Подписка на Сано Манджиро

Ханагаки Такемичи, по мнению Рана, какой-то полурак полухуй. Хуй проссышь, что ему надо: то ли мира во всём мире, то ли секса, то ли ощущения собственной значимости, то ли искупления его старых грешков за счёт шкур братьев Хайтани. Здорово это он придумал! Волонтёр ебаный.  Самое паршивое, что этот сумасшедший фанатик реально верит в то, что говорит, и в то, что вытворяет. Да и говорит так складно, красивые слова в красивые пасьянсы собирает, что не замечаешь, как начинаешь заслушиваться. Голос у него с одной стороны мерзкий, раздражающий, а с другой — искренний, как будто бы понимающий, царапающий сердце и душу. Сеял он с помощью этих слов сомнения в Ране, супостат проклятый. Опасно с ним рядом быть, опасно разговаривать, опасно смотреть на него, касаться его тоже опасно. Но это другая опасность, она не имеет ничего общего с тем, что Хайтани знал до этого. Ханагаки не похож на отчима, от которого ничего нормального ждать не приходилось и каждый день жизни с которым сплошная игра на выживание. Не похож он и на самого Рана, строящего планы о том, как и кого можно использовать, запугать, принудить, наебать и раздавать, чтобы, во-первых, под ногами не путались, а во-вторых, для назидания остальным. Не похож на псину Мадараме, который бросается на людей, как бешеный, без какой-либо причины, просто потому что весело, просто потому что он может, просто потому что. Не похож на серьёзных дядей с пистолетами, чьи стволы Ран заглатывал поглубже. Не было в нём на первый взгляд ничего реально опасного, обычный лох.  Но парень чувствовал это где-то под кожей, словно кто-то иголкой с помощью азбуки Морзе слал ему сигнал: «Спасайся, Ран, уноси ноги, пока не стало слишком поздно». Ханагаки Такемичи был тварью, созданной самим дьяволом только для того, чтобы губить чужие жизни, погребая их в саване собственной глупости, неосторожности и ограниченности.  Ран был нежитью, а он — солнечным светом, который манит своим теплом и яркой картинкой, а затем стирает с лица земли, превращая в порошок. Иными словами, жизнь Рана закончится, если он поведётся на чужую мечту и чужую улыбку. Ханагаки чужой для Хайтани, потому что они из разных миров, из разных рас, из разного где и когда. То, что обещает сенсей, не поможет ни Рану ни Риндо, только ослабит их, вернёт к тому, с чего они начали, — слабой и зависимой позиции, где другие люди решают, как им жить и где их место в этой жизни. Где другие люди говорят: Улыбайся, Ран.  Будь счастлив, Ран.  Будь благодарен, сука.  Знай своё место, Ран.  Хули выебываёшься, Ран? Отсосёшь мне, Ран? Какой же ты, блять, непослушный, Ран.  Чтоб ты сдох, Ран! Ты меня слушаешь, Ран? Ран. Ран! — Ран? Всё в порядке? Он поднял взгляд и заглянул в светлые глаза Ханагаки. Выражение морды у него было больно встревоженным, напряжённым, даже нервным. Брови домиком, а между ними складка — растереть бы её пальцем, чтобы не морщился. Ему не к лицу хмурый вид, слишком уж он становился похожим на изюм.  Они остановились посреди коридора практически перед самым выходом из исправительного центра. Ах, дом, милый дом, Хайтани не успел здесь даже переночевать, а уже уезжает. Скучать не будет, ему некогда, да он и не умеет — не нашлось ещё в жизни такого места, куда бы Рану захотелось вернуться. Он возвращался только для того, чтобы забрать своё. Например, своего брата.  Парень отнял руку от расчёсанного горла. Блять, опять не сдержался. Ёбаная побочка от ёбаный таблетосов. Когда эта хуйня уже закончится? — У меня аллергия на Вашу заботу, сен-сей. Кожа так и зудит, что до крови расчесать хочется. Глядите.  Он оттянул ворот своего тёплого свитшота, обнажая красную сетку из царапин на своей бледной коже. Выставил горло, показал ключицы — смотри, сенсей, смотри, да только даже думать не смей, чтобы трогать своими слабыми ручонками. Иначе Ран сломает их, как спички.  — Давай зайдём к доктору? Я должен быть уверен, что ты здоров и получил соответствующую медицинскую помощь.  Ран хмыкнул и поправил воротник с рукавами. Хотя не то чтобы он стал выглядеть лучше или хоть сколько-нибудь приличнее после этого жеста. У парня дела были плохи как с одеждой, так и с состоянием.  Так было всегда, когда Ран случайно или намеренно пропускал препараты.  Его бросало из жары в холод, из холодины обратно в пекло. Сначала сильно хотелось спать, потом энергия поднималась откуда-то снизу, будто бы из самой преисподней, и Рана накрывало чувствами, обострёнными ощущениями и старой-доброй парайноей. Он не мог усидеть на одном месте, не мог заснуть, не мог расслабиться, не мог перестать думать о Риндо. В голове раз за разом повторялись одни и те же воспоминания, как правило, самые отвратительные и убогие. А может, Ран специально вытаскивал из памяти всю грязь, чтобы снова почувствовать, как он задыхается.  Или задыхался он от того, что сжимал собственное горло? — Я, по-вашему, перед первым встречным раздеваюсь? Позволяю себя трогать тут и там? Обойдёмся без осмотров и врачей, я в полном порядке. Вы бы о себе позаботились, а то походка у Вас какая-то нетвёрдая. Головка кружится, сен-сей?  — Ты мне зубы не заговаривай. Скажи честно, сильно болит? Ран научился лгать так искренне, что сам верил в свою ложь. Да и какая же это ложь, если руки двигаются, ноги ходят, глаза видят, а голова соображает? Боль была в первые дни, когда во рту стояла одна кровь вместо слюны, когда всё тело ощущалось одним сплошным комком боли, когда в голове звучала тысяча голосов, разрывая её изнутри и сливаясь с голосами извне, когда явь и навь перемешались так, что безумие казалось освобождением от этого кошмара.  Так что Ран с чистой совестью соврал, что никогда не чувствовал себя лучше, чем сегодня, особенно ощущая свежий и бодрящий запах свободы. А затем Хайтани вышел на улицу и вздохнул полной грудью.  Сенсей ему не поверил. Видимо, просёк, что Ран ему пиздит, как дышит. Но настаивать не стал и даже не потащил его за шкирку к ветеринару. Наверное, чувствовал, что тогда Хайтани сорвётся, и то хрупкое перемирие, которое между ними образовалось, треснет по швам.  Мужчина махнул рукой, призывая идти за ним. Ран послушался, засунув руки в карманы. Он смотрел сверху вниз на чёрную лохматую копну волос, проводя параллель между сенсеем и аффинпинчером. Странное он существо, мелкое, бесполезное, бесящее своим тявканием, настолько хилое, что Ран при желании мог свернуть ему шею. А глазки такие ясные, доверчивые, серьёзные и честные, что хочется ему веки зашить, чтобы перестал так смотреть. Будто перед ним не Хайтани Ран, а умирающее животное или хуже — живой настоящий человек. Ран не заслуживал того, что пытался сделать для него Ханагаки, что Ханагаки ему приписывал и что для него желал.  Полноценное детство? Здоровье? Счастливые воспоминания о семье? Безопасность? Это вообще что за слово? Оно в одной с ними комнате находилось? В одном предложении? В одной жизни? Иногда казалось, что сенсей хотел взять его на руки, как ребёнка, обнять и прижать к груди. Ран всегда считывал такие моменты, особенно рядом с Риндо, который в детстве любил залезать к нему в постель и засыпать вместе, ходить в школу за ручку или заваливаться на него, играя в тамагочи. С возрастом эта малявка отучилась трогать старшего брата, но Ран видел, как младшенький сдерживает себя, желая его обнять, обработать раны или хотя бы прижаться плечом к его плечу. Вместо этого они могли избивать друг друга до крови, выясняя, кто прав, кто сильнее и кто будет заниматься грязной работой. Такие вот братские отношения.  Если в тактильной тоске Риндо был какой-то смысл (в отличие от тактильной фобии Рана, который натрогался с отчимом на несколько жизней вперёд), то в ласковом жесте Ханагаки он полностью отсутствовал. Более того, Хайтани он казался излишним и несколько пошлым, хотя сенсей отрицал всю сексуализированность своих чувств к нему. Плюс это было настолько нелепо: чего только с Раном не делали, он давно не девственный мальчик-зайчик, а пошлостью посчитал столь невинное желание. Вот, отсосать у Ханагаки можно — от его злого твёрдого взгляда хотелось встать на колени и чуть ли не умолять, чтобы Рана жёстко выебали в рот. Но обниматься, будто Ран — малолетка? Фу, какое непотребство.  Не стоило Рану слушать его, договариваться с ним, смотреть на него, даже рта не стоило открывать. Надо было молчать, как с остальными, и смотреть в стену, отключиться от его бубнежа и забыть о его существовании. Надо было пожертвовать Риндо, чтобы избавиться от Ханагаки. Но разве Ран мог? Если для того, чтобы вернуть брата, ему нужно провалиться в болото под названием Ханагаки Такемичи, то Хайтани Ран в него прыгнет с разбегу. Плевать, что с ним случиться, пока Риндо рядом (с правой стороны или с левой, за спиной или перед глазами — не важно), всё остальное не имеет значения.  Ханагаки остановился возле красной Супры. Ран аж присвистнул, оценивая малышку. Такой правильный человек, как инспектор, вряд ли брал взятки, так откуда у него столько бабла, чтобы ездить на спорткаре?  Рядом с тачкой стоял какой-то мелкий хер в кожанке, жующий протеиновый батончик. Он был даже ниже карликового Ханагаки. На Рана этот хоббит не взглянул, зато рядом с сенсеем оживился.  Чавкая, он спросил: — Ты же в курсе, что рискуешь своей должностью ради этого глиста?  — Я знаю, на что иду. Если я проебусь, то не ты ли первым обрадуешься, когда меня уволят? Буду твоей содержанкой. — Ханагаки-сенсей оглянулся. — Ран, садись назад.  Ран сел, куда сказано, хотя с его ростом втиснуться в эту игрушечную Тойоту было той ещё головоломкой — как в тетрисе, когда не выпадает нужная фигурка.  Как странно, подумал Хайтани, у него тело зудеть начинает, когда Ханагаки смотрит на него, до того неприятно становится от его взгляда. Так и хочется кожу с себя содрать, чтобы это ощущение слабости, нужды, одиночества выбросить. А когда Ханагаки не смотрит, то эта хуета не проходит, наоборот, словно усиливается и вопит во всю глотку: «Посмотри на меня! Тут он я! Смотри-смотри-смотри, ну, посмотри же ты, пожалей, обрати внимание, дай хоть капельку внимания». Но всё это ложь: капли Рану мало, он всегда был жадным; да и внимание Ханагаки ему даром не нужно, от него одни проблемы; от чужой жалости у него зубы сводит; а глаза у сенсея неправильные какие-то, будто бы он пользоваться ими не научился и смотрит теперь по-ублюдски и на одних ублюдков, пытаясь в них людей разглядеть.  Парень снова почесал грудь, пытаясь выскрести пальцами свои больные мысли и чувства. Ханагаки открыл дверь пассажирского сидения, послышался его раздражённый голос: — Нормально я себя чувствую, прекращай уже нагнетать. Давай, вошли и вышли, приключение на двадцать минут. Чем быстрее заберём Риндо, тем быстрее мы окажемся дома.  Мужчина сел и пристегнулся.  — Думаете, он так просто отдаст Риндо? — Хмыкнул Хайтани и завозился на сидении, пытаясь устроить колени и опереться больше на правую сторону.  — Мы с ним поговорим.  — Не будет он ни о чём разговаривать, а тем более с Вами, тем более о Риндо. Он Вам такой лапши на уши навешает, что Вы сначала извинитесь перед ним за то, что он ебёт пиздюков, а затем поблагодарите его за вклад в воспитание молодёжи. Ну, а если будете ему предъявлять, то разговор у вас будет короткий: в ебало с правой и закончили.  — Для этого у меня есть он.  Сенсей показал пальцем на своего возницу, скользнувшего на место водителя.  Ран без особого интереса кинул взгляд на второго мужчину.  — Ему, конечно, нравятся мальчики, но этот Ваш экземпляр как-то староват. Хотя, хуй его знает, может, ему понравится Ваша сладенькая детка с таким-то личиком и комплекцией. Но не думаю, что он променяет Риндо на вот этого. Риндо легко напугать, а этот чорт упивается чужим страхом.  Ран перехватил взгляд незнакомца в зеркале заднего вида.  У водилы — или кто это, блять, вообще — глаза напоминали кошачьи, с таким же узким зрачком. Выглядел он так, будто был готов в любой момент повернуться к Рану и втащить ему по лицу. Как страшно. Он весь дрожит от ужаса.  Тьфу, бля.  Ханагаки нетерпеливо потормошил его. — Майки, поехали. Не обращай ты на Рана внимание. Они тронулись с места. Хайтани перевёл взгляд на мир за стеклом, который всегда оставался для него недосягаемым. Эта гармония, полноценная жизнь, процветание, желания сердца — это всё Там, а он Здесь, и между ними невидимая преграда, разделявшая эту и ту реальность. Риндо рвался туда, в этот сладкий сон, но Ран раз за разом возвращал его обратно, заставляя проснуться. Ран был умнее, он не позволял себе спать. Ран защищал Риндо и будил его, когда брат увлекался матрицей, для того, чтобы он очнулся и вспомнил, где находится. Хайтани принадлежат другому месту, злому, жесткому, безжалостному, где светлое будущее наступает на глупцов и давит их, как тараканов. Нормальные люди бежали отсюда, не оборачиваясь, в отличие от жены Лота. Ран же оставался, прекрасно осознавая, что он ненормальный и брат у него тоже ненормальный, а ненормальным нечего делать Там. И только Ханагаки Такемичи, воистину безумец, рвался Оттуда Сюда, чёрт знает зачем.  — Я знал, что одним визитом дело не ограничится.  Голос у водилы был какой-то мрачный, может, немного злорадный, а может, расстроенный. Ран на его месте тоже не обрадовался бы знакомству с его дерьмовым отчимом.  — Прошу тебя, не начинай этот разговор.  — Разговаривать с тобой бесполезно. Ты не слушаешь, не хочешь слушать и слышать, когда тебе говорят, что ты не прав. А ты не прав, Такемучи.  — Прав я или не прав покажет время, а сейчас я делаю всё, что в моих силах.  — Что ты собираешься делать? Что скажешь его опекуну? Что будешь делать с этим ребёнком? Куда ты его денешь? Что будет дальше? — Хуй его знает. Доволен? Это ты хотел от меня услышать? — Ну, хотя бы ты честен сейчас.  — Майки, послушай, я понимаю, что это не самое гениальное решение. Но я пообещал Рану помочь. Я знаю, что тебе это не нравится, и понимаю, что тебя это злит. И тем не менее я надеюсь, что ты поможешь мне, как раньше. Мы вдвоём, а кругом враги, помнишь? Я могу положиться только на тебя. Ты прикроешь мне жопу в этот раз? — По-хорошему мне следует тебе отказать.  — Но? — Но я никогда не был хорошим.  Послышался смешок сенсея и затем его тихое: — Спасибо.  — Как это мило, — протянул Ран, почему-то испытывая острую необходимость испортить момент и чьё-то настроение. — Очень рад за Вас, сенсей, но Ваша очаровательная мужская дружба вряд ли произведёт впечатление на моего папочку. Если Вы со мной и Риндо не смогли справиться, то с ним тем более. Он Вам голову не просто помнёт, а оторвёт нахуй. Не своими руками, конечно же, для этого есть специальные люди среди опасных типов, у него полно контактов, как среди полиции, так и среди серьёзных дядей. Я бы на Вашем месте хорошенько подумал над тем, какими будут Ваши последние слова.  — Я не очень сильный, — согласился Ханагаки. — Но кого-то сильнее Майки я не видел ни в этой жизни, ни в любой другой. На него можно положиться, Ран.  — Как мало людей Вы в жизни видели, — раздражённо усмехнулся Хайтани.  Всё у Ханагаки просто. Его непоколебимая уверенность в собственную правоту надоедала, но вот эта внезапная убеждённость, что соска нереалка рядом с ним — это, как минимум, действующий чемпион муай-тай, бывший наёмный убийца или, нахуй, сам глава ОПГ в отставке, — просто выбешивала.  Чего, блять? Ханагаки, ало, ты вообще видел его отчима? Он выше Рана, больше Рана, сильнее Рана, злее Рана, опытнее Рана, умнее, сука, Рана. Что твой карманный водила ему сделает? Погавкает на него?  