что-то, кроме ярости и боли.  — Я не причастен к этому, Ран. Я здесь, чтобы вытащить тебя отсюда.  Ран растянул обкусанные губы не в улыбке и не в оскале, а в какой-то непонятной гримасе. Он походил или на зверя, притворяющегося человеком, или на человека, не по своей воле ставшего зверем.  — Ну-ну, сен-сей, Вы же взрослый, а взрослые должны брать ответственность за свои поступки. Нехуй лезть ко всяким пидрилам, когда Вас об этом не просят. Самый умный, что ли, сука?  — Я не понимаю, — нехорошее предчувствие закралось Такемичи в глотку и неприятным комом начало оседать вниз.  — Всё Вы понимаете. Это же Вы навели мусоров на мысль, что надо бы проверить моего папашу. Они начали копать под него, и ему это ой-ёй-ёй как не понравилось. А вот результат, — Ран показал рукой на своё изуродованное лицо.  Хайтани не спрашивал, он утверждал, как будто Такемичи был единственным, кто был настолько туп, чтобы наступить в это дерьмо.  — Спасибо за Вашу любезную услугу, сен-сей. Помогли так помогли.  Такемичи замер, внутри него всё болезненно сжалось, как и его кулаки. Блять. БлятьБлятьбЛЯТЬ! Неужели то, что он попросил Майки разобраться с отчимом Хайтани, спровоцировало этого уёбка зашевелиться и подтереть своё говно?  Кто он такой, этот сукин сын? Как он так легко смог не только выйти сухим из воды, но и обвинить Рана вместо себя?  — У него есть связи в полиции, так? Ты знаешь, кто ему помогает? Ран не ответил, покачиваясь на задних ножках стула. Он смотрел куда-то за спину Такемичи, выглядя при этом совершенно безразличным.  — Ран, я, — мужчина проглотил никому ненужные извинения, — я исправлю то, что натворил.  — Отъебитесь от меня, Ханагаки. Сделаете мне этим большую услугу.  Такемичи тяжело выдохнул и поставил локти на стол, глядя прямо в лицо парню.  — Хорошо, давай попробуем по-другому: я выключаю сердобольного дядюшку, а ты — нахального подростка. Поговорим как двое Взрослых, конструктивно и честно. — А Вы тот ещё любитель ролевых игр. Может, тогда сразу перейдём к моей любимой? Вы будете моим насильником, а я — Вашей жертвой. Это достаточно честно, ведь мы сэкономим друг другу время, не отвлекаясь на прелюдию по типу «Доверься мне» или «Я тебя спасу». Взгляд у Такемичи потяжелел. Сука, ну почему он просто не может поверить в то, что Такемичи хочет ему помочь? Не ради выгоды, а просто потому что Ран в этом нуждается, потому что он заслуживает второго шанса, потому что есть в мире люди, которым не похуй на чужое горе. Неужели нужно всё так усложнять и гнуть свою линию, как сраный долбонавт? Этот травмированный ребёнок пытается вести себя по-взрослому, не осознавая, насколько детскими кажутся его слова и поступки. — Ты столкнулся с насилием в непозволительно раннем возрасте, Ран. Это ужасно и жестоко по отношению к тебе и твоему брату. Но не всё в этом мире сводится к члену и промежности. Если ты думаешь, что предлагая мне своё тело, ты выглядишь более зрелым, то ты дико заблуждаешься. Ты лишь демонстрируешь впечатляющую узость своего мышления. Ран злобно хохотнул. — Теперь я точно вижу, что Вы не от мира сего, Ханагаки-сенсей. Как Вы думаете, сколько было таких, как Вы, участливых и добропорядочных взрослых в моей жизни? И только подумайте, где именно заканчивались наши с ними отношения? На члене или промежности. Я никого из себя не строю, мне это нахуй не надо. С Вами я достаточно откровенен, сеней. Будьте же и Вы честны со мной — я ведь понравился Вам, м? — Понравился, — согласился Такемичи. И видя расползающуюся змеиную ухмылку на лице Рана, спокойно добавил: — Понравился своей наглостью, уверенностью, харизмой. Понравился тем, как ты защищаешь