Зря, зря, очень зря Хайтани согласился встать на сторону тронувшегося умом Ханагаки. У него нет никакого плана, только слепая вера в своего мини-напарника и в добро, которое по всем канонам как бы побеждает зло. Ну, ничего, Ран, ты и не из такой поеботы выбирался. Используй Ханагаки с его сомнительным тузом в рукаве, чтобы отвлечь отчима. Хотя бы на пару минут, пока будешь искать Риндо. А когда брат окажется рядом, то… ну, придумаете что-нибудь.  Ханагаки стал кому-то названивать, с кем-то договариваться, морочить им головы, исповедовать свою веру в Преступление и Наказание, но Ран уже не слушал. Парень копил силы, которые ему, несомненно, понадобятся для марш-броска, освобождения пленных и стратегического отступления.  Сенсей пытался что-то у него спросить, узнать, а Хайтани игнорировал, даже не открывая глаз.  Пошёл ты на хуй, инспектор, начни думать своей головой прежде, чем наступать в дерьмо. Ран не позволит использовать свои мозги, особенно тупым терпилам. Покажи, чего ты стоишь, чего стоят твои пустые слова, какой смысл и есть ли он вообще в твоих идеалах. И тогда Хайтани решит, нужно ли с тобой разговаривать или ты такой же мусор, как и остальные.  — Приехали, — сказал водила, паркуясь прямо посреди дороги, наплевав на знаки и правила.  Ран бы оценил, если бы не был занят разглядыванием дома, который никогда не был и не стал бы ему домом. Он больше напоминал мучильню, хоть внешне по нему и не скажешь. Дом, как дом. В европейском стиле, но фасад уже не новый, два этажа, в окнах горит свет, крыша-черепица и красивая дорогая дверь. В целом выглядел он даже уютно: заходите, проходите, располагайтесь с удобством, тут всем гостям рады, только оставьте надежду на то, что имеете право решать, когда вам уйти. Будьте готовы остаться тут навсегда, прямо как в подземном царстве Аида, где Аид — отчим Рана.  Это дом-мухоловка, который пожирал своих обитателей и не давился.  Тело Рана впало в паническую атаку, но парень не поддался. Он вылетел из машины, проигнорировал окрик Ханагаки, добежал до двери и пнул её несколько раз, затем нервно позвонил в дверной звонок.  Сердце стучало: Открой-открой-открой, мудачьё.  Беги-беги-беги, Ран, уходи, пока он не увидел, пока у тебя ещё есть шанс спастись от этого шакала.  Риндо-Риндо-Риндо, братишка, скоро всё закончится, потерпи ещё пару минут. Дыши-дыши-дыши, не смей сходить с ума, сейчас не время для твоих истерик.  Заткнись-заткнись-заткнись, Ханагаки, не смей указывать ему, что делать. Дверь открылась. На пороге показалась привычно наглая любезная рожа папаши, который явно не ждал гостей. Он совершенно не изменился за те пол года, что они не виделись. Те же короткие тёмные волосы, уложенные на правую сторону. Те же серёжки-колечки в ушах. Те же лисьи глаза с насмешливым прищуром. Тот же чувственный изгиб губ. Та же чёрная рубашка, подвёрнутая в рукавах. Тот же изысканный дорогой парфюм с кисло-сладкими нотками. Всё это в нём было отвратительно Рану, несмотря на врождённое обаяние и природную красоту мужчины.  Увидев сыночку, его избитое личико и его страшный детский взгляд, он сложил губы в садистскую улыбку, которую по наследству передал Рану с Риндо вместе со своей фамилией.  Довольно иронично, что человек, которого Ран ненавидел, презирал и мечтал убить больше всех, дал ему гораздо больше, чем его настоящие родители. Иногда Хайтани ловил себя на мысли, что невольно копирует характер этого мужчины, его жесты, его тон, его взгляд, его слова, даже его мирровозрение. Он становился сыном своего отца, что несомненно радовало их папочку и вызывало ужас у Риндо.  — Ну, здравствуй, Ран. — Голос у него выразительный, грудной, обманчиво тёплый, словно он рад видеть пасынка. — Неважно выглядишь. Кто это тебя так поимел?  Мужчина схватил Рана за подбородок, рассматривая его избитое лицо. У него была жёсткая сильная хватка, от которой парня выворачивало. Отчим был единственным в мире человеком, кто так бездумно и легко прикасался к Рану, совершенно не беспокоясь о том, как этот сопляк отреагирует. Будто бы эта сволочь имела право трогать свою собственность так, как ей вздумается.  Парень грубо оттолкнул его руку от себя и проворно просочился между мужчиной и дверным проёмом. Похуй. Похуй на всю опасность. Похуй на страхи. Похуй на его ненависть и отвращение к этому гадюшнику. Похуй на Ханагаки и его водилу. Похуй на то, что будет дальше. Похуй, что он может остаться тут навсегда.  Похуй на всё.  Сначала Риндо.  Ран, не оборачиваясь, кинулся к их комнате. Вверх по лестнице со скрипящими узкими половицами, по которой они с братом боялись лишний раз ходить, чтобы не разбудить этого ублюдка. В серую дверь без замка, который эта тварь вскрыла, когда они заперлись и, обнявшись, с ужасом и отчаянием молились всем богам и демонам, чтобы она защитила их. Не защитила. Никто не защитил.  Комната маленькая, тёмная, точно такая же, как Ран её помнил: с двумя маленькими кроватями, с двумя шкафчиками, с компьютерным столом, с большим телевизором и приставкой, с кучей учебников, книг, журналов, манги, тетрадей и игрушек, с их старыми детскими вещами, со всеми теми подарками, которыми отчим задаривал их после одной или другой ночи совместной семейной ебли. У них было всё, кроме того, что действительно важно: права на свободу, права на полноценную жизнь, права на личную неприкосновенность, права на защиту.  Рана вся эта хуйня не интересовала, потому что самое главное в комнате отсутствовало. Риндо тут не было.  Тогда в спальню отчима. В это богомерзкое место, больше похожее на пыточную или комнату казни. Хотя Ран не отказался бы тогда отправиться на повешение, лишь бы не чувствовать чужих рук на своём слабом маленьком теле. Больше он этого не допустит. Никогда. Только бы Риндо был цел. А остальное он проглотит: и ползущую ко рту рвоту, и горькую сперму, и начинающуюся истерику, и проклятья брата, и разрушенные мечты, надежды, планы.  Ран пнул ногой едва прикрытую дверь. Внутри была двуспальная кровать со смятым постельным бельем. Разбросанная одежда, опрокинутый торшер, перевёрнутый прикроватный столик и осколки от люстры. Риндо тут тоже не было.  На полу лежали сломанные очки с пятнышками крови. Ран бережно поднял их, чувствуя руки мертвецов, трогающие его внутренности, и неестественную злорадную улыбку на морде. Он смотрел на них без единой мысли несколько секунд, пытаясь понять, представить, боясь подумать о том, что… Хайтани хохотнул, начал смеяться всё больше, громче и злее, а затем заткнулся, влепив самому себе болезненную пощёчину. В голове всё поплыло, но это помогло остановиться.  Что ты, блять, как размазня? Соберись, Ран, не время ловить срывные нервы из-за каких-то ёбаных очков. Он жив, потому что ты всю жизнь учил его выживать. И брат всегда помнит, что в случае такой залупы нужно ждать старшего. Ран придёт. Как приходил тысячи раз до этого.  — Риндо! Ванная. Здесь Риндо резал здесь себе руки во времена младшей школы, потому что они тогда были совсем слабыми, не способными защитить себя и выжить самостоятельно на улицах. Пусто.  Кухня. Ран часто смотрел на кухонные ножи и даже несколько раз хватался за них, чтобы зарезать этого чертилу. Стандартные семейные завтраки в этом доме. Никого.  Гостиная. Сюда приходили его друзья, коллеги и незнакомцы, которые любили курить сигары, играть в маджонг и похабно шутить. Всем им было похуй на братьев Хайтани. Как бы они не просили забрать их, как бы не умоляли помочь, как бы не пытались развести на жалость, никто так и не протянул руку помощи. Однажды Ран убежал, чтобы найти полицейских, чтобы всё рассказать, чтобы получить возможность жить в дет.доме, подальше от их папки-психопата, чтобы восстановить справедливость и наказать сукиного сына за то, что он делал с ними. Наивный Ран, которому только исполнилось тринадцать. Его просто вернули домой и забыли о нём. О том, что он сказал. О том, сколько боли и страха им пришлось вынести. О том, в каком дерьме они жили с Риндо. Ран проглотил предательство и возненавидел этих чёртвовых полицейских, взрослых, себя за свою беспомощность и доверчивость и весь мир за то, каким неправильным и лицемерным он был. Если бы не эта ярость, он бы сломался в тот вечер. Если бы рядом не было Риндо, он бы не продержался один. И если Ран не найдёт его сейчас, то тронется умом, уже окончательно.  В гостиной никого не было.  Где ты? Где ты, младший?  — Риндо, ответь уже. Это Я.  Что-то заскреблось в дальнем углу, в шкафу, где Где где он прятал Риндо в детстве. От этого понимания у Рана заболело сердце, хотя парень считал, что оно никогда так не умело.  Он подошёл медленно, взялся за ручки и резко распахнул двери. Нашёлся. Свернулся в комок и спал, брат пытался найти самое безопасное место в этом отстойнике. Ран бы обнял его, но не мог. После касаний отчима одна мысль о чужом теле, чужом дыхании, чужом запахе вызывала у него тошноту. Даже если это был Риндо.  Братец поморщился и разлепил глаза, глядя на старшего. Он приподнял уголки губ и сморгнул слёзы облегчения, расслабляясь. Всё будет хорошо, теперь они вместе, как и должно быть.  Хайтани побольше протянул руку и взял Риндо за волосы, наклоняя его лицо к свету и рассматривая кровоподтёки на его лице, опухший глаз и разбитые в кровь губы. Хайтани поменьше скривился, но не стал отстраняться — он знал, что брат таким образом проверяет его раны, его состояние, заботится о нём.  — Братишка, — Риндо благодарно улыбнулся ему. — Я чувствовал, что ты вернёшься за мной. Ран заметил кровь на его зубах. Его взгляд потемнел.  — Ты сомневался? — Нет. Это он пиздел что-то про то, что ты сбежал, что оставил меня для него, что вы о чём-то договорились. Но я же не тупой, и знаю, что ты, скорее, подохнешь, чем согласишься на сделку с ним.  Этот сукин сын бил Риндо, трахал его, а ещё заставлял его верить в хуйню о том, что Ран его бросил.  Он вытащил Риндо из шкафа, не спрашивая, может ли тот идти, болит ли у него что-то и как он себя чувствует. Это всё потом. А пока они должны выйти отсюда, неважно какой ценой.  Ран знал, что брат поползёт за ним следом, в каком бы состоянии он ни был. Риндо любил поскулить, но всегда выбирал подходящие моменты, когда они были только вдвоём и в относительной безопасности.  — Проснулся, Рин-Рин? Хайтани медленно повернулись, чтобы встретиться со своим кошмаром из детства. У обычных детей кошмары живут под кроватью, а у Рана с Риндо им стал настоящий монстр с человеческим лицом из плоти и крови.  — Ублюдок, — на лице старшего появилась злая гримаса, не предвещающая ничего хорошего. — Кто тебе разрешал трогать его? Он стоял перед Риндо, закрывая его собой, защищая его.  Мужчина приветливо улыбнулся в ответ, скрестив на груди руки и прислонившись плечом к косяку. Он воплощал собой живое препятствие на пути к запертой двери, которая всегда отделяла их от свободы, от жизни, от безопасности, от всего остального мира. В одиночной камере Ран не чувствовал себя так же хуёво, как в этом доме.  — Мы так давно не собирались втроём. Ран-Ран, ты как раз к ужину, давайте поедим вместе, одной семьёй, как раньше.  — Я лучше сдохну, чем сяду с тобой за один стол, — зашипел Ран.  Мужчину это ничуть не смутило, но его глаза опасно заблестели. Он смотрел на Рана. Ран смотрел на него, сжимая кулаки.  — В течение десяти минут, — отчим взглянул на часы на своём запястье, — приедет полиция и заберёт твоих друзей снаружи вместе с тобой. Как жаль, что у нас так мало времени. Я соскучился по тебе, Ран-Ран. Ну же, иди ко мне, хочу ещё разок посмотреть на тебя.  Парень остался стоять, чувствуя, как все волосы на теле встали дыбом от его голоса, его вида, его взгляда.  Мужчина притворно вздохнул и отлип от дверного проёма, подходя к братьям.  — Какой непослушный ребёнок. Я столько сил вложил в тебя, Ран, и как ты отплачиваешь мне за мою заботу, любовь, воспитание?  — Пошёл к чёрту со своей любовью.  Ран оттолкнул от себя его руку, но отчим схватил его за лицо, болезненно сжимая щёки. Риндо дёрнулся, но мужчина обездвижил его одним взглядом.  — Тшш, Рин-Рин, не делай ничего, если не хочешь, чтобы ни-чан пострадал. Посмотри на него, на нём ведь и так живого места не осталась. Не хотелось бы добавлять ему ещё и воспитательную порку, правда? Вот и умничка. Такой ты у меня покладистый мальчик.  — Риндо, не слушай его, — приказал Ран и, преодолевая ужас, сковавший его тело, сжал чужое запястье, пытаясь отстраниться.  Силы покидали его тело, будто прикосновение этого ублюдка высасывало всю энергию, волю к жизни и желание бороться. Хайтани чувствовал себя таким же слабым, как в десять лет.  Мужчина смотрел на его попытки со снисхождением и умилением, как на милого зверька. Он погладил парня по волосам, взял его косичку, накрутил на палец и поцеловал кисточку, заглядывая глубоко под кожу, сразу в мысли и сердце. Ран не сдержал дрожи.  — Ран-Ран всё такой же шалунишка, как и в детстве. Подумать только, ты так вырос, почти догнал меня в росте. Голос стал другим, каким-то хрипловатым. Хотя взгляд такой же бесстыжий, косички всё те же, а тон ещё наглее, чем прежде. Я слышал, что вы с Рин-Рином стремитесь захватить целый Роппонги. Я так горжусь вами, мальчики. Глядя на вас и ваши первые шажочки в большом мире взрослых, я чувствую, что мои труды не пропали даром. Разве я не хороший родитель, Ран? — Ты конченный педофил и просто конченный. Отчим притянул его в свои объятия, наслаждаясь чужим страхом.  — Ну-ну, Ран, что ты так побледнел? Болит где-то? Дай поцелую.  Рана против воли поцеловали. Властно, мокро, грубо, по-хозяйски толкая язык в его рот, как будто Ран до сих пор принадлежал этому человеку. Чужие пальцы задрали его свитшот и очертили линии татуировки на его торсе. Парня от этого передёрнуло.  Нетнетнетнетнетнетнетнет. Нет! — Не трогай меня!  Он попытался вырваться, но не получилось. Тогда Ран вцепился в чужое горло, желая придушить мерзавца голыми руками. Негнущиеся пальцы почему-то не сжимались, лишь отмеряли биение пульса на сонной артерии.  Мужчина посмеялся над его жалкими попытками.  — Ран-Ран такой страстный. Жаль, что я не успею выебать тебя напоследок. Но не переживай, я регулярно буду навещать тебя. Я люблю тебя, Ран.  — А я ненавижу тебя, сукин ты сын.  — Ненависть хорошее чувство, — одобрил папочка, — но тебе стоит быть более благодарным за то, что я тебе дал.  — Ты всё у меня отнял. Всю мою жизнь и то немногое, что у меня было — меня самого.  Рану хотелось что-то сделать, украсить его правильное лицо кровью или испортить что-нибудь в его идеальном образе. Он поднял руку и грубо растрепал короткие волосы мужчины, выдрав немного на память. Отчим легко убрал его ладонь, сжал в своей, широкой и сильной, поднёс к своей щеке и ласково потёрся. Растрёпанная чёлка упала на его высокий лоб. К отвращению Рана, его персональный дьявол стал выглядеть ещё лучше.  — А вот тут ты не прав, малыш. Разве ты не видишь, как стал похож на меня с возрастом? Ринди всё-всё мне рассказал про тебя: как ты отсасываешь у взрослых мужчин, — этот ротик скучает по мне, не так ли? — как ты улыбаешься моей улыбкой, с каким дерзким тоном разговариваешь со старшими, какие грязные приёмы ты используешь, как ты стремишься к насилию и как наслаждаешься чужим, а вместе с ним и своим отчаянием. Рин-Рин считает, что я испортил тебя, что думаешь? Ран бросил гневный взгляд на брата. Отчим переместил ладонь на его щёку и насильно развернул его лицо к себе.  — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю. Я научил тебя всему, что ты знаешь, Ран. Всё, что я делал, было с одной лишь целью, чтобы вы оба научились жить в этом мире. И я очень горд, что мой первенец пошёл по моим стопам. Не представляешь, как отрадно было слышать проклятья Рин-Рина по этому поводу. Может, я и отнял у тебя всё, но взамен я подарил тебе всего себя, и ты пропитался мной, моим запахом, моим голосом, — он же звучит в твоей голове, не так ли? — моими желаниями. Мне очень льстит, что ты надеваешь на себя моё лицо, что ты подражаешь мне и моим привычкам, в глубине души восхищаясь мной. Ты стремишься быть, как я, потому что знаешь, что только так ты сможешь получить желаемое. Хороший мальчик. Да, вот так, продолжай смотреть таким взглядом, твоя ярость и боль, знаешь ли, очень заводят, сынок. Ты мой любимчик, даже когда огрызаешься и кусаешь руку, которая тебя вскормила. — Он посмотрел на Риндо, всё ещё неподвижно стоявшего и не отрывавшего глаз от брата. — Не обижайся, Рин-Рин. Ты же и сам понимаешь, почему папа выделят твоего ни-чана. Он у нас особенный. Я им очень дорожу. Конечно, я и тебя люблю. Ты же знаешь это? Я покажу тебе, как только Ран-Ран уедет.  Риндо побледнел, продолжая смотреть только на Рана. Смотреть в глаза отчиму всё равно что хищника провоцировать, нужно быть готовым к нападению. В отличие от брата, Риндо слишком боялся перетягивать на себя как ласку чудовища, так и его наказание, что по своей сути одно и то же. — Не в этот раз, — прорычал Ран, сворачивая глотку внутренней панике только при одном упоминании своего брата.  Он собрал все свои силы и начал выворачиваться из рук мужчины, пытаясь его пнуть, ударить, поцарапать или укусить. Но его сопротивление быстро сошло на нет, стоило отчиму положить руку на его левое бедро и с силой сжать. У Рана от боли искры полетели из глаз. Сука! Учуял-таки его травму и надавил на больное. Эта тварь всегда умела видеть истину сквозь чужие маски, наигранные эмоции, обманные манёвры и умелый блеф.  Рану влепили сильную пощёчину, от которой обожгло всё лицо и мотнуло в сторону. А потом мужчина сдавил его горло, прижимая узкую спину Хайтани к своей сильной груди. Его вкрадчивый голос полился сразу в ухо: — А что изменится в этот раз? Дай подумать… Ах, вот оно что, ты, наверное, ждёшь помощи от УЗПО, которых притащил на своём хвостике. Ран-Ран, неужели ты забыл, о чём я говорил вам обоим? Бесполезно звать на помощь, никто вам не поможет, а потому нужно слушаться папу. Ран задыхался. Не столько от удушья, сколько от близости с этим существом. Места, где он прикасался, нестерпимо чесались и ныли от боли. Второй рукой отчим скользнул под брюки Рана (из-за того, что его несколько дней выворачивало, он так похудел, что вещи висели на нём), положил на его левую косточку таза и, поглаживая, давил-давил-давил, вызывая острые болезненные вспышки. Такие у него предварительные ласки.  — Вы знаете, кто я и чем я занимаюсь, дети? Рин-Рин? По твоим напуганным глазам вижу, что всё уже вынюхали самостоятельно. Это не какой-то секрет, так что мне несложно сказать прямо: я ростовщик, даю деньги в долг у одних, беру у других, живу на проценты. Всё полностью законно и богоугодно: я помогаю людям, оказавшимся в трудной ситуации, делаю их жизнь лучше и счастливее, у меня есть лицензия, есть документы. На бумаге и в глазах окружающих я законопослушный гражданин. А теперь, дети мои, подумайте, почему за семь лет нашей совместной жизни никто так и не соизволил палец о палец ударить, чтобы вы смогли избавиться от меня. Ран захрипел, отчим чуть ослабил хватку, чтобы он смог сказать: — Все и так знают, что ты свои вопросы решаешь грязными деньгами. — Тепло, но взятки в моём бизнесе работают иначе. Я прощаю долги, очень большие долги, нужным людям, их родственникам, знакомым или тем, с кем они хотят договориться. А на других эти долги я вешаю, вынуждая их быть мне пожизненно обязанными. Это называется public relations, Ран-Ран. Такому в институте не научат, всё познаётся на практике. У меня есть то, что людям нужно, а потому законы, полиция, чиновники, бандиты, ваши детские гангстерские клубы по интересам на мне не работают. Жаль тебя расстраивать, но зря ты побежал ябедничать на меня в УЗПО. Будь у них даже прямые доказательства моей вины, они всё равно бы не смогли засадить меня за решётку. Для вашего папы двери всегда открыты, а те, что заперты, легко раскрываются сами. Не хочу с тобой расставаться, сынок, но тебе придётся нести ответственность за свои ошибки. Всё-таки ты уже немаленький мальчик, и простой поркой тут не обойдёшься. Ну, ничего, тебе этот опыт пойдёт только на пользу.  — Ты что-то напутал, папочка. Я не питаю иллюзий на счёт чьей-то помощи, особенно помощи от бесполезного инспектора. Ты больше не притронешься к Риндо, потому что сегодня я тебя убью. Мужчина расплылся в широкой улыбке, в ней была и гордость, и умиление, и скрытая угроза. — А кишка у тебя не тонка? — А ты проверь, мудила. Ран зацепил чужой мизинец на своём горле, дёрнул его в сторону, присел и с силой наступил на свод стопы мужчины. Риндо, как по команде, сорвался с места и врезал суке по лицу. Началась драка. Дети работали слаженно, как всегда во время боёв на улицах, но их подлые уловки и преимущество в численности не работали против опытного отчима. Хуй его знает, чем он там занимался в молодости, но драться умел не хуже своих сыночков. А может и лучше. Он не реагировал на ложные выпады, уворачивался от ударов в слабые точки, не позволял себя опрокинуть и не терял братьев из виду.  Мужчина повалил Риндо на пол и пнул его в грудь, парень застонал.  — Сопротивление бесполезно, мальчики. Ваше время вышло.  В дверь ударили. От этого жуткого звука у Рана побежали мурашки по коже, отчим обернулся. Они оба уставились в дверной проём, зияющий своей чёрной пастью. Входная дверь снова дрогнула. — А ваши спасатели не особо смышлёные, — фыркнул мужчина. Ран тоже так подумал. Каким нужно быть безумцем, чтобы долбить стальную дверь? Уж если они так хотят заскочить к ним на огонёк, то лезли бы в окно. Долбаёбы.  Они снова сцепились друг с другом. Ран чувствовал, что проигрывает, его слишком вымотала паника, бессонница и ёбанная отмена. Эта мысль вынуждала Хайтани становится ещё более ожесточённым, как дичь, загнанная в угол. Ран был готов умереть, но выйти из этого дома или хотя бы дать возможность выйти Риндо. От третьего удара содрогнулась стена и задрожала мебель. Ну, нахуй. Это же не может быть правдой? Каким нужно быть монстром, чтобы… Послышался жалобный предсмертный хруст замков.  — Блядство.  Отчим метнулся к выходу, не обращая внимания на Рана за спиной. В этот момент дверь распахнулась, с силой впиваясь в стену.  — Я же сказал, Такемучи. Меня не сдержит какая-то там дверь. Они втроём невольно замерли, почувствовав приближение чего-то смертельного, ужасного, нечеловеческого. В абсолютной тишине раздались оглушающие шаги. В проёме показался водила. Руки он небрежно держал в карманах брюк.  Да вы гоните. Хотите сказать, что он голыми руками ногами снёс нахуй петли двери? Кто этот хуй такой? Он вообще человек? На фоне послышался громкий голос Ханагаки: — Майки, блять! Это же незаконно! — Да похуй.  — Я вас предупреждал, — нервно скривился отчим в попытке улыбнуться, только чужой звериный взгляд вызывал у него озноб. — У Вас и Вашего друга будут большие неприятности, инспектор.  — Ран? Риндо? — Ханагаки первым делом посмотрел на них обоих. У Рана почему-то потеплело на сердце от этого.  — Готовься ответить за всё, что ты с ними сделал. Клянусь, я наизнанку вывернусь, но заставлю тебя съесть своё же дерьмо.  — Какие громкие слова для обычного госслужащего. Я впечатлён Вашим слабоумием и Вашей отвагой. Можете попрощаться со своей карьерой и со своей свободой. А ведь мы могли бы договориться, я думал обойтись с Вами по-хорошему, инспектор, расстаться друзьями. На самом деле у нас много общего, но Ваше чрезмерное вмешательство в мою семью непростительно. Даже у меня есть частная жизнь, в которую я не позволю лезть посторонним.  — Ты играешь в семью настоящими детьми, будто они твои куклы. Ты понятия не имеешь, что значит быть родителем и что такое воспитание ребёнка. Ты — ошибка природы, ошибка общества, ошибка эволюции, просто антропогенный биомусор, который давно пора сжечь. Тебя и таких как ты не должно было появиться на свет. Плевать я хотел на тебя, на твои угрозы и на свою карьеру. Я на морду твою смотрю, и мне хочется… — Свершить суд и добиться справедливости? — Закончил за него отчим с усмешкой. — Но кто ты такой? Ты не Бог, и не тебе решать, что правильно, а что нет.  — Въебать тебе, — холодно договорил Ханагаки.  Ран заглянул ему в глаза и обжёгся, как будто прикоснулся ко льду, такие они были яркие и голубые. От этого мороза по коже он почувствовал острый прилив возбуждения. Ханагаки Такемичи был полон сюрпризов.  Конечно, он делал это не ради Рана, но, чёрт возьми, это тешило самолюбие.  — Давай я, Такемучи.  Гном расправил плечи и подошёл к отчиму Хайтани. На удивление этот словоблуд молчал, глядя в чёрные глаза полурослика, как если бы он смотрел на приближающийся поезд, который его сейчас раздавит. Даже в смерти есть своя красота.  А затем произошло то, чего Ран никак не ожидал увидеть. Словно в библейском сюжете о Давиде и Голиафе, малыш, который в два раза меньше и в два раза ниже его отчима, опрокинул мужчину на пол. Прыжок, взмах ноги, откинутая назад голова, закатившиеся за веки глаза, открытый рот и глухой удар тела о пол.  Отчим не поднялся.  Это что, взаправду? Вот так быстро и просто? Человек, который угнетал и терроризировал Рана с Риндо несколько лет, который поломал им жизни, тела и психику, который преследовал их в кошмарах и мучил в реальности, теперь лежал у его ног. В голове не укладывалось, выглядело как какой-то розыгрыш.  Ран, кажется, забыл, как дышать. Он поймал взгляд Риндо, брат молча смотрел на него, как и всегда: пока Ран глядел вперед, Риндо присматривал за его спиной.  — Блять, Майки! Что ты наделал? Как я теперь с этим буду разбираться? В голосе сенсея послышалось отчаяние.  Майки повернулся к Ханагаки и ослепительно ему улыбнулся.  — А меня это ебать не должно. — Я дико благодарен, потому что он давно напрашивался на леща, но нам пиздец, Майки.  — Он умер? — Тихо спросил Риндо, не обращаясь ни к кому конкретно.  — Нет. Не знаю. Может быть? — Майки пожал плечами и фыркнул. — Не так уж сильно я ударил, ничего с ним не будет. Он просто прилёг отдохнуть.  — Кисаки? — Ханагаки уже кому-то звонил. — Нужна твоя помощь, тут Майки снова вляпался. Что? Нет, пока что без трупов, но полиция уже едет, и нас с минуты на минуту заберут в участок. Нужен адвокат для твоей звезды-пизды и какое-нибудь место для двух моих подростков, которое сойдёт для домашнего ареста.  Несколько мгновений Ханагаки молчал.  — Да, можешь вычесть это из его гонорара.  Майки вырвал телефон из рук сенсея.  — Не жадничай, Кисаки. И то же самое передай Коконою. Сейчас всё равно подготовка к зимнему периоду, и все турниры в этом сезоне я уже откатал. Не перебивай меня. Мне похуй, что входит в этот сучий контракт. Просто делай, что тебе говорят. Да, — на его красивом лице появилась наглая улыбка, — в этом и состоит принципиальная разница между нами: я делаю, что хочу, а ты делаешь то, что тебе скажут. Не обманывайся нашими статусами. М? Мм, ну да, я раступистил Свастику. И что с того? Не забывай, ты жив благодаря мне и Такемучи, но я не забыл про убийство Эммы и всё ещё не простил тебя за это. Мужчина увернулся от Ханагаки, который попытался забрать у него телефон.  — Это твоя карма из прошлой жизни, а не мои галлюцинации. Я в трезвом уме и светлой памяти, как раз-таки память у меня отличная, потому что я помню гораздо больше тебя. Хотя Такемучи мог бы и побольше меня рассказать тебе о том дерьме, что ты творил раньше. Так что прекращай выёбываться своим статусом и самомнением, и твори добрые дела. Ты же не хочешь превратить прекрасный акт альтруизма в дурацкий обмен услугами?  Майки помолчал со скучающим выражением на лице, очевидно, практически не слушая собеседника на том конце. Потом он зевнул.  — Какой ты разговорчивый. Не злись, я не пытаюсь тебя унизить или запугать, просто я зол сейчас, а ты действуешь мне на нервы. У меня нет настроения тебя выслушивать, лучше займись делом.  Майки сбросил и швырнул телефон обратно в Ханагаки.  — Достал. Вечно ищет везде свою выгоду, стоит только попросить помочь.  — Майки, он решает твои проблемы. Это уже не тот Кисаки… — Если бы он сам не создавал проблем, то не пришлось бы их решать.  — Это Ты создаёшь их.  — Ты на чьей стороне, Такемучи? Ханагаки вздохнул.  — На твоей. Я просто переживаю, сегодня весь день один пиздец. И, похоже, вся ночь будет в духе двадцати восьми ударов ножом. Меня выебут, потому что я превысил полномочия. Тебя выебут за проникновение на частную собственность и побои. А Рана с Риндо… Сенсей помассировал переносицу.  — Твои пиздюки целы, их помучают вопросами и отпустят, — водила, не глядя, махнул рукой в сторону братьев. — Можешь на этот счёт не волноваться.  — Я переживаю за тебя.  Они посмотрели друг на друга. Ран не сразу понял, но каким-то шестым чувством почуял, что между ними что-то есть. Какая-то такая связь, которую часто замечали между ним и Риндо. Риндо был его братом, а кто друг для друга инспектор и его Джекки Чан — вопрос со звёздочкой.  Майки довольно близко шагнул к сенсею, поднял руку и коснулся его затылка, перебирая волосы. Не схватил, не выдрал, не дёрнул, как привык Хайтани, а всего лишь погладил, может, слегка почесал, как чешут животных за ушком. Какая дикость, какая вульгарность, какая похабщина.  Ран молча всматривался в лицо Ханагаки, чувствуя внутри напряжение, как будто это к нему прикасался чужой мужчина, а не к его сенсею. Парень даже не обратил внимание, когда Риндо начал дёргать его за свитшот.  — Скоро это закончится, — сказал водила чуть тише. — И ты забудешь об этом, как мы и договаривались.  — Да, но сначала ты вернёшься на работу и перестанешь усложнять своей команде жизнь.  Рану это не понравилось. О чём Ханагаки забудет? О нём? О них с Риндо? Отдаст на попечение мозгоёбки и со спокойной душой оставит Хайтани в покое? Это же ахуенная новость. Ты что, не рад, Ран? Грудь снова зачесалась. Какого хуя он думает о каком-то там Ханагаки? Ему стоит проверить состояние Риндо, решить, о чём они будут говорить, а о чём молчать на допросах, определиться с дальнейшим планом действий, может, добить папашу, пока он не пришёл в себя и лежит под ногами, словно мешок с дерьмом. Так причём тут, блять, Ханагаки?  Ран через силу отвернулся от парочки, чувствуя, как его от их взглядов тошнит. Только посмотрите, как смотрят друг на друга — ну, прямо возлюбленные. Порвать бы эту картинку, столкнуть их обоих с настоящей болью, с предательством, одиночеством, той тяжёлой ношей, что висела на Ране и душила его. Тогда Ран бы посмотрел, как бы они оба улыбались миру и друг другу, если бы их порванные рты вообще смогли бы сложиться в улыбку.   — Чего тебе? — Он соизволил обратить внимание на малого. Риндо прищурился (он всегда щурился без очков, а эта гнида сломала те единственные, которые у него были!) и всмотрелся в брата, сразу считывая его настроение, состояние и, наверное, его мысли. В людях Риндо не особо шарил, но в Ране разбирался очень хорошо. Даже слишком хорошо.  — Жрать хочу. Пойдём поедим, пока нас не забрали копы.  Рану бы кусок в горло не залез, скорее, вылез бы из него, но он молча пошёл на кухню.  