своего младшего брата. Понравился, потому что несмотря на пиздец, который с тобой произошёл, ты не сломался, а нашёл в себе силы, чтобы бороться. Ты очень сильный, Ран, и мне это в тебе нравится. А ещё у тебя потрясающий ум, ты не ведёшься на уловки, тебя сложно обмануть или перехитрить, и у тебя точно есть запасной план в любой ситуации. Так скажи мне, Ран, в чём заключается твой план сейчас? Выбить себе свободу через секс? Какого бы ты ни был о себе мнения, как о секс-игрушке, дядям, вроде меня, ничего не стоит выебать тебя силой и оставить здесь. Ран захохотал во всё горло, запрокинув голову назад. Такемичи с тошнотворным чувством безысходности смотрел на его истерику. Что в этом смешного, Ран? Ты смеёшься над своим жалким и ничтожным положением, где вынужден раздвигать ноги в надежде, что тебя выебут, но не наебут?  — Смешной Вы, сенсей. — Наконец, ответил парень, вытирая выступившие слёзы. — То уверяете меня в своей святости, то стращаете своей властью надо мной. Только зря Вы тут распинаетесь с таким усердием. Думаете, если я говорю с Вами, то это значит, что я Вам доверяю?  — Почему ты разговариваешь со мной, Ран? — Прямо спросил Ханагаки. — Почему ты молчал с адвокатом? На допросах? Во время визитов Ханмы? Что изменилось? Стало слишком скучно притворяться глухонемым или ты что-то надеешься от меня получить?  Ран, вместо ответа сказал: — Глаза у Вас такие, — Парень всмотрелся в него так, будто хотел душу из него выдернуть. — Так и хочется выдавить. Мужчина про себя хмыкнул, он уже не впервые слышал что-то подобное. Можно ли в таком случае утверждать, что ему нравились психопаты? Или что он сам нравился психопатам? — У тебя очень красивые глаза, — попытался сделать комплимент Такемичи. — Я знаю, — жестоко усмехнулся Ран и коснулся своих век длинными пальцами. — Если бы я тогда знал, что они так всем нравятся, я бы их выколол. Ну, что уж теперь поделать? Он развёл руками, мол, прошлого не воротишь. А затем взял кончик косички и начал ей играться, снова уставившись куда-то за спину Такемичи. Ханагаки на всякий случай обернулся, но сзади была только голая стена и дверь.  Мужчина уловил движение и едва успел дёрнуться назад. Ран ему улыбался. Сука такая, хотел или ударить ему по челюсти или схватить за горло и придушить. Напомнил, что рядом с ним нельзя расслабляться, ни на секунду.  Они не друзьяшки.  — Что ты пытаешься этим доказать? — Устало выдохнул Такемичи. — Хочешь ударить меня? Так ударь, если тебе от этого станет легче.  — Может, я только погладить Вас хотел, сен-сей, — кровожадно облизнулся Хайтани. — Уже и коснуться нельзя? — Ты же не любишь прикосновения.  Такемичи по-глупости в начале их знакомства потрепал Рана по плечу. Парень ему въебал так, что он еле на ногах удержался. А Риндо со смехом объяснил, что его братец терпеть не может тактильный контакт, и лучше бы ему не распускать руки. Мужчина ещё тогда с грустью подумал, что если ему досталось, то как же тогда Риндо живёт с братом? Касаются ли они друг друга вообще? Или Ран избивает его точно так же, стоит им случайно столкнуться?  — Люблю-не-люблю, кому какая разница? Я трахаюсь с людьми из крови и плоти, я их избиваю, а они избивают меня. Реальность не предполагает, что я буду делать лишь то, что мне нравится. Это всего лишь иллюзия для таких мечтателей, как Вы. И для маленьких пиздёнышей.   — Тебе неприятны прикосновения, даже если ты сам причиняешь кому-то боль? — Чужая боль приносит удовольствие, — удовлетворённо чмокнул губами Ран. — Ради этого можно и потерпеть.  — В чём смысл? Тебе больно и им больно, но это не решает проблемы. Ничего не решает. Ты пытаешься наказать окружающих за то, что случилось с тобой? Но это путь в никуда, Ран, ведь это никак не исцеляет ту рану, с которой ты живёшь.  — Сенсей, ты пришёл сюда, чтобы провести мне плановый сеанс мозгоебли? Ах да, это так на тебя похоже, святоша: читать проповеди о добре, милосердии и любви перед голодранцами, у которых нет ни гроша в кармане и у которых ничего не стоит за душой. Мог бы не напрягаться так ради меня, с этим легко бы справился любой христианский проповедник. Совсем скоро у меня будет много времени, чтобы покаяться, смириться и простить всех тех ублюдков, кто не достоин прощения. Впрочем, мне несложно сделать это, я человек отходчивый, душа у меня добрая, мягкая, чистая, по твоим словам. Будь я на месте этих подонков, сделал бы с собой тоже самое. Да и вообще, непреодолимая сила, стечение обстоятельств, бес попутал, Меркурий в лимонаде — ну, с кем не бывает? Подумаешь, присунул малолетке.        Но те, кто дотронулись до Риндо, будут гореть в аду.  У Такемичи мурашки побежали от его холодного голоса.  Ох, Ран. От твоих слов сердце разрывается, настолько ты кажешься одиноким и бессильным.  — Я не прошу тебя их прощать. Но то, что ты зацикливаешься на боли лишь усиливает боль внутри тебя. Ты живёшь в аду, только создаёшь его для себя сам. — Приму к сведению, — сухо процедил Хайтани. — Это всё? Ты меня уже заебал, и я хочу вернуться в свою клетку и продолжить выяснять отношения с дружелюбными соседями.  Только приехал, а уже с кем-то поцапался. Ну, что с ним не так? Парень-то неглупый и держать себя в руках умеет, а ведёт себя при этом прямо как сорвавшийся с цепи Риндо.  Ханагаки осёкся.  В Ране что-то было не так. Такемичи не мог уловить, что именно, но он видел. Видел в мёртвых глазах опасный блеск, с которым Ран смотрел на него пол года назад. Когда они только встретились, когда Хайтани ещё не признали невменяемым, когда он ещё не начал сидеть на… — Ран, — Такемичи внезапно замер, в горле у него пересохло. — Ты же ещё принимаешь таблетки? Ран молча усмехнулся. Какие таблетки, сенсей? Всем абсолютно похуй на его состояние и его двинутую башку.  — Блять. У тебя уже начался синдром отмены? Сколько дней прошло? Как ты себя чувствуешь?  — Ахуенно, — мурлыкнул он, зажмурившись. — Я, наконец-то, чувствую себя настоящего. Что может быть лучше? Глядя на его мятое и избитое лицо, на круги под глазами, на обгрызенные ногти, на его дёрганные движения, на его кривые выражения лица и скачущие с темы на тему мысли, у Такемичи язык бы не повернулся сказать, что с ним всё нормально. Пиздец. Какой же он долбаёб! Почему Такемичи сразу не заметил изменений? Какого хуя он не подумал об этом раньше? И, главное, что им делать с этим сейчас? «Я полностью облажался», — вздохнул Такемичи. — «Теперь очевидно, почему Ран не хочет мне доверять. Вся моя помощь выходит ему боком, и он имеет полное право сердиться на меня за мою недальновидность. Тоже мне, взрослый, каким был дураком, таким и остался. Сколько жизней прожил, а так и не смог разобраться в последствиях своих действий». Что все эти дни проживал Ран? что чувствовал? о чём он думал? снились ли ему кошмары о Риндо или же он не мог уснуть из-за тревоги, паранойи и напряжения? тошнило ли его, ломало ли тело, был ли звон в ушах или вспышки света перед глазами? кидался ли он на следователей, которые выбивали из него показания? понимал ли он вообще, что от него хотят и куда он попал? как много ярости, ужаса и несправедливости он испытал на самом себе?  