Ханагаки сдержал своё обещание, но почему-то Хайтани не чувствовал от этого ни радости, ни благодарности, ни облегчения. Для сенсея всё заканчивалось, но что насчёт Рана? Они пробыли там всю ночь, но Риндо не жаловался. Уж лучше всю ночь в участке отвечать по десятому кругу на одни и те же неприятные вопросы, чем лежать под отчимом. Ран, как обычно, выёбывался и всем своим видом показывал, что клал на всех этих полицейских хуй. Только рядом с этой овцой Ханагаки он начинал открывать рот, но изъяснялся всё так же нахально и с издёвками. Из-за его приколов допросы затянулись, и их отказались отпускать. Потом Ханагаки и его адвокат надавили на нужных людей, и их привезли сюда. Что случилось с отчимом, его не ебало, но Хайтани был уверен, что блядина легко выползет, сменив одну шкуру на вторую. Что-что, а выкручиваться из ситуаций он умел, как никто другой. Риндо так и не понял, где они. Главное, что у них была своя комната, которая — о, чудо — закрывалась изнутри. Конечно такой простой замок легко сломать, а сама дверь достаточно хиленькая по сравнению с той, что вытаранил тот тип в косухе. Но это лучше, чем ничего. Они вошли внутрь, как коты, изучая новую территорию. Стоило двери за их спинами закрыться, как с лица Рана пропала язвительная улыбка. Риндо повернул замок, запираясь изнутри, отрезая их двоих от внешнего мира. Он отстранённо смотрел, как старший брат задёргивал шторы, осматривал вещи, заглядывал под кровать, будто искал что-то. И чем больше парень смотрел на эти копошения брата, тем больше ярости поднималось у него внутри. — Где ты был, Ран? — Предъявил он то, что вертелось в его голове все эти кошмарные дни, слепившиеся в один. — Где ты, блять, был? Ран останавился в дверном проёме ванной комнаты. Надо же, какая щедрость, у них собственный сральник. Он не обернулся, разглядывая санузел, узкую душевую кабину и рукомойник. Его глаза, привыкшие к предательству и обману, искали подвох. Молчание бесило Риндо ещё больше. Эта его тощая спина, перекошенное левое плечо (не нужно быть остеопатом, чтобы понять, что это не обычный сколиоз, а травма. Но Риндо не испытывал к брату ни капли сочувствия, будучи уверенным, что за каждый удар Ран отплатил стократно, таким уж он был мстительным), растрёпанные косы с отвратительным окрашиванием, длинная шея с синяком в форме удавки и бледные ладони с ободранными до мяса ногтями — всё это бесило. Риндо зашагал к брату, выплевывая из себя слова: — Какого хуя, а? Ты объяснишь мне, какого хуя я снова оказался там? Почему тебя не было рядом? И чем ты занимался все эти дни, пока меня ебали во все щели? Чем таким важным ты был занят, мой дорогой старший братец? — Ради Бога, Риндо, заткнись, — голос у Рана был холодным и требовательным. — Нет уж, я достаточно молчал. Сейчас я хочу получить от тебя ответы. Не думаешь, что я заслужил их, прожив всё это дерьмо снова? Он грубо схватил брата за косу и резко дёрнул на себя, заставляя обернуться. Рана нельзя трогать, никак, ни при каких обстоятельствах, но Риндо поебать, потому что гнев старшего ему милее его игнорирования. Ран отреагировал мгновенно — въебал ему по лицу. Риндо почувствовал, как кровь хлынула из носа. Похуй. У него и так вместо лица сплошная картина экспрессионистов двадцать первого века. Младший напал на старшего, как дикое животное. Каждый его удар сопровождал новый упрёк: — Отвечай мне, гнида! Ты спал с Ханагаки, так?! Кувыркался с ним, пока меня трахал этот ублюдок, правда ведь? Решил променять меня на член какого-то лоха? Что ж ты так рано приехал, братишка?! Поебался бы с ним еще, ебучий пидор! Или тебя совесть замучила? А может, это была идея твоего любимого сенсея — вытащить меня из-под нашего папочки-ёбыря?! Ран пропустил только один удар в солнечное сплетение. Отступил на шаг и с ноги уложил брата на спину. Он тут же придавил грудь младшего коленом и схватил за горло. — Плохой мальчик. Разве я не учил тебя вежливому обращению со старшими? Если тебе говорят заткнуться, значит, нужно закрыть свой паршивый рот, пока его тебе не порвали. У меня нет никакого желания слушать сейчас твои истерики. Риндо рыпнулся. Ран сжал пальцы на горле, слушая, как захрипел и подавился слюной младший. Он уже не раз душил людей и знал, в какой момент стоит отпускать жертву, чтобы она могла быстро прийти в себя, не теряя сознание. Как только глаза брата закатились, Ран ослабил хватку. Риндо начал жадно глотать воздух и кашлять, словно наглотался воды. Только тогда старший Хайтани заговорил: — Мой маленький глупый братец, как бы ты не мечтал о том, что я от тебя избавился, это всего лишь твои влажные фантазии. — Его обманчиво ласковое воркование сменилось ироничным жестоким тоном: — Я был под следствием, Риндо. Наш папочка-ёбырь решил, что будет смешно, если насильником в нашей дружной семье окажусь я. Меня держали под заключением, выбивая из меня признание всё это время. Ханагаки вытащил меня из-под наблюдения только сегодня (или вчера?), и я даже отсосать ему не успел, представляешь? Сразу же отправился за тобой. Ран сплюнул на пол кровавую слюну. Риндо подумал: маловероятно, что его так ранил тот пропущенный удар. Только если у Рана до этого не было внутренних повреждений. — И что ты пообещал ему за помощь? — Просипел младший, всё ещё агрессивно. — Секс втроём? — Лучше бы секс, — криво улыбнулся Ран. — Он вынудил меня общаться с той сучкой-мозгоправом. Завтра у меня будет с ней первая беседа. — С тебя сняли обвинение? — Спросил Риндо чуть спокойнее, его дыхание выровнялось. Ран убрал руку с его горла, но всё ещё давил коленом на его грудь. — Нет. Просто заменил моё заключение на домашний арест. — А что насчёт его разбитой башки? Он хочет привлечь меня за это? — Не думаю. У него не всё в порядке с головой было и до того, как ты его ёбнул. А теперь уже и подавно. Я удовлетворил твоё любопытство? Риндо посмотрел в лицо брату и не почувствовал ни малейшей симпатии (что естественно, ведь никто из них не знал, что такое любовь, уважение, забота, эмпатия и благодарность). Только обида, чувство несправедливости, отвращение к себе, к своей слабости, к слабости Рана. Того, кто никогда не должен был быть слабым. И вот этот человек, на которого он всю жизнь равнялся? Его невероятный старший брат? Риндо было больно думать об этом. Его мир рушился, как карточный домик, который брат складывал ему с детства. — Где ты проебался, Ран? Какого хуя всё пошло по пизде? Ты же обещал, что мы станем хозяевами Роппонги. И что теперь, блять? Теперь тебя могут посадить вместо нашего бати-педофила. Все наши «союзники» разбежались, как крысы. У нас даже нет дома, куда мы могли бы вернуться. Ты обещал мне. Обещал, что он никогда больше не тронет меня. Но ты просчитался. — Ну и ну, Риндо, чего это ты так жалобно заскулил? — Я заебался так жить, — зарычал собакой младший. — Мне надоело, что ты кормишь меня своими обещаниями, которые не сдерживаешь. Что из сказанного тобой ты действительно сможешь выполнить? Хозяева Роппонги — хуй там. Новая жизнь — сплошное дерьмо. Защита от папаши — и тут обделался. Ты даже не можешь гарантировать, что останешься со мной, ведь тебя в любой момент могут отправить в тюрягу. Меня бесит это. Бесит, что я, как наивный придурок, поверил тебе. Ты меня бесишь. Глаза у Рана стали светлее, холоднее и опаснее. Он наклонился над братом, чуть ли не касаясь его лица своим лицом. Его косичка защекотала подбородок младшего. — Это бунт? Риндо, ты что, решил восстать против меня? Ты-то? — Я ошибся, когда послушался тебя. Я думал, что ты можешь всё, а оказалось — нихуя. Я восхищался тобой, Ран, стремился быть похожим на тебя, думал, что ты самый умный, самый сильный, самый-самый. И где мы с тобой сейчас? В самой жопе. Ран улыбнулся ему этой паскудной отцовской улыбкой, которая портила его красивое, пусть и избитое лицо. В этот момент Риндо подумал, что его брат тронулся. А может, у него уже давно фляга свистит, а Риндо не заметил, потому что привык? Или всё из-за ебучих таблеток, которые подавляли симптомы? Как вообще Ран выдерживал весь этот пиздец, от которого Риндо сыпался на части? Ритм его сердца настроился на радиоволну страха. Он боялся брата? Или боялся за брата? — Скажи мне, мой глупенький братишка, где бы ты был без меня? Считаешь, я во всем виноват? Во всех твоих бедах, а? Может, ты прекратишь уже ныть? Мы с тобой отбросы, Риндо. О нас будут вытирать ноги всю жизнь, если ты будешь так хныкать. — Что ты мне предлагаешь, Ран? Верить в твой пиздёж дальше? — Да, Риндо. Я предлагаю тебе прекратить думать, потому что ты никогда не умел этого делать. Предлагаю стиснуть зубы и вылезти из этой жопы, а не поглубже засовывать голову от паники. Наша жизнь никогда не была похожа на детские мультики, только на хоррор для взрослых извращенцев. Пора тебе очнуться и принять реальность такой, какая она есть. Мы — никто. И если мы хотим стать кем-то, то надо грызться за это место, пока не сдохнем. Риндо надломленно хмыкнул. У него было стойкое ощущение, что брат кормил его дерьмом, — ложку себе, ложку младшему — а он с радостью хавал, думая, что это вкусняшка. — Разве это жизнь? — А что же тогда? — Ран приподнял светлую бровь. — Так люди не живут. Только псины, которые грызут друг другу глотки и пытаются выживать на улице. Но мы люди, Ран. Мне не улыбается быть животным, которое ты из меня пытаешься выдрессировать. Ран откинулся назад и рассмеялся. — Каков! Человеком он захотел стать! А что в нас осталось человеческого, Риндо? Сколько вообще человечности в нас было? И где, по-твоему, она, эта твоя человечность? В ком ты её увидел? Может, ты не разглядел и обознался, потому что сломал очки? Зрение у тебя всегда было слабеньким, как и твой разум. — Я не знаю! Не знаю, но я устал так жить. — А как ты хочешь жить, Риндо? Как остальные, нормальные люди? Ты думаешь, мы имеем на это право, м? Мучительное выражение лица Риндо приносило Рану садистское удовольствие, ему нравилось опрокидывать людей вокруг себя, смотреть на них сверху вниз, видеть своё превосходство в их глазах. Никто не способен подорвать уверенность Рана, а если кто-то начнёт угрожать его решимости — Ран его уничтожит. Нельзя, Риндо, ты должен выплюнуть сомнения из головы, потому что только так они могут выжить. — А ты действительно думаешь, что борьба — единственный путь? Какой в ней смысл, если всё, что мы делаем, разваливается! Я не ебу, как по-другому, но твой ёбнутый план, очевидно, не работает. Даже я это вижу, Ран, Я, твой безмозглый младший. Если такой слепой, как я, смог увидеть, то почему ты никак не хочешь посмотреть правде в глаза? Может, ты перестанешь игнорировать свои проёбы, перестанешь возбужденно фантазировать о Роппонги, перестанешь зацикливаться на силе, от которой никакого толку, и столкнёшься с реальностью? Всегда будет кто-то сильнее, Ран. Как ты, блять, не понимаешь? — Считаешь, что нам нужно отказаться от силы? От борьбы? Забить хуй на ту жертву, которую мы уже принесли во имя Роппонги? Да я лучше сдохну, чем откажусь от этого. Сначала убью тебя, а потом убьюсь сам. Ты готов умереть, Риндо? Риндо смотрел в его безумные глаза. Одна его часть, слабая и привыкшая подчиняться брату, скулила о том, чтобы он согласился. Вторая, злая, уставшая часть, вопила, чтобы он остановил Рана. Старший сходил с ума, и он не должен был позволять ему окунаться в это безумие всё больше. Ради самого Рана. — Чего ты хочешь на самом деле, брат? Может, ты и правда стремишься к смерти? И вся эта хуебень с бандами, криминалом, преступностью — это просто фееричная попытка выпилиться? Найти того, кто тебя прибьёт? — Риндо, — мягко произнёс Ран, и от его искренней улыбки у Риндо заболело сердце. — Ты мой младший. Я стал старшим братом до того, как понял, кто я такой. Ты мой ребёнок, моя семья, всё то дорогое, что у меня есть. Неужели за эти шестнадцать лет, что мы вместе, ты так и не понял, что я рву жопу во всех смыслах ради тебя? Я бы давно выбросился из окна или бросился бы под поезд, если бы тебя не было рядом. Голос у младшего сломался, он больше походил на плач, хотя его глаза оставались сухими: — Ты, наверное, шутишь? Ты — больной урод, который всю жизнь заставлял меня делать то, что я ненавидел. Ты бил меня за слёзы, мучил меня, чтобы я стал сильнее, запрещал мне делать то, что мне по-настоящему нравилось, помыкал мной, как своей пешкой. И всё это дерьмо ради меня? Ты вообще себя слышишь? — Риндо, ты решил мне пожаловаться на то, какой я плохой старший брат? — Самый худший из всех. Ран расхохотался. — У меня никогда не было цели стать для тебя лучшим или любимым. Ты жив и ты со мной, а значит, я всё делаю правильно. Ты подрастёшь и поймёшь, что все мои поступки и действия, были оправданными. Это называется воспитанием, мой драгоценный малыш. — Ты не слышишь меня. Ты даже не воспринимаешь меня всерьёз. Ран снисходительно ему улыбнулся. — Повыёбываешься и успокоишься. — Хватит! Хватит, Ран. Хватит. Остановись. Я больше не могу тебя слушать. Мне кажется, что если продолжу, то сойду с ума вслед за тобой. Я устал от твоих слов, от твоих обещаний, от постоянной борьбы. Я устал от тебя, Ран. Ты меня душишь, душил всю мою жизнь. Оставь меня в покое и делай с собой всё, что захочешь. Можешь отдаться в руки Ханагаки, можешь снова пытаться нагнуть Роппонги, а можешь выпилиться. Но мне с тобой не по пути. Спизданул, а у самого сердце не на месте. Страшно. Жизнь без Рана — какая она? И есть ли она вообще? Риндо больше не может быть рядом с ним. А без него? Сможет ли он прожить без брата? Или ему стоит дождаться, пока старший снова не завернёт его истерику в ещё одну исправительную порку? Раньше Риндо никогда не думал, чтобы расстаться с братом всерьёз. Конечно, он мечтал о том, что было бы, не будь рядом контролирующего Рана. Обычно, это были мечты, где он встречается с девочками, ходит на спортивные секции, занимается музыкой и покупает себе всё, что хочется. Но что по-настоящему значит эта «жизнь без Рана»? День, когда брат не готовит несъедобный ужин. Неделя, когда его недовольная, раздражённая рожа не портит настроение. Месяц без его сальных гейских шуточек. Год без его надменного, но такого успокаивающего голоса, который всегда всё знает и знает, что делать дальше. Вся оставшаяся жизнь, где Риндо совсем один, где ему не на кого положиться, где никто не станет его защищать, где он никому не нужен. Нужна тебе такая жизнь, братишка? Ран больно потеребил его за волосы. Но это жест показался Риндо каким-то странным, поддерживающим, что ли, как если бы брат погладил его. От этого понимания он содрогнулся. — Ты и я одной крови, брат. Бесполезно сопротивляться. Ты можешь попробовать стать сильнее и убить меня, чтобы избавиться от меня и моего влияния на тебя, твои выборы, твою дальнейшую жизнь. Тогда я умру счастливым от осознания, что воспитал тебя, как следует. Он рассмеялся, будто сказал что-то внатуре смешное, поднимаясь с Риндо. «Как следует» — это как? Он должен был быть злобным, как Ран? сильным? самодостаточным? непокорным? смелым? должен быть братоубийцей? Риндо зачем-то схватил его за подол штанин, как если бы боялся, что брат реально оставит его. — Ран. Ран посмотрел на него сверху вниз, с усмешкой приподняв бровь. — Ты ужасный брат, но другой мне не нужен. — Тц-тц, Риндо, малыш, ты сначала определись, нужен ли тебе вообще брат. — А я тебе нужен? Ран закатил глаза. — Что ты как маленький? Прямо как в детстве, когда ты постоянно бегал за мной и умолял сказать, что я люблю тебя. — Ты постоянно повторял, что я противный, тупой и слабый, что я тебе не нравлюсь или что меня надо сдать в приют. Ты был очень злым. — Я и сейчас так думаю. Ты как был плаксой, так и остался. Мне достался самый бесполезный брат, но я с этим примирился. Без тебя моя жизнь была бы намного легче, но гораздо короче и скучнее. Ты причина, по которой я жив, но это не значит, что я в восторге от этого. Такой ответ тебя устроит? Риндо приподнялся и сел. Ран никогда не скажет прямо: «Я люблю тебя». Да и Риндо, честно говоря, тоже. Они не понимают смысл этих слов, но оба чувствуют, что присутствие брата в их жизни первостепенно и незаменимо. Никакие деньги, никакие девчонки, никакие друзья не смогут дать Риндо то, что было в Ране. Даже если Ран причинял ему боль своими словами, своими руками, своим отношением и своим существованием. Он потёр горло, на котором остались следы от братского удушья. Это тебе вместо обнимашек, младший. — Я ненавижу тебя за это. — Пожалуйста, ненавидь, сколько твоей душе угодно. Он отмахнулся от ненависти, как будто это была какая-то назойливая муха, не больше. В этом был весь Ран: его не волновало то, что ему говорили, что к нему чувствовали, что о нём думали. Единственное, что он принимал во внимание — это реальные факты, поступки и действия. Наверное, поэтому он так легко мог подчинять своей магической силе окружающих. И поэтому так легко ломал то, что ему отдавали в руки. По детской глупости, Риндо как-то поделился с ним своей самой любимой игрушкой, ему было лет восемь от силы. Ран сначала довёл его тамагочи до голодной смерти, а затем разобрал, чтобы Риндо не смог больше играть. Когда они играли в прятки и водил Ран, он даже не стремился искать брата. Риндо мог целый час просидеть в одном месте, чтобы потом вылезти и увидеть, как старший смотрит мультики, забыв о нём. Если у Риндо появлялась своя собственная вкусняшка (не общая, которую старший брат всегда делил нечестно, отбирая себе лучшую и жирую долю), то Ран появлялся тут как тут и со смехом крал себе кусочек за кусочком, объедая малого. Несправедливо? Ещё бы! Этот мелкий чорт вообще не знал, что такое честная игра и добросовестность, да и совести у него не было. Ран с детства любил толкаться, драться, дразниться, обзываться и издеваться больше, чем обниматься, играть вместе, ходить за ручку, помогать, учить, поддерживать или защищать, как настоящий старший брат. Казалось, у него язык отсохнет, если он скажет что-то приятное. В его злобном маленьком сердце не было места для любви, заботы и братского тепла. Но потом случился отчим. И при всех ужасах и боли, что Риндо пережил, он был совсем чуть-чуть рад этому. Потому что с того раза, как их с Раном изнасиловали впервые, Ран стал к нему чуть более ласковым. Чуть более заботливым. Чуть больше похожим на брата. Ран сел на постель, закинул ногу на ногу и начал медленно расплетать косы. Он как будто только сейчас обратил внимание на то, какой плачевной у него вид. Обычно он старался одеваться с иголочки, волосы заправлять в тугие косы с ровным пробором, и чтобы на лице не было ни одного изъяна, кроме его жуткой улыбки. А сейчас он выглядел как побитая лохматая псина. Это совсем не подходило Рану. Закончив с одной косой, он перешёл к другой и бросил нечитаемый взгляд на брата. — Раздевайся, — приказал он. — Не буду, — Риндо заартачился. — Ты же не хочешь, чтобы я заставил тебя? — Голос Рана стал притворно ласковым, будто ремнём по коже погладил перед ударом. Риндо сквозь зубы чертыхнулся, поднялся на ноги и зло начал сбрасывать с себя одежду на пол. Какое унижение, ему ведь не восемь, а брат до сих пор относится к нему, как к ребёнку. Парень остался в одних трусах, показывая тело в синяках и увечьях. С левой стороны извивалась татуировка от самой шеи до ступни, почти что такая же, какая была у Рана. Почти. — Переломы? — Сухо поинтересовался Ран и встряхнул волнистыми волосами. — Нет. — Внутренние кровотечения? — Нет. Не ебу. — В самом деле? Риндо сжал кулаки, его чуть не стошнило от воспоминаний, но вместо желчи он выблевал из себя тихий ответ: — Было. Когда он ебал меня. Не знаю, сколько раз, я потерял счёт дням, как только попал туда. Ран не стал спрашивать, болит ли у него сейчас хоть что-то и чувствует ли он свою задницу вообще (может, потому что знал, что это идиотский и бесполезный вопрос). И Риндо был ему за это благодарен, самую малость. — Что за следы на груди? — Он тушил об меня сигареты. Брат не изменился в лице, будто ему было абсолютно похуй. Но Риндо знал, что это обманчивое выражение лица (другого у Рана просто не существовало), и на самом деле он мечтал о том, чтобы расчленить их папашу на кусочки, скармливая ему один за другим. Ран часто кричал ему, что убьёт его, пока Риндо слёзно умолял остановиться. Фу, аж противно от самого себя, это блядское «пожалуйста» преследовало даже в кошмарах. Сильнее всего Риндо ненавидел, когда во время драк кто-то так же слёзно просил его перестать. У младшего Хайтани от этого башку сносило. — На бёдрах что? Риндо опустил взгляд на ноги, где тянулись красные воспалённые и едва затянувшиеся порезы — не очень глубокие, но и не поверхностные. Болючие — пиздец. — Располосовал меня, когда я схватился за нож, чтобы пырнуть его. — Пырнул? — Не успел. — Тц-тц-тц. Разве я не учил тебя обращаться с ножами? Придётся нам с тобой повторить наши уроки. Уроки, да? То, как они набрасывались друг на друга с намерением зарезать, причинить боль и пролить кровь — это в голове Рана являлось процессом обучения. Риндо ненавидел эти занятия, но брат хотел вылепить из него «что-то стоящее», и он подчинялся. Ломал себя раз за разом, чтобы, наконец, стать брату равным. Или только приблизиться к этому мнимому равенству, ведь старший никогда не считал его ровней себе. Ран тот, кто принимает решения, а Риндо — тот, кто слушается. — Что-нибудь ещё? Риндо молча показал ему следы от уколов на плечах. — Это — чтобы я успокоился. Потом развернулся, показывая избитую спину, засосы, укусы на шее и другие болячки, он зарылся пальцами в светлые волосы. — Мы с ним прокатились по лестнице. Думаю, у меня был сотряс. Ран молчал несколько секунд, то ли разглядывая брата, то ли обдумывая какие-то свои мысли. — Всё? — Всё. — В душ, — приказал старший, тоже избавляясь от одежды. Риндо бросил на его худое длинное тело беглый взгляд, будто бы случайно. Ран не любил, когда его разглядывают, при этом сам он мог смотреть долго и пристально. На брате были точно такие же побои, как и у него самого. А ещё куча царапин, будто он лихорадочно чесался или пытался выскрести изнутри что-то, что его разъедало. Риндо сразу догадался, что это такое. Отмена. Ран не один раз пытался бросить таблетки, и начиналось. То он был сонным, то параноидальным, то жестоким, то раздражённым без какой-либо причины. А в моменты, когда ему было совсем хуёво, он начинал душить себя, рвать на себе волосы или царапать до крови кожу на шее или груди, лишь бы всё закончилось. Риндо боялся этих вспышек, будучи полностью бессильным против брата, которого не мог даже коснуться. — Нравится разглядывать меня? — Провокационно бросил Ран, стягивая с себя штаны вместе с носками. Он остался в таких же чёрных трусах, как и Риндо. Правую сторону его тела покрывала вторая половина их общей татуировки — ещё одно доказательство их кровной и душевной связи. — Ты меня не возбуждаешь. Ты тощий, бледный и нескладный. Вообще не понимаю, что в тебе находят мужчины. Выглядишь жалко. — Жалкий? Я? Ты меня жалеешь? Риндо, чего я теперь не могу, так это твои вороватые жалобные взгляды, когда ты становишься переживающим и сочувствующим. Аж блевать тянет. Смотри ты на меня менее братским, более интимным взглядом, мне бы это даже польстило. Риндо передёрнул плечами. — Ты серьёзно? Ран поднялся и в один шаг оказался рядом, прямо за спиной. От этой близости у Риндо пошли жуткие мурашки по коже, как если бы сзади стоял не брат, а их отчим. Ран был небезопасен для него. Но кроме Рана у Риндо никого не было. — Они все ведь реально думают, что мы с тобой трахались. Сколько раз эта псина Шион лаяла о том, что ты ебёшься со мной? На допросах меня то и дело заваливали вопросами, когда это началось и как долго продолжалось. Я кожей чувствовал чужие взгляды, которые бросали на нас окружающие. Я буквально слышал их мысли, как это аморально, пошло, грязно и неправильно. Что думаешь, Риндо? Может, мне и вправду выебать тебя? От его вкрадчивого тихого голоса у Риндо на затылке зашевелились волосы. Он произнёс следующие слова не с угрозой, а с уверенностью в собственного брата: — Ты можешь меня отпиздить, но никогда не прикоснёшься ко мне. Парень обернулся на старшего, заглядывая в его глаза. Ран поднял руку, как если бы хотел взять его за лицо, но не прикоснулся. Он смотрел на его губы, но не поцеловал. Стоял близко-близко, но не дотрагивался. И только его дыхание ощущалось на коже, заставляя чувствовать холод вокруг. — Думаешь, я не смог бы сделать этого? — Чисто технически ты можешь: и заломить мне руки, и поставить раком, и вставить мне, и удерживать, пока не закончишь. Но если бы ты хотел меня, давно бы уже трахнул. — Храбришься, потому что думаешь, что у меня не встанет на брата? По-твоему, я настолько ценю родственные узы и правила? — Опасно прошептал Ран. Риндо напрягся, чувствуя себя так, будто отвечал выученный урок перед учителем. Если ошибётся, брат накажет его. Возможно, изнасилует так же жёстоко, как отчим. Он вполне был способен на что-то такое. Но Риндо кое-что понимал в Ране, а потому заговорил достаточно уверенно: — Думаю, что ты никогда не тронешь меня, даже если очень сильно этого захочешь. Но не потому что я твой брат. Будь я просто твоим младшим, ты бы выебал меня первым. Такой уж ты — всё, что твоё, должно принадлежать тебе. В этом ты пошёл в нашего папочку.       Ты никогда не трахнешь меня, потому что я был рядом все эти годы; потому что я прожил то, что прожил ты; потому что мы разделили этот ад на двоих. Я был твоим единственным утешением, человеком, которому не нужен от тебя секс, тем, кому нужен ты сам так же сильно, как я нужен тебе.       Ты не посмеешь осквернить наши отношения еблей. Я навсегда твой брат, потому что нас связывает гораздо больше, чем одна кровь и одни родители. Так? Ран молчал, разглядывая его лицо. — Иногда ты бываешь таким проницательным, младший. — Раньше ты часто рассказывал мне страшилки на ночь и пугал меня, упиваясь моим страхом. Но секса с тобой я не боюсь. Я же знаю, что ты западаешь только на тех, кто постарше тебя, лет так на десять. Глаза у Рана улыбнулись. Риндо отпустило, и он разжал кулаки, почувствовав, что ему ничего не угрожает. — Ты прав. Что взять с малявки вроде тебя? Не хватало мне командовать тобой ещё и в постели. — Не понимаю, как тебе эта хуйня может нравится. Ран ласково толкнул его коленом, чтобы пошевеливался. — Риндо, ты хочешь услышать от меня лекцию о том, как пиздато быть геем? Или ты хочешь смыть с себя грязь и следы папаши? Риндо молча пошёл в ванную. Блядский Ран. Если он хотел прогнать младшего, то начинал в красках описывать, как он отсасывал и кому. Риндо не понимал, как Ран вообще мог испытывать удовольствие рядом с мужчиной, учитывая, что его воротило от любого прикосновения. Под горячими струями воды его тело расслабилось, а раны с новой силой заныли. После душа парень открыл аптечку, что нарочно лежала на полке рядом с раковиной, и обработал всё, до чего мог дотянуться. Даже внутрь залез пальцами, морщась от боли. Он видел, как Ран не раз проделывал это с собой, ещё в детстве, и от этих воспоминаний ему было тошно. Потом почистил зубы одноразовой щёткой, вытер влажные волосы, надел на себя чистую, но совершенно точно чужую одежду, и вышел. Ран сразу же заперся в ванной на целый час. Сначала Риндо послушал, как работал душ, и мог представить, как Ран с пустым взглядом стоит под ледяной водой. Иногда в детстве они мыслись вместе, и старший любил уходить глубоко в свои мысли в такие моменты. До тех пор, пока его тело не начинала бить дрожь. Риндо послушал, как Рана рвёт. Насчитал всего два раза, видимо, потому что ужинать стряпнёй их папаши он отказался. Потом послушал, как брат разбрасывает (роняет?) вещи в ванной одну за другой и материться. Это мог быть приступ или его пренебрежительное отношение к чужой собственности. Ещё послушал его свист, какой-то мрачный мотив, от которого мурашки червями ползли по коже. Когда старший вышел, то выглядел ещё бледнее. Он попытался расчесать волосы, но расчёска выпала у него из рук. Ран посмотрел на дрожащие пальцы и сжал их в кулаке, проверяя, остались ли в нём хоть какие-то силы. — Давай я, — предложил Риндо, не в силах видеть его таким беспомощным. Ран кинул на него взгляд, подобный ножу. Обдумал идею, потом молча опустился на стул, не возражая. Значит, можно. Риндо нашёл фен, подключил его к сети питания и начал аккуратно сушить длинные волосы брата. Затем поднял с пола расчёску и так же аккуратно расчесал прядь за прядью, избегая прикосновений к коже головы, шее и плечам. — Это что за хуйня? — Ран кивнул на подушку и одеяло на полу. — Я не буду спать с тобой, — отрезал Риндо. — Расчёсывать меня, значит, не боишься, а лечь в одну постель боишься? — Ты меня отпиздишь, если я случайно тебя коснусь во сне. А я, блять, ворочаюсь. — Ты же мой младший, — устало усмехнулся Ран, — больно бить не буду. Да и если бы захотел, то… видишь? Он показал дрожащие от переутомления руки. — Что я тебе сделаю с такими руками? — Час назад ты меня чуть не придушил этими вот руками. — Не задушил же. — Спасибо, блять. Ран прикрыл глаза со слабой улыбкой на лице. У Риндо ком в горле встал от его истощённого вида. Совсем недавно он ненавидел это состояние брата, а теперь был готов реветь, как малолетка, от страха, что такими темпами его старший откинет копыта гораздо быстрее, чем Риндо думает. — Может, не пойдёшь завтра к этой мозгоёбке? — Высплюсь и пройдёт. — А кошмары? — А что кошмары? — Если бы у него осталась энергия, он бы иронично пожал плечами. — Проснёшься от моих криков или от моих кулаков и успокоишь меня. Что-то типа: «Я тут, Ран, спи спокойно». И я усну снова. Риндо такая перспектива в очко не упёрлась, но альтернативы не было. В детстве Ран пугал его страшилками на ночь и смеялся над ним, но позволял спать под боком, пусть и пинал время от времени. Теперь, видимо, настала его очередь. — Что у тебя с левой стороной? — А что, не заметно? — Ран, я забелся. Ты можешь просто ответить на мой вопрос? Ты всё-таки мой чокнутый брат, и я за тебя переживаю. — Если заебался, то не задавай мне бесящих вопросов. — Из его голоса даже пропал обычный язвительный тон, осталась одна усталость. — Тело болит. Примерно везде, но слева больше всего. Я не вспомню, из-за чего именно. Может, кто-то меня ёбнул, а может, я сам себя ёбнул. — Я, — Риндо замялся, откладывая расчёску в сторону. Эти бесконечно долгие дни и такие же длинные ночи, этот ужас, застрявший где-то в глотке, эти страшные болезненные мысли, что брат бросил его, избавился, как всегда обещал, эта унизительная боль ниже пояса, выше пояса, везде, эти неприятные отвратительные вопросы, вскрывавшие правду и душу, эта семейная братская драка без победителя и проигравшего — всё это измотало нервы Риндо. Он давным-давно перестал тянуться к Рану за теплом, спокойствием, безопасностью, потому что Ран ничем таким не пах. Он был пропитан запахом назревающей бойни, хитрых наёбок, задевающих шуточек и прокисшего одиночества. Они было вместе, но это ощущалась так, словно старший брат всегда стоял к нему спиной, и Риндо мог или смотреть на неё в немой просьбе обернуться или прикрыть её, повернувшись спиной самому. Ран был рядом, но как будто