Ран не заслуживал всего этого. Пусть он был не лучшим человеком в мире, но он не сделал ничего, чтобы его лишили детства, лишили безопасности, лишили неприкосновенности, лишили права голоса, доверия, родительской заботы, любви и обычного человеческого тепла. Это было слишком жестоко по отношению к мальчику десяти лет. Почему в их современном мире существует что-то настолько зверское, безжалостное и безумное, как насилие над ребёнком? Такемичи не обратил внимания, как Ран подался ему навстречу, протянул руку и коснулся его щеки, собирая слёзы. Когда он заплакал? — Чего грустишь, сенсей? Жалеешь меня? Глаза у него холодные, как и его пальцы. Стоило их взглядам пересечься, как Хайтани убрал от него руку, будто не мог терпеть прикосновение больше пары секунд, а затем облизал подушечку большого пальца, пробуя на вкус солёные слёзы.  — Мне больно, Ран.  — Неужели из-за меня?  — Да. Из-за тебя, из-за Риндо, из-за всех тех, у кого отняли то, что принадлежало вам по праву.  — Дерьмо случается, — философски изрёк юноша. — Вы первый, кого я довёл до слёз одним своим видом. Мне даже немного неловко от столь пылких чувств. Утешить Вас? Такемичи вытер мокрые щёки тыльной стороной ладони.  — Что ты сделаешь? Поцелуешь меня? Нет уж, спасибо.  «Я уже нацеливался с одним, мне хватило, теперь никак не отвяжусь», — не добавил Ханагаки.  Мужчина снова выдохнул. — В полном дерьме из нас ты, но выгляжу жалко я. Это меня в тебе восхищает: ты можешь смотреть свысока на всех, не смотря на своё положение.  — Вы красивый, когда плачете. Такемичи иронично приподнял бровь.  — Я люблю чужие слёзы, — кровожадно улыбнулся Ран. — Они показывают настоящее лицо человека, его ничтожную и слабую душонку. Дети плачут по любой херне, но когда плачут взрослые — это довольно интимный момент. Меня такое даже возбуждает.  — И что ты видишь в моих слезах? — Вы в душе романтик, сенсей, мечтаете о мире во всём мире и страдаете, когда видите бездомного котёнка, щеночка или, например, меня. Либо Вы искусный манипулятор, который устраивает мне представление, чтобы я проникся.  — Думаешь, я научился пользоваться своей сентиментальностью в своих целях? — Я бы на Вашем месте точно бы научился. Это ведь так полезно: уметь заплакать в нужный момент, чтобы люди вокруг перестали воспринимать тебя, как угрозу.  — Спасибо за совет, я подумаю о твоих словах в свободное время.  — Хорошенько подумайте, сен-сей. Я Вам план-капкан придумал, которым Вы можете пользоваться в том числе и на мне. Вот, я не умею плакать, не льются слёзы и всё. В отличие от Риндо, он у меня тот ещё нытик. С детства ходил за мной и ревел по любому поводу. Но больше всего я ненавидел, когда он плакал во время секса.  У Такемичи озноб сковал всё тело, он даже не смог вдохнуть, глядя на спокойное лицо Рана. Хайтани непренуждённо играл с растрёпанной косичкой.  — Риндо не похож на того, кто будет плакать по любому поводу.  Ран хихикнул и склонил голову.  — Вот как? Я хорошо его воспитал, раз за столько времени Вы не заметили, какой он на самом деле.  — И какой же? Ран прижал палец к губам.  — Секрет. Лучше Вам прекратить спрашивать о Риндо. Я очень не люблю, когда посторонние мужчины интересуются моим братишкой.  Сформулировал просьбу так, будто приказ отдал. Ни грамма уважения и ни капли совести у этого мальчишки. Такемичи подчинился.  — Хорошо, больше не буду. Я не хочу, чтобы ты нервничал. Но ответь мне на следующее: Ран, где Риндо?  — Вы вроде неглупый, сенсей. А всё глупые вопросы задаёте. Хоть раз подумайте своей отбитой головкой. Или Риндо Вам совсем мозги выбил? Твою мать, обязательно играть сейчас в детективов? Если он не отвечает, это значит, что Ханагаки уже достаточно знает, чтобы самостоятельно сделать выводы? Или ему просто нравится водить взрослых за нос? Или Ран проверяет его таким образом? Такемичи нахмурился и начал думать. Итак, что он знает? Опекун Хайтани подал на Рана иск, вывернув все доказательства так, будто это он насильничал над Риндо. Риндо — жертва и единственный свидетель, который есть и который может пролить свет на этот пиздоворот. Но Риндо пропал, и его не могут найти. Вряд ли он бы оставил брата в тюряге и съебался. А значит? Что это значит? Чточточточточточточто?  Что он заныкался и ждет? Но чего? А, может, они поссорились, и Риндо захотел избавиться от старшего брата вот так вот? Маловероятно, иначе он бы не прятался от УЗПО.  Или его удерживают насильно, поэтому он не может помочь брату опровергнуть иск? Да кто стал бы… Ханагаки замер.  А ведь точно. Риндо — единственный свидетель. Кому выгодно, чтобы он исчез и не мешал судебному процессу? Кто третий в этой семейной драме? Кто имеет достаточно влияния, чтобы подкупить полицию и запереть дома одного мальчишку? — Сука. Риндо у него, да?  Ран щёлкнуть пальцами. — В очко. Ну, что я говорил? Можете же, когда хотите.  — Да кто он, блять, такой? Он серьёзно думает, что сможет выйти сухим из воды после всего этого?  Улыбка Рана стала ответом для Такемичи: да, сенсей, он говнюк и ни ты, ни полиция не сможете ничего ему сделать.  — Что ты знаешь о нём, Ран?  — Знаю его полное имя, его возраст, рост, цвет глаз, размер члена, выражение лиц, когда он злится, возбуждается, насмехается и лжёт, его любимую марку сигарет, любимые позы в сексе, любимую телепередачу, бейсбольную команду, за которую он болеет, машину, на которой он ездит, его номер телефона и то, как чутко он спит. С чего начать? — Ты же понимаешь, что это не ответ на мой вопрос? — Сен-сей, чего Вы хотите от меня? — Глобально или прямо сейчас? Прямо сейчас было бы неплохо, если бы ты позволил мне помочь тебе и поделился бы действительно полезной информацией. Той информацией, которая поможет выйти тебе отсюда и избежать настоящей судимости, а не условки. А глобально я хочу, чтобы ты научился если не доверять людям, то хотя бы договариваться с ними не через сексуальное или физическое насилие. Если ты будешь понимать, чего хочет твой собеседник и что или кто ему мешает, то ты сможешь управлять им.  — Вы мне тут мануал продаж решили толкнуть? — В продажах всё, как в жизни, Ран.  — Хотите заключить со мной сделку? — Хайтани заинтересованно приподнял светлую бровь.  — А ты готов? Он внимательно рассматрел Такемичи острым хищным взглядом, будто бы решая, какой кусок от него откусить первым.  — С моими желаниями всё просто: во-первых, выпустите меня на волю, а, во-вторых, верните мне Риндо. А чего хотите Вы, сенсей? Если не меня, то тогда моего брата? Ханагаки еле удержался, чтобы не закатить глаза. Этот параноик думает хоть о чём-то, кроме секса?   Мужчина показал два пальца. — Первое: информация, расскажи мне всё, что поможет выпустить тебя отсюда и засадить твоего опекуна. Второе: ты должен продолжить встречи с Акане и разговаривать с ней.  Ран хмыкнул. И это всё? Вот так просто? Без всяких подвохов, многоходовочек и сюрпризов? Ханагаки хоть сам понимает, насколько ничтожны и вместе с тем подозрительны его требования?  — Я же могу предать Ваше доверие, сенсей. Забрать Риндо и сказать Вам и Вашей мозгоправке: «Пока-пока, сучки, поцелуйте меня в задницу».  — Можешь, — согласился Ханагаки совершенно спокойно. — Но я буду верить, что ты этого не сделаешь.  — Почему же?  — Я могу назвать любую причину: что ты лучше, чем ты думаешь о себе, что у тебя есть гордость, что ты ничего не теряешь, что так ты вызовешь у меня доверие и сможешь использовать меня ещё раз. Но на самом деле это просто моя маленькая прихоть.