не с ним. Риндо надеялся, что брат чувствовал, как Ран нужен ему, несмотря на те глупые грубые слова, что он кидал в Рана в порыве злости. На самом деле вместо этого Риндо хотелось сказать что-то другое, что-то мягкое, что-то приятное, что-то очень ранимое, за что брат всё равно бы ударил его, с улыбкой приказав выбросить эту хуйню из головы. Парень смотрел на худые плечи брата, на выпирающие позвонки его шеи, на его бледную кожу с темнеющими кляксами синяков. Внутри что-то скреблось и тихонько выло от его вида и от собственной опустошённости. Риндо тихо разрезал тишину: — Я могу обнять тебя? Я очень хочу тебя обнять. — Нет. Ран поднялся, дошёл до кровати и упал на свою сторону. — Ложись. — Приказал он и отвернулся к стене. Всего одно слово, а ранил сильнее, чем ударом по лицу. Риндо казалось, что он рассыпался, пока выключал свет, на ощупь полз к постели, оставляя на полу части себя, механически поднимал свою подушку и одеяло с пола, а затем развалился кучей битого стекла на своей стороне кровати. Внутри как будто сквозная рана появилась. «Это просто усталость», — попытался он убедить самого себя. — «Я ведь знал, что он откажет, так чего расстраиваться?» Младший почувствовал, как старший прислонился к его лопаткам своими — это был самый близкий контакт, который у него был с Раном. Можно ли было это считать своего рода поддержкой? Заменой объятиям, о которых Риндо просил? На секунду он замер, не зная, как реагировать на это прикосновение, потом отпустил напряжение, почувствовав себя невероятно маленьким, уставшим и напуганным. — Ран? Ран молчал, но Риндо знал, что его слушают. — Как думаешь, что будет дальше? Ран смотрел в стену перед собой. — Ничего хорошего. — Папаша выберется? — Конечно, ты же его знаешь, говно не тонет. — Снова попытается нас вернуть? Ран помолчал, раздумывая над ответом. — Не уверен. То, что он сказал мне дома, заставило меня задуматься. — Про то, что вы похожи? — По-твоему я действительно похож на него? — Да. — Ты режешь без ножа. — Ты и сам знаешь, что это правда. Иногда, глядя на вас двоих, я думал, что он наш настоящий отец. И дело не во внешности, а в том, как вы оба себя ведёте. — Значит, — спокойно заключил Ран, — я стану таким же психом. Не обижайся на меня, если я всё-таки тебя выебу в один день. Или ночь. — Давай не сегодня. Его голос правда звучит в твоей голове? — Каждый день. Разговаривает со мной, продолжает манипулировать, несёт всякую хуйню, вынуждает слушать его советы. — Даже когда ты на таблетках? Ран снова замолчал. — Может, сеансы мозгоебли не такая плохая идея? — Риндо, что тебя потянуло на ночные разговоры? Давай спать. Темнота почему-то придавала храбрости и позволяла им быть более откровенными, чем обычно, когда они стояли лицом к лицу. — Ран, я скучаю по тебе. — Соскучился по моим пиздюлям? — По тебе настоящему, каким ты был в детстве. Без тех внутренних шрамов, что оставил тебе папаша. — Я уже никогда не стану прежним, Риндо. — Ты не должен быть таким, как он. Ведь этого он и добивался, не так ли? Это ты хотел мне сказать? Он мечтал, чтобы мы всю жизнь жили по его правилам, даже если его не будет рядом. Но я хочу освободиться от этого и хочу, чтобы ты тоже освободился от его влияния. Я не хочу ненавидеть тебя за то, что он из тебя сделал. Ты мой брат, а не его сын. Давай изменимся, Ран, научимся жить без его заветов, станем самими собой, теми, кого он хотел извратить, переписать и слепить из этого своих детей по образу и подобию. Давай попробуем, Ран. Пожалуйста. — Замолчи. Ран отстранился. Риндо почувствовал острую боль от одиночества. Ему хотелось плакать, звать брата, умолять его, за что-нибудь извиниться, лишь бы не чувствовать себя оставленным. Но сил не было ни на что. На него накинули одеяло, а потом навалились всем телом. Риндо задержал дыхание. Ран. Обнимал. Его. — Молчи, Риндо. Никогда не говори мне «пожалуйста». Я не он, и не стану им, клянусь тебе жизнью. Я клянусь быть рядом с тобой, а пока я рядом, ты будешь собой и ты будешь в порядке. — А ты? — Едва слышно спросил Риндо. — Что будет с тобой? — Спокойной ночи, Рин-Рин. Ран не выспался. Ран чувствовал себя так, будто ему насрали на лицо. Ран хотел, чтобы прямо сейчас кто-нибудь вошёл в этот кабинет и расстрелял его и эту женщину перед ним.  — Меня тошнит от этих колёс, — наконец, он открыл рот, но чувствовал себя так, будто слова из него достают рыболовной леской с крючком на конце. Крючок со словами вспарывал его внутренности, и Хайтани даже мог ощутить призрачный вкус крови на языке.  — Спасибо, что поделился, Ран. Может быть, у тебя есть и другие побочные эффекты от приёмов лекарства? — Да, — задумчиво протянул Ран, глядя на свой кулак. — Когда меня накрывает, я ничего не чувствую, если бью кого-нибудь. Внутри пустота. Раньше появлялся адреналин, я чувствовал наслаждение, меня это радовало. А теперь — ничего.  Инуи кивнула, что-то записав в блокноте.  — Мы подберём для тебя подходящую фарму, но должна предупредить, что тебе придётся пить таблетки не менее полугода. За это время твои нейромедиаторы сбалансируются и начнут вырабатываться в нужном количестве.  Ран погано улыбнулся. Ему казалось, что женщина пыталась украсть у него последние остатки его личности.  — Сделаете из меня тупую послушную овцу, тётечка доктор? Он ненавидел Инуи за то, кем она была и за то, что делала с людьми. Калечила их разум, называя это лечением. Если Ран станет обычным терпилой, лохом или нормисом — кто тогда защитит Риндо? Но разве эта сука способна понять? — Ран, моя задача не сломать тебя, а дать тебе возможность жить, как здоровый человек. Без тошноты, без вспышек агрессии, без пустоты внутри. Ты станешь Раном, у которого здоровый сон, много энергии, много желания жить свою жизнь и заниматься тем, что нравится, а не калечить чужие тела, умы и судьбы.  — Какая красивая сказка.  — Тебе может быть трудно представить это сейчас, — сказала она спокойно, записывая что-то на бумаге. Это нервировало. — Но со временем ты сможешь увидеть образ, к которому хочешь прийти.  Ран протяжно хмыкнул.  — Зачем так распинаться? Кого бы Вы мне тут не нарисовали, это всё равно буду не Я.  Акане снова что-то записала.   — Что это Вы там пишете? Составляете портрет зверюшки, за которой присматриваете? Или исповедуетесь бумаге: «Дорогой дневник, мне не подобрать слов, чтобы описать боль и унижение, которое я испытала». — А ты ведёшь дневники, Ран? — Чуть улыбнулась Инуи.  — Я что, похож на ванильную пизду, которая записывает в тетрадочку, от какого мальчика она потекла? Доктор посмотрела на него, сохранив бесстрастное лицо. Ран разочарованно погладил косичку, ему хотелось вывести её из себя так же, как она своим присутствием выводила его.  — Я бы порекомендовала тебе вести дневник эмоций. В него ты можешь выписывать всё, что чувствуешь, о чём думаешь, что тебя беспокоит.  — Нет уж, делать мне, что ли, нехуй, чтобы мысли свои записывать?  — Зря ты так. Это очень терапевтичная практика, она бы помогла тебе узнать самого себя.  — Я и так себя знаю, в зеркало всё-таки смотрюсь каждый день. Видите, какой я красавчик? Женщина вежливо улыбнулась.  — Ты нравишься самому себе, Ран? — Я всем нравлюсь, даже если не нравлюсь. Как вы, мозгоправы, это называете? Проекция тени? То, что люди отказываются признавать в себе, они видят во мне. Я всего лишь зеркало, в которое они плюют или которое обожают. Но меня настоящего они не видят. Акане снова сделала пометку в своём блокноте, щёлкнув ручкой.  Парень подумал о том, что сломать её пальцы будет слишком легко, всё равно что отобрать у маленького Риндо конфетку. Женщина была такой же маленькой и светленькой, как его братишка. Её пушистые длинные реснички, её широкие зелёные глазки, её розовые пухлые губки и мягкие щёчки наверняка соблазнили не один член, только, вот незадача, на Рана они совершенно не действовали. Будь Инуи мужчиной, то Хайтани бы не сдержался — такая-то мордашка! Ну, просто сучка золотистого ретривера, да ещё и фамилия такая собачья. Интересно, был ли в этом выводке кабель? Ран бы не отказался завести себе такого. — А какой он, настоящий Хайтани Ран? — Доктор Инуи, такие интимные вопросы неприлично задавать маленьким мальчикам.  — Ничего неприличного, это моя работа. Мы здесь для того, чтобы я узнала тебя лучше и помогла тебе увидеть то, что ты, вероятно, точно так же отказываешься признавать в самом себе.  — Например, что? Его глаза опасно сузились, разглядывая в женщине гадюку, желающую отравить Рана своим ядом под названием «ментальное здоровье». — Что такое «настоящий ты»? Чем это определяется? Твоим травматичным прошлым, в котором ты учился приспосабливаться к жестокости вокруг? Людьми, которые ломали тебя и переделывали так, как им хотелось? Чужими навязанными желаниями, долгом, ответственностью? Вот оно.  — Началось, — ощетинился парень. — Я знаю, что это такое. Ваша любимая техника мозгоёбки: поставь под сомнение убеждение, чтобы жертва потеряла уверенность.  Инуи внимательно на него посмотрела, снова потянулась к блокноту… — Прекрати. Иначе я не отвечаю за последствия, доктор.  Его ледяной тон не испугал женщину, она лишь снова взглянула на напряжённого Рана и отложила ручку и тетрадь в сторону. — Если тебе так будет спокойнее, я не буду вести записи. Они нужны мне, чтобы я могла фиксировать некоторые моменты и корректировать нашу работу в дальнейшем.  — Мне похуй. Ты не будешь писать или мы перестаём беседовать.  — Я тебя услышала, Ран, — мягко улыбнулась она. — Спасибо, что ты поделился со мной своей эмоцией. Хочу тебя поправить и напомнить, что ты здесь не в качестве жертвы, а в качестве пациента. Я не буду насильно стирать твою личность — мне это абсолютно не выгодно. Я вижу, что ты ценишь честность, поэтому скажу прямо: я действительно обладаю набором методик и навыков, с помощью которых я могу переписать твой прошлый опыт и вылепить из тебя совершенно другого человека. И вместе с этим хочу подчеркнуть, что определять, каким человеком ты станешь, должна не я, а ты сам. Поэтому я призываю тебя быть максимально честным со мной, чтобы я помогла тебе стать тем, кем ты хочешь.  — Меня всё устраивает.  — Хорошо. Могу я узнать, какую цель ты преследуешь, являясь тем, кто ты есть сейчас? Ран усмехнулся. Как ловко эта женщина скреблась к нему в голову, словно нечисть — стоит только разрешить войти, и она тут же накинется и сожрёт с потрохами. Но он уже оступился, когда заговорил с ней, пути назад не было.  — Я защищаю Риндо.  — Твой младший брат, да? Кажется, ты его очень любишь.  — Никто из нас не умеет любить. Но он всё, что у меня есть. И за него я готов драться насмерть, док-тор.  — Расскажешь о ваших отношениях подробнее? Если не любовь, то какое чувство ты испытываешь к нему? Почему ты считаешь, что обязан защищать его? И почему думаешь, что он не способен защитить самого себя?  Вопросы, словно таран, долбились в его голову. Парень лениво накрутил косичку на палец, стараясь выглядеть обманчиво спокойным. Но вряд ли такой трюк пройдёт с этой сукой-мозгоправом.  — Нет.  Она кивнула, будто бы и рассчитывала на такой ответ.  — Тогда, может, обсудим твоё прошлое? Что тебя побудило начать избивать сверстников? Зачем ты напал на тех мальчишек, которых ты сделал инвалидами? — Нет. Ран продолжил играть с кончиком волос, задевая ногтем резинку.  — Или ты хочешь поделиться со мной своими чувствами по поводу нового уголовного дела? Чувствами, которые ты, например, испытываешь к Такемичи? Ран посмотрел на неё, внутренне содрогаясь, что она увидела то, что сам он видеть не хотел. Только Риндо понимал, западал ли Ран на кого-то. А эта тварь нихуя не знала его, но всё равно догадалась. Сука. — Нет.  — У нас ещё осталось время. Акане посмотрела на часы. Ран тоже. Прошло пятнадцать минут. Всего-то?! Ему уже казалось, что она пытает его вечность.  — Я готова послушать твои предложения.  Рану совсем не хотелось говорить с ней. Но он пообещал Ханагаки, взамен на жизнь и свободу брата. Что ж, была в их договорённости одна уловка, которую парень сразу же заметил. Он обязался говорить, но у них не было договорённости, о чём конкретно они с мозгоправом будут разговаривать.  — Я ненавижу утро, — признался он. — От колёс этих в сон постоянно клонит. И голова мутная, соображать тяжело, а звуки громкие бесят. Особенно бесит Риндо, когда включает свою долбанную музыку. Риндо так-то вообще ахуел.  Ран закинул ногу на ногу.  — Я недавно чуть ли не впервые в жизни завтрак приготовил, старался, все свои братские чувства в него выдавил, а он мне: «Это выглядит отвратительно. Я эту хуйню жрать не буду».  — И что ты сделал? — Поинтересовалась Инуи, будто ей и правда было интересно.  — Отпиздил его, конечно. Дети, — с притворным вздохом произнёс Ран, — так тяжело с ними бывает. Мой так вообще в бунтарском периоде сейчас, постоянно мне мозги ебёт.  — И часто вы дерётесь? Ран не ответил, переключаясь на другую тему, ему показалось, что он взболтнул лишнего: — Риндо думает, я не знаю, что он завёл себе подружку, которая кормит его своей стряпнёй. Конечно, я позволяю ему баловаться время от времени — он же ещё ребенок. Но как только они переступят черту, я напомню этой шлюхе её место, чтобы она даже не думала влезать в его жизнь.  — Как ты думаешь, почему ты так контролируешь жизнь брата? это ревность? переживания? братский комплекс? Ничего из этого она не произнесла, но наверняка подумала. Может, даже записала бы в своём ублюдочном блокноте, если бы Хайтани не запретил ей.  — Я защищаю Риндо, — повторил Ран, будто бы этим всё сказано. — А с ней он только потому, что пожрать любит. В детстве он постоянно мне жаловался, что голоден. Наверное, поэтому он так и не смог вырасти. Для него я даже лепил онигири, а этот неблагодарный сучёныш нос воротил, невкусно ему, видите ли. Ну, хоть перестал мне жаловаться с появлением этой его кухарки.  — Мой жених владеет своей сетью ресторанов, — внезапно поделилась доктор. Ран чуть приподнял бровь — какая ему, блять, разница? — И готовит он просто пальчики оближешь. Тайджу мог бы дать тебе пару своих рецептов и накормить вас обоих в одном из своих заведений.  Хайтани прищурил глаза и бросил взгляд на женщину. Вот ведь блядь, пыталась сблизиться с ним, несмотря на нарушение врачебной этики. Хотела установить контакт.  — А взамен? — М, — Инуи понимающе склонила голову. — Ты же не поверишь мне, если я скажу, что предлагаю тебе это просто так, без каких-нибудь условий, верно? — Нет, конечно, — улыбнулся Ран. — Я не верю никому. И уж тем более, Вам, док-тор.  Она задумалась, выбирая, какую ставку сделать. Парня это даже слегка позабавило, ведь он не собирался соглашаться. Ни за что.  — Я бы хотела провести беседу с Риндо. — Риндо? Хм, Риндо. Причём тут мой глупый маленький братик? Если Вы хотите говорить с ним, то спрашивайте его, а не меня.  — Конечно, решать будет сам Риндо, хочет он этого или нет. Я лишь хочу получить твоё разрешение, Ран.  Снова. Считала его отношения с братом лишь по паре обронённых фраз. Эта женщина куда опаснее, чем кажется. Ран должен быть гораздо внимательнее с тем, что он говорит ей.  Нельзя сюда Риндо. Он дурак, ему мозгоправ развяжет язык за несколько минут. Выболтает ей всё, как миленький, все их секреты, все их планы, все их проблемы. И тогда у неё на руках будет оружие против Рана.  Какая же коварная змея.  Хайтани сделал вид, что задумался.  — Хорошая попытка, но нет. Я здесь не для того, чтобы заводить с Вами дружбу, док-тор. Мы встречаемся, пока я на таблетосах, но это временно. После того, как я брошу, мы не никогда больше не увидимся.  Психиатр ласково улыбнулась ему. — Ран, суд, скорее всего, вынесет решение о продолжении приёма препаратов и наших встреч, учитывая отсутствие прогресса. Если мы будем общаться с тобой, то было бы неплохо установить контакт, ты так не думаешь? — Меня и так всё устраивает.  Он бросил взгляд на едва ползущую минутную стрелку. Шевелись, сука! Сколько может длиться этот сумасшедший час? — Как ты считаешь, ты выстраиваешь коммуникацию подобным образом со всеми? Твоё недоверие к окружающим заставляет тебя отстраняться от близких связей? Из-за твоего убеждения, что люди вокруг желают тебе зла, ты считаешь мир небезопасным? Вопросы-вопросы-вопросы, ёбаные вопросы, один за другим, напоминающие гвозди в крышке гроба. Заебись.  — Хватит пытаться вскрыть меня словно консерву с тунцом.  — Ран, ответы нужны не мне.  — Мне они тоже без надобности, — фыркнул Хайтани.  — Ты не ощущаешь одиночества от такой стратегии?  — У меня есть Риндо.  — Я вижу, что твой брат очень важен для тебя. Но если бы Риндо не существовало… — Меня бы тоже не существовало, — оборвал её Ран.  Инуи помолчала, разглядывая его. — А если наоборот? Существовал бы Риндо без тебя, как ты считаешь? — Навряд ли. Мы ведь братья Хайтани, мы — одно целое, я бы сказал, что наши инициалы, Х.Р. — это имя нарицательное или собирательный образ, где нет границ между ним и мной.  — То есть ты считаешь, что твой брат — это часть тебя?  — В каком-то смысле так и есть. — Ты можешь дать оценку этой части?  — Очевидно, что при рождении природа наградила меня единственным несовершенством — моим младшим братишкой. Но будь он хоть на каплю похож на меня, я бы его убил.  — Почему?  — Рассказать Вам маленький секрет? — Он понизил голос, глядя на доктора с гнилой улыбкой. Получив кивок женщины, он продолжил: — Я бы не смог ужиться с самим собой по той причине, что такие люди, как я, никогда не позволяют другим распоряжаться своей жизнью и не спят спокойно, если рядом дышит человек, которому нельзя доверять. Нет ничего страшнее и печальнее, если в семье рождаются сразу два гения, они обречены воевать друг с другом до конца жизни. Так что я родился удачливым, а Риндо просто повезло родиться.  — Я правильно понимаю, что ты считаешь ваши отношения сбалансированными?  — Я и Риндо — ёбанный Инь-Ян? Пусть будет так, если Вас это заводит. — Ран хмыкнул. — Док-тор, заканчивайте уже ебать меня своими вопросами. Хоть бы смазали для приличия, а то я чувствую, что ментальное очко Вы мне уже порвали.  Женщина замолчала, к её чести, она умела сидеть с лицом лица, игнорируя едкие выпады Хайтани и продолжая гнуть свою линию. Ран в душе не ебал, на каких таблетках она сидит. Явно получше тех, что прописала ему, стерва.  — Прости, Ран. Наверное, я и правда переборщила сегодня с вопросами. Может, я могу тебе помочь подготовиться к терапии в следующий раз? Например, мы можем пообщаться с тобой вначале на отвлечённые темы, обсудить то, что тебе интересно, провести сонастройку с пространством.  Голос у неё ещё более мерзкий, чем у Ханагаки. Ахуенно вежливый, ахуенно правильный, ахуенно взрослый и уважительный, как будто она общается одновременно с членом королевской семьи и больной злобной псиной, которую опасно провоцировать. Примерно так Ран и ощущал себя в обществе: он являлся и непонятным гением, не признающим рамок своему безумию, и юродивым среди юродивых, потому что считал богом самого себя.  — Я не люблю прелюдии, я привык сразу жёстко, но быстро.  — Я придерживаюсь другой тактики на своих сеансах. Поделишься со мной своим дискомфортом? Что бы ты хотел поменять, убрать или добавить? Если так тебе будет комфортнее, мы можем пригласить Такемичи, он с радостью тебя поддержит.  У Рана лицо перекосилось. Вот ещё, ему хватает унижения сидеть тут и общаться с этой язычницей. Если тут будет сидеть Ханагаки с его жалобными глазами, то Хайтани кинется в окно.  — Меня не устраивает всё: эти вопросы, эти разговоры, эти встречи, этот кабинет, Вы.  — Я поняла тебя. Это правда, что терапия вначале очень неприятная, довериться чужому человеку сложно, а вынужденное взаимодействие только усугубляет ситуацию. Я тебе не враг и хочу договориться с тобой на твоих условиях. Мы можем определить круг безопасных тем, в рамках которых будем общаться с тобой в первое время. Они не обязательно должны касаться тебя, твоего брата или вашего прошлого. — Самые безопасные темы как раз-таки наиболее опасны, — усмехнулся Ран, облизывая щиплющие губы.  — Почему ты так считаешь? — Потому что так жертва теряет бдительность.  — Твоя «жертва» очень режет слух. Ты не хотел бы сменить свою роль? Попробовать что-нибудь ещё помимо жертвы, агрессора, спасателя?  Ран иронично приподнял бровь.  — Спасатель? Это я-то?  — Конечно, разве ты не спасаешь Риндо своей опекой? Хайтани задумчиво покрутил косичку между пальцев, не с чем не соглашаясь, но и ничего не отрицая.  — И в кого же Вы мне предлагаете поиграть в таком случае? Вместо ответа она внезапно спросила: — Ты любишь учиться, Ран? — Ненавижу школу.  — А я и не про школу, — загадочно усмехнулась Инуи. — Как насчёт того, чтобы научиться у меня?  — Морочить людям головы? — Это ты явно и без меня умеешь. Я же говорю про навык, с помощью которого можно изучать и понимать людей на глубинном уровне. По большей части, мы избегаем настоящей близости, надевая на себя определённые маски, предполагающие определённые схемы поведения. Их легко можно угадать по речи. Часто ты вслушиваешься в слова собеседника? Нет? Прислушайся как-нибудь, в разговоре всегда проскальзывают истинные ценности человека, его мышление, его отношение к себе и другим. Незнакомец перестает быть опасным для тебя, потому что ты понимаешь его после парочки таких диалогов, как у нас с тобой.        Эти навыки помогут тебе анализировать себя, свои привычки, свои стратегии и то, как они влияют на твои выборы, твои результаты и твою жизнь, а при желании ты сможешь их скорректировать. Саморегуляция, рефлексия, анализ и осознанность помогут развить твою префронтальную кору головного мозга, а значит ты сможешь лучше контролировать себя, свои эмоции и импульсивные поступки.       Ты можешь тренироваться в группе со своими ровесниками, я провожу совместные сеансы для достижения результатов с помощью групповой динамики. Там будут такие же ребята, как ты. А можешь наблюдать за своим братом и вашим взаимодействием, как оно меняется сейчас или менялось в прошлом.  — И нахуй мне это нужно? — Не знаю. Я использую это в работе, а для чего и с кем будешь использовать ты — решишь сам. Моя задача заключается в том, чтобы выдать тебе инструменты и научить тебя ими пользоваться в своих целях. Ну так что? Сыграем в психотерапию?  Ран напряжённо покачал ногой в воздухе, взвешивая За и Против. Он яростно сопротивлялся мысли о том, чтобы как-либо сотрудничать с Инуи. Хайтани не мог позволить её голосу просочиться в свою голову, как однажды позволил отчиму. Но одновременно с этим у него была и другая, ещё более отчаянная мысль о том, что доктор и её варварские методы можно использовать в борьбе против невидимого влияния его папаши. его фантомных рук на шее. его ублюдского тихого смеха возле уха.  Где грань между Раном и его духовным родителем? Насколько они действительно были похожи, а насколько различны? Мог ли Ран избавиться от него, оставшись самим собой? И что от него останется после этой лоботомии? Калека, незнакомец или окровавленный изуродованный труп маленького Ран-Рана? — После такого трипа Вы будете обязаны выдать мне диплом Магистра мозгоебли.  Майки небрежно завязал пояс кимоно для спарринга. Дед бы дал ему затрещину за халатный вид, открытую грудь и опоздание. Баджи всё это проигнорировал, глядя только на свое отражение и отрабатывая удары ногами.  — Ну и видок у тебя, — хмыкнул он вместо приветствия.  — Въеби мне сегодня, как следует.  Клыкастая улыбка превратилась в оскал хищника, а глаза стали похожи на полумесяцы. Баджи заржал над ним по какой-то своей причине. Майки было похуй.  — Что такое? Твой Ханагаки бросил тебя?  Но волосы послушно начал собирать резинкой. Если Майки просит его о серьёзности — он ему отсыпет пиздюлей, не сдерживаясь.  — Просто я очень зол.  Сано, как ни крути, на обозлённого чорта не был похож вообще никак. Но Кейске умел смотреть глубже остальных, особенно, если дело касалось Майки. С этим долбаёбом они делили одну извилину на двоих с самого детства. Пока не появился этот Хуилагаки.  Так что он прекрасно знал, когда Майки грустит, когда он в гневе, когда серьёзен, когда влюблен во что-то и когда ему скучно. Они отдалились друг от друга с появлением Ханагаки, а затем Казуторы и Чифую. Но Баджи всегда считал Сано своим близким первым корешем и думал, что Майки отвечает ему взаимностью. Чаще всего это выражалась в их пинках и ударах кулаков по ебалу. Такие уж у них отношения.  Баджи повернулся спиной к зеркалу и лицом к растрёпанному Манджиро. Да вы только посмотрите в эти кошачьи узкие глаза! У кого-то знатно пригорел пукан!  — Мне даже не надо угадывать, чтобы понять, кто довёл тебя до ручки.  Они поклонились, отдавая дань уважения традиции и их общему мастеру Мансаку. А затем, зеркаля движения друг друга, кинулись вперёд. Майки начал со своего любимого удара ногой. Кейске повторил его. Их щиколотки поцеловались, обжигая болью. Бля, Баджи несколько лет тренировал этот приём, но Сано все ещё был лучше.  Казутора был прав, и ему давно пора начать усиливать свои сильные стороны, а не пытаться компенсировать слабину. Но как же, сука, не хочется уступать Майки!  Подвинь задницу, командир! Баджи ничуть не слабее!  Они обменялись ещё парочкой разогревающих ударов. И с каждым из них Манджиро всё больше и больше выпускал наружу свою звериную безжалостную натуру. Будь это кто-то другой, он бы сдерживался до самого конца. Но рядом с Баджи мужчина мог сходить с ума, зная, что Кейске точно такой же ёбнутый.  Они летали по всему залу, снятому только для них двоих, широко улыбаясь и забыв обо всём остальном. Тело жгло от ударов, но никто из них не надевал защиту, считая это излишним. Они всю жизнь избивали друг друга, что, по мнению Кейске, было доказательством их крепкой мужской дружбы.  Мужчины дрались не ради техники, боевого искусства или победы, а ради самой драки, ради адреналина в крови, ради духа соперничества, который жил в них с первого занятия в додзё.  Майки разошёлся и буквально оттанцовывал все движения. Кейске очень любил его за эту красоту и врождённую грацию, нельзя было не восхищаться настоящим гением. В семье Сано Шиничиро был рождён, чтобы собирать железо, а Манджиро, чтобы зависать в воздухе перед ударом в лицо соперника.  Кейске отклонился назад, но Майки, как обычно, переобулся прямо в воздухе и ударил его второй ногой. Мужчина свалился на пол, но чувствовал при этом сумасшедшую радость. Манджиро всё тот же, не важно, сколько пройдёт времени. И даже зная все его движения наизусть, победить Непобедимого — миссия не из простых. Но и Баджи не пальцем деланный. — Ты опять засмотрелся на меня, — Майки убрал прилипшую от пота чёлку и перенёс вес с одной ноги на другую.  — Я пытаюсь понять, как ты это делаешь.  — Ты всё равно не поймёшь, для меня это так же естественно, как дышать.  Кейске сгруппировался и поднялся рывком.  — Когда ты так безразлично говоришь о своём таланте, мне так и хочется отпиздить твою ахуевшую задницу.  — Я весь твой. За этим я и позвал тебя сегодня.  Они сцепились друг с другом ещё раз, ещё и ещё. Баджи опрокинул Сано, поймал в захват, начал теснить, что только сильнее раззадорило Майки. В конце они просто повалили друг друга на маты и начали драться не как мастера тхэквондо, а как уличная гопота.  Несколько минут изнуряющего и жёсткого спарринга заставили их валиться с ног от усталости, слабости и боли.  Лёжа на спине рядом с Майки, тяжело дыша и разглядывая потолок, Кейске сказал: — Мне всё же интересно, что такого сделал Ханагаки, что ты так завёлся.  — С каких пор ты интересуешься моими отношениями с Такемучи? — С тех самых, как у тебя начал пропадать аппетит, сон и настроение, если твой любимчик ссорился с тобой. Я, в отличие от этого придурка, знаю, как тебе важно подраться, но почему-то его избивать ты просто не можешь или не хочешь.  — У меня рука не поднимается на Такемучи, — подавленно согласился Майки.  Такемичи бы с ними не согласился, припоминая все свои болячки, оставленные Манджиро. Но Сано и Баджи понимали, что эти ласковые пинки совершенно далеки от настоящих пинков Майки. — Ну и правильно, нехуй с таким додиком махаться, разве с ним получится нормальная драка? Одна хуета. Но меня бесит, что удары, которые принадлежат ему, достаются мне. Я, блять, чувствую себя шлюхой, к которой ты прибегаешь потрахаться, потому что не можешь потрахаться с ним.  — Не принимай желаемое за действительное.  — Ты рядом со своим Ханагаки превращаешься в тряпочку. Смотреть тошно. Майки, ты же не был таким раньше, тебе не нравились слабаки и тебя бесили плаксы. А потом появился этот чмошник, и у вас началась любовь-морковь. Что за хуйня?  — Кто бы говорил, Баджи, не ты ли на четвереньках ползал перед Сенджу, называя её хозяйкой? Майки посмотрел на Кейске. Кейске посмотрел на Майки.  Брови у Баджи грозно сдвинулись к переносице. Глаза у Сано озорно заблестели.  — Сенджу, вот сучка, разболтала-таки! Кто ещё знает?!  — Такемучи, — улыбнулся Майки и начал загибать пальцы. — А ещё Кенчик, Пачин, Мицуя и Харучиё.  — Блять! Майки, ты ссаная сплетница, всем растрепал!  Майки злорадно заржал и откатился подальше, избегая поцелуя с кулаком Кейске.   — Чем тебе не нравится Такемучи? Баджи, ты и сам видел, насколько он силён.  — Не спорю, есть в нём что-то от мужчины. Но меня больше не устраивает то, каким слабым становишься Ты рядом с ним. Сам на себя не похож. Так и хочется по лицу въебать, чтобы ты очнулся.  — Ха-ха, — грустно посмеялся Манджиро, — ты ведь не видел меня до того, как я очнулся. А он видел и не испугался, несмотря на то, каким слабым был. Такемучи сказал довериться ему, и я доверился, хотя понимал, что никаких шансов у него нет. Я так устал в той жизни, что сам не понял, какую ошибку совершаю. Он совершил её за меня, за нас обоих, чтобы потом всё исправить, только воспоминания исправить уже нельзя. Я больше не имею права бить его.  — Бро, это называется гейская, ёбанный в её рот, любовь. Думаешь, я тупой, как Па-чин? Я, может, и не силён в математике, японском, истории… — А ещё в естественных науках, искусстве и геополитике, ты каким чудом школу закончил? Мацуно и Казутора тебя вытянули на своих горбах? Ты хоть писать научился или твой почерк до сих пор такой отвратительный, будто у тебя сломаны обе руки? — Заткнись. Я не самый умный, но, что главное, я не слепой. И я с детства видел, как ты лип к Ханагаки: то за ручку возьмёшь, то на шею повесишься, то за щёки защипаешь. Ни с Харучиё, ни со мной, ни даже с Эммой или Сенджу ты себя так не вёл.  — Такемучи был миленьким в детстве, — совсем тоскливо вздохнул Майки, вспоминая маленького Такемучи.  — Вот, об этом я и говорю, — Кейске ткнул пальцем в его кислую мину, — посмотри на себя. Знаешь, кого ты мне напоминаешь? Типичную героиню из сёдзё манги, которую так обожает Чифую. Где мой Майки? Куда ты его дел? Достать моего братана обратно, я не хочу больше видеть это влюблённое ебало.  Баджи задёргал его за плечо. — Почему другим можно любить, а мне нельзя? Ты несправедлив, Баджи.  — Потому что это ты.  — Отъебись, — отмахнулся от него Майки.  — Когда вы расстанетесь? — Никогда, Такемучи мой человек на всю жизнь. — А чего тогда ведёшь себя так, будто тебе его бывшая написала?  — Мне невыносимо от мысли, что я не могу его защитить. Что бы я не делал, выходит какая-то хуебень. И я не знаю, как это исправить. А когда пытаюсь, он или злится, или плачет, или терпит. В общем, мне кажется, что я не умею делать людей вокруг счастливыми.        Я мечтаю о том, чтобы ему было хорошо со мной, так хорошо, чтобы у него даже мыслей других не было. Но в реальности всё сложнее, нельзя насильно заставить человека думать о себе. Точнее, есть один способ, но Такемучи точно не понравится, если я начну прыгать в прошлое. Скорее, это разобьёт ему сердце, а значит и моё тоже.  Кейске, как обычно, пропустил мимо ушей то, в чём не разбирался. Как, например, в прыжках во времени или в любовной лихорадке к Хуилогаки. Бла-бла-бла, это просто безумный влюблённый трёп Майки.   — Какой же ты ванильный. Я не хочу это слушать.  — Ты сам спросил!  — Я думал, у вас что-то интересное происходит, — Баджи, сам того не замечая, начал перечислять все сюжетные клише, которые видел в любовных дорамах, — типа он вернулся к своей тёлке, потому что ты его заебал, или ты всё-таки изнасиловал его, или ты узнал, что он изменяет тебе с другим пидором. В общем, я ожидал какой-то поворотный поворот в этой мелодраме или душераздирающую правду, что он тебя не любит и живёт с тобой по каким-то своим корыстным мотивам, а ты всё это время обманывался его приторной улыбочкой и фальшивой заботой. А оказалось: «Ему со мной плохо, и мне так плохо от того, что ему плохо». Ха, тьфу.  Баджи плюнул на него.  — Я в душ, сил больше нет терпеть тебя. Блять, только время зря потратил. Большое тебе спасибо, мудила. Майки вытер щёку плечом и поднялся следом за Кейске.  — Поменьше смотри «Большого Лебовски», мудила.  Баджи показал ему фак и метнулся в раздевалку, опасаясь отхватить за плевок пинок по заднице. Ему в голову прилетела потная куртка Манджиро, которую мужчина сразу же швырнул на пол. Сано догнал его одним длинным прыжком и схватил за хвост.  — Говнюк мелкий! — Зашипел Кейске, запрокидывая голову назад.  Майки наклонил его к себе, мстительно плюнул ему в глаз и злобно рассмеялся. — А нехуй из себя строить дорамного эксперта по отношениям. Нормальные фильмы не пробовал смотреть? — У нас это решает камень-ножницы-бумага. Чифую выигрывает чаще всего, а в остальное время — Казутора.  — Иными словами, ты лох.  Баджи вырвался из ослабшей хватки Майки и вытер глаз ладонью, щурясь и моргая.  — Я хорош в другом.  — Не думаю. Вот, я умею гонять на байке с закрытыми глазами, Казутора ахуенно рисует, у Мацуно вообще золотые руки, а у тебя ни одного таланта.  — У кого нет таланта, так это у твоего задохлика.  — У Такемучи доброе сердце, — сразу нашёлся с ответом Майки.  Кейске закатил глаза, распустил волосы и пошёл раздеваться.   — Слышь, Баджи, — прилетело ему в спину, — как там, кстати, Казутора с Мацуно? — Ну, надо же, ты ещё о ком-то интересуешься, кроме Херогаки? Мужчина развязал пояс, сбросил с плеч куртку и аккуратно сложил её на скамейке. — А ты что, ревнуешь? Баджи, не веди себя так, будто я твоя первая любовь.  — Для этого тебе, как минимум, требуется пизда.  Майки глотнул воды, оценивающе разглядывая обнажённое тело Кейске. — То есть будь я тёлкой, ты бы меня трахнул? Баджи закинул полотенце на плечо и поплёлся в душ. Майки стянул с себя оставшуюся одежду, бросив её на пол, схватил своё полотенце и пошёл вслед за голой задницей Кейске.  — Будь ты тёлкой, ты бы сам полез ко мне в штаны. Ещё в средней школе просил бы меня показать тебе член. А потом туда-сюда, и мы уже не девственники. Я тебя знаю так хорошо, что легко могу представить, как ты занимаешься сексом под видом интересной игры.  — С чего ты взял, что я бы тебе дал?  — Потому что я красавчик? — Баджи посмотрел в зеркало в душевой и усмехнулся своему дерзкому отражению. — Все дают красавчикам, и Майки-чан не была бы исключением.  — Ты что-то напутал. Самый красивый мужчина — это я, — Майки оттолкнул его от зеркала. — Помнишь, как тебе в третьем классе средней школы пыталась признаться девочка, но расплакалась, потому что ты сделал страшную рожу? Тебя ещё Казутора стебал несколько дней после этого. А ещё ты так сильно хотел получить шоколад на четырнадцатое в том году, что над тобой сжалился Мацуно и подарил тебе свою шоколадку. А меня девчонки кормили с рук.  Баджи фыркнул и занял одну из кабинок, закинув полотенце на соседнюю. Он начал настраивать температуру воды.  — Майки, ты не забыл, что они кормили тебя, потому что ты вызвался быть дегустатором для их кулинарных шедевров? В итоге, признания в любви ты так и не получил, потому что они воспринимали тебя как своего питомца.  — Мне признавались пару раз, — безразлично бросил Майки, включая душ. — Но я отказывал, потому что у меня уже был мой человек. Будь я девчонкой, я бы и тебе отказал, потому что моя жизнь, мои чувства и моя девственность принадлежали бы Такемучи.  — О боги, ты можешь хотя бы пять минут не говорить о нём?  — Ты так и не ответил, что там с Казуторой и Мацуно.  Они повысили голоса, чтобы слышать друг друга сквозь шум воды.  — Чифую в порядке, ходит на курсы по голосу, хочет попробовать озвучить какого-нибудь персонажа в аниме. Продолжает читать мангу, коллекционирует мерч с тянками и включает нам вечером дорамы. Знаешь, сначала я думал, что всё это девчачья хуйня, но после парочки серий втянулся. Теперь мы все ждём третий сезон.        А вот Казутора хуёво. — Он заболел или тоже влюбился? — У него экзистенциальный кризис на пороге тридцатки. Знаешь, чем он начал заниматься по утрам? Йогой, нахуй. Я ахуел, когда увидел. Он угрожает нам с Чифую, что возьмёт отпуск и уедет в вип-асану. Понятия не имею, что это, наверное, какая-то секта. Я пытался его оттуда вытащить, но мои доводы для него хуйня ебаная, а Чифую, этот предатель, его поддерживает. В общем, мы теряем Казутору. Может, ты с ним побазаришь? — О чём? Хочешь, чтобы он тоже послушал про мои отношения с Такемучи? Я тебе напомню, что слать меня нахуй он научился ещё с нашей первой встречи.  — Про психолога, Майки.  — Я скину ему контакты в сообщении.  — Ты же знаешь Тору, если его не убедить, он хуй начнёт что-то делать.  — Я не могу убедить Казутору в том, что ему тоже необходим врач. Для него всегда авторитетом было твоё мнение. Ну и немножко Такемучи.  — Тц, не думал я, что мне придётся просить об этом Ханагаки.  — Ты можешь отъебаться от Казуторы и позволить ему совершать ошибки, — посоветовал Майки.  — Я уже позволил ему ошибиться, — напряжённо ответил Баджи. — Из-за этого он провёл в исправительной школе два года. Я не хочу наступать в одно и то же дерьмо дважды.  — Мы были детьми, — сказал Майки и сам понял, как неубедительно это прозвучало.  Ведь он и Такемучи не были детьми по-настоящему, но никто из них не заметил, что случилось с Ханемией. Текемучи сильно винил себя за это и постоянно пытался поддержать Казутору. Майки же не смог с ним сблизиться и в этой жизни, пусть давно простил за убийство брата и покушение на Баджи. Может быть, потому что чувствовал, что он такой же неуравновешенный, как сам Манджиро. Им обоим был нужен кто-то, кто сможет остановить их до того, как они спрыгнут с крыши или убьют кого-нибудь. У Майки это был Такемучи. А у Казуторы — Кейске.  На интуитивном уровне они понимали друг друга, но от этого понимания не рождалось желания стать ближе. Ханемия не трогал территорию Сано, а Сано не трогал территорию Ханемии. И этого было достаточно для их отношений.  Мужчины вымылись молча, так же молча вышли и без слов начали одеваться, собирая вещи.  Майки с недоумением и искренним любопытством наблюдал за тем, как Баджи чуть ли не на голое тело натягивает кожаный костюм. Чо, бля, происходит? Наконец, он не сдержался: — Ты чего вырядился, как консультант в секс-шопе? — Отъебись. Чифую сказал, что я ахуенно выгляжу.  Кейске якобы сексуальным жестом руки убрал влажные волосы со лба назад.   Майка разразился хохотом.  — И ты ему поверил?? Он же тебя наебал, лошара.  Баджи показал ему средний палец.  — Ты-то вообще носишь обноски который год. У тебя шмоток своих нет? Или всё отдал своему пидриле? Майки надел свою чёрную майку и накинул на плечи трикотажный бомбер. Мицуя сшил его для Манджиро на день рождения несколько лет назад, сделав на рукавах фирменную нашивку Токийской Свастики. Майки, естественно, влюбился в него сразу же.  — Я же не ты, чтобы постоянно рядиться и выёбываться тряпками. Главное, чтобы вещи были чистыми и удобными, а остальное хуета для таких, как ты, Баджи. Самоутверждайся и дальше за счёт ахуенно дорогих шмоток и бесполезных цацок, ничего умнее ты всё равно не придумаешь.  — Заебал уже сорить своими умными словечками.  Майки весело гыкнул, понимая, что вряд ли Баджи что-то понял из его слов. Что-то остаётся навечно, как его непроходимая тупость.  — Ты у нас теперь умником стал, да? Сын маминой подруги с нюансом. Ты как та самая идеальная черепашка-ниндзя Леонардо: пиздатый, умный, взрослый, сильный. Только голубой.  — Такемучи мой человек, я не вижу проблем с тем, что он мужчина. А тебя эта тема ебёт уже давно. Если ты хочешь мне что-то сказать, говори прямо, а не придумывай убогие сравнения с детскими мультиками.  Баджи фыркнул. Посмотрите на него, каким серьёзным стал, стоило только напомнить ему о его гейской любви.  — Я не гомофоб, мне похуй, кого ты ебёшь или кто ебёт тебя. Меня это вообще никаким раком не касается. Но, блять, Ханагаки? Почему из кучи народа вокруг ты выбрал его?  — Баджи, ты хотел быть на месте Такемучи или что?  — Твоя любовь ко мне осталась бы безответна.  — Нахуй ты мне сдался, — оборвал его влажные фантазии Майки. — Такемучи много сделал для меня и продолжает делать сейчас.   — По такой логике Доракен тоже мог бы стать твоим любовником.  Сано покачал головой, складывая форму в сумку. Он помолчал некоторое время, придумывая, как объяснить тупому Кейске суть его чувств к Такемучи.  — Ты когда-нибудь любил, Баджи?  — Конечно. Маму, Пекеj, своих друзей, байки, хорошие драки, где мы выбиваем друг другу зубы… Майки перебил его откровения: — Какой ты жалкий. У тебя даже первой любви не было? — Да, бля, была, я же не девственник, но её имени я сейчас не вспомню.  — Хуйня у тебя какая-то, а не любовь.  — Причем тут мои отношения? Хочешь прочитать мне нотации про глубокие чувства? Сам ведь увёл Ханагаки у этой, рыжей, как её там?  — Такемучи никогда не принадлежал Тачибане, — возразил Майки. — Он был моим человеком. Не знаю, как тебе это объяснить, мы с тобой по-разному чувствуем. Ты ищешь в тёлках ту самую, хуй знает какую. А мне нужен Такемучи, каким бы он ни был.  — Даже если против вас будут ваши семьи, друзья, весь мир? Майки улыбнулся, ведь примерно так оно и было в прошлом.  — Даже.  — Даже если это тебя убьёт? — Даже.  — Даже если он откажется от тебя?  Майки пожал плечами.  — Даже.  — Даже если он ничего не будет для тебя делать? — Даже. — Даже если он забудет тебя?  Майки прикрыл веки, только вообразив, что он перемещается в прошлое один, без Такемучи. И эти его светлые непонимающие глаза. Сердце заныло, но: — Даже. Я его выбрал, Баджи. И я бы не отказался от него, что бы ни произошло.  — Майки, ты либо дохуя романтичный, либо сумасшедший.  Манджиро усмехнулся, ведь тоже самое сказал ему Такемучи, когда он признался.  — Я был сумасшедшим, но мои чувства к Такемучи каждый день делают меня лучше.  Баджи цокнул и закатил глаза, затем махнул рукой, давая добро. — Хуй с тобой, встречайся с этим хуилой, если так запал на него. Но передай ему, что я его размажу по стенке, если он тебя не сбережёт.  Мужчина грозно показал ему кулак.  Майки это позабавило: Кейске, кажись, переживал за него, искренне думая, что его мнение волнует Майки. Наивный тапок.  — Даже если не сбережёт — похуй. Я и так жизнью обязан Такемучи, и ты, кстати, тоже.  — Чо, бля? Майки вздохнул.  — Постоянно забываю, что никто из вас не помнит.  Он подошёл к Кейске и внезапно крепко его обнял. Баджи прихуел от таких нежностей: обычно Майки так тянулся только к Ханагаки или (в далёком детстве) Шиничиро. Тискаться с остальными пацанами и, тем более, девчонками ему вовсе не хотелось.  Манджиро прижался лбом к груди Кейске.  — Я рад, что ты живой. Без тебя уже не так весело, Баджи. Спасибо, что направлял меня тогда. Я частенько слышал звук мотора твоего Сузуки — это успокаивало и казалось, что ты рядом. Ты, конечно, поступил по-дурацки, что вступил тогда в Вальхаллу, обманул меня, пытался играть в волка-одиночку и замочил себя. Твоё упрямство и твоя хуёвая логика стоили тебе жизни. Это был абсолютно тупой поступок, Баджи, и хотя я ценю твою верность Тосве и друзьям, но умирать было необязательно. Знаешь, как больно мне было в тот момент? Как сильно я скучал после? И Мацуно. И Казутора. Он взял всю вину на себя, ты бы видел, что с ним стало, он выглядел сломанным в день твоей смерти. Его ведь посадили на десять лет, и я ни разу его не навестил, потому что не смог.       Ты реально думал, что твой самовыпил что-то исправил? Посадить бы тебя за телек и показать От и До, чтобы ты понял, какой ты… Какой Я мудак.  Баджи потряс его за плечо.  — Майки? Чё ты несешь? Какая, нахуй, Вальхалла? Я не умер, я тут, прямо перед тобой, ало. Майки продолжил, окунаясь в воспоминания: — Хотя нам тогда было по пятнадцать, и мы все были незрелыми пиздюками: я, ты и Казутора. Думали, что дохуя много знаем, а по факту нихуя не понимали самих себя и друг друга. Нам нужно было поговорить после смерти ни-чана, обсудить это, постараться как-то понять. Но я не мог простить Казутору, а ты не мог его оставить. Мы отдалились друг от друга. Это ранило, и вместе с этим я не хотел заставлять тебя выбирать между мной и ним. Ты и так остался в Тосве против воли в тот раз. Спасибо тебе, что был рядом.  — А Казутора-то тут причем, нахуй мне вообще кого-то из вас выбирать? Какая, блять, смерть ни-чана? Шиничиро ведь жив, чокнутый. Приди уже в себя, Майки! У тебя опять галюны начались? Мне позвонить Ханагаки?  Майки умилился его заботливой панике. На Манджиро и раньше часто накатывали воспоминания, и он делился с кентами о том, чего никто из них не помнил. Их это пугало каждый раз: его искренняя грусть в голосе, его серьёзность и убеждённость в том, что всё это было, пусть и никогда здесь не случалось. Они терялись, даже ни-чан удивлённо смотрел на него и затягивался посильнее сигаретой в такие моменты. Только Такемучи понимал Майки. — Ты навсегда мой первый друг, Кейске. Ты часть моей драгоценной семьи. Просто помни это.  Сано похлопал Баджи по спине и отстранился.  — Я нихуя не понял. Это же не признание? Я, если что, не гей.  Майки улыбнулся ему какой-то выдавленной измученной улыбкой. Он напоминал человека, который был готов вот-вот расплакаться, но за каким-то хуем улыбался. Может, потому что не умел плакать.  — Вот видишь? Никто из вас не справился бы со мной, не будь Такемучи рядом.  Кейске не был врачом. И он не умел успокаивать людей, в отличие от Ханагаки. Так что он сделал то единственное, на что был способен — въебал Майки по роже, стирая его стрёмное выражение лица.  — Заебал уже пиздеть хуй пойми о чём.  Майки приложил руку к щеке и посмотрел на встревоженного Баджи, который потирал кулак. Кейске глядел на него и думал, всыпать ли ещё или уже подействовало. Из Манджиро вывалился нервный смешок, потом тихое хихикание, а затем искренний смех от души.  — Ты такой долбаёб, Кейске. Но, знаешь, я люблю тебя за это.  — Пошёл на хуй.