Под персональным надзором

День начался не с будильника — с голоса. — Подъём, Деку. Мидория вырвался из сна слишком резко, словно кто-то перерезал нити, связывавшие его с ночью. Он моргнул, пытаясь понять, где находится. Потолок не его. Комната не его. Пахнет озоном, легким электрическим жаром, который всегда окружал Бакуго, а не знакомым запахом дешёвого моющего средства из его квартиры. Справа — тихий шорох. Он медленно повернул голову. Бакуго уже был одет наполовину. Спортивные штаны. Босые ступни на полу. Майка перекинута через плечо. Волосы торчат в разные стороны — не после боя, а как у человека, который проснулся и не счёл нужным хоть как-то выглядеть аккуратно. На шее тонкая полоса утреннего света, по ней медленно скатывается капля воды. Она катится вниз, до ключицы, и в точке, где исчезает под кожей, вспыхивает маленькая искра — будто тело реагирует на каждый лишний миллиметр влаги само по себе. Мидория застыл. И смотрел. И не мог перестать. — Хватит пялиться, — сказал Бакуго, даже не обернувшись. — Вставай. У тебя сегодня день не легче вчерашнего. — К-к… какой? — голос был хриплый, как чужой. — Комиссия. Отчёт по браслету. Наш меморандум. Пара идиотов в костюмах, которые будут делать вид, что понимают, что происходит. Он повернулся — и в глазах не было ни следа страха. Только раздражение. Только напряжение, та самая тишина внутри хищника, который всё время держит палец на спуске, но не стреляет. — Подъём. Душ, еда, документы. Без самодеятельности. Ясно? — Я… да. Ясно, Каччан. Бакуго сделал один шаг и остановился рядом с кроватью. Мидория попытался подняться, но ладонь легла ему на плечо. Не сильно, но непоколебимо. — Медленно. Если встанешь резко — закружится голова. Ты и так на грани. Пальцы сжались чуть плотнее. Словно фиксируя, заземляя. Мидория сел. Опустил ноги. Доски под ступнями — холодные, но рядом стоял Бакуго, и от него шло настолько ощутимое тепло, что пол казался тёплым. Рука не уходила. Не тянула назад. Не держала насильно. Просто была. И это "просто" было чем-то третьим — не свободой и не клеткой. Душ смыл ночной пот, но не мысли. Вода стекала по его коже, но в голове всё ещё стояло ощущение вчерашнего удара о стену… и руки, сжимающей его бедро… и голоса Бакуго, слишком близкого. Он выключил воду. И в наступившей тишине услышал шум, который не давал покоя всю ночь — внутренний. «Где заканчивается контроль? Где начинается он? И где… начинаюсь я сам?» Он не знал ответа. И от этого становилось только труднее дышать. Кухня была странно светлой. Мирной. Если забыть, что рядом лежала распечатка логов браслета — сухая, строгая, чужая. Мидория ковырялся в остывшей каше, а браслет отражался в чайной ложке зелёным огоньком, будто следил за каждым его вдохом. — Ты её не съешь взглядом, — сказал Бакуго и придвинул тарелку ближе. — Ешь. — Я… не голоден. — Мне плевать. Ешь. Тон не требовал — устанавливал факт. Мидория сделал глоток, другой. Вкус казался далёким, как будто язык ещё не проснулся. Всё внутри было слишком тугим, тянущимся под рёбрами. Бакуго сел напротив. Некоторое время он просто смотрел. — Ты зажат сильнее, чем вчера. Что с тобой? Ответ застрял где-то в горле, будто там бетон. — Всё… нормально. — Деку, — сказал Бакуго ниже и медленнее, — не начинай. Мидория вдохнул, выдохнул — и почувствовал, как ком поднимается выше. — Я… не понимаю, что будет дальше. — В каком смысле? Мидория поднял глаза. Щёки горели. — Вчера… когда ты… — он сглотнул, — в тренажёрке… это было… надзор? Или… ты? Тишина опустилась мгновенно. Бакуго выдохнул, взгляд стал тяжелее. — И то, и другое. Я делал то, что должен. И то, что хотел. — Это… страшно. — Мидория отвёл взгляд. — Я не понимаю, когда ты действуешь по контракту… а когда… потому что… Он побледнел, потом вспыхнул. Браслет мигнул. Бакуго резко поднялся. Стул громко скрипнул. — Страшно? — его голос стал резче. — Страшно?! Он подошёл ближе. Так близко, что Мидория видел каждый изгиб мышц под чёрной тканью. — Тебе страшно со мной? — Н-нет… я боюсь… не тебя… — А кого? Мидория поднял взгляд. — Себя. Фраза ударила сильнее, чем крик. Бакуго замолчал на секунду. Потом сорвался. — Ты боишься себя, но лезешь в тренажёрку один! Ты боишься, что я уйду, но выстраиваешь границы так, будто мы всё ещё дети в академии! Он говорил громко — но не кричал. Его голос резал воздух, каждое слово падало тяжёлым ударом. — Они хотели тебя закрыть в изоляции, Деку. — Он ткнул пальцем в браслет. — Из-о-ля-ции. И единственный способ тебя спасти — эксперимент с куратором, который возьмёт на себя риск. Кто поднял руку первым? Мидория сглотнул. — П-потому что… ты всегда… — Потому что я никому не доверяю! — перебил Бакуго. — Ни комиссии. Ни их протоколам. Никому. Он наклонился ближе. — Кроме тебя, идиота, который всё время ломается ради всех подряд. Пальцы Бакуго обхватили край стола так сильно, что костяшки побелели. — И когда они сказали «изоляция»… я увидел, как ты там сломаешься. Потому что ты не умеешь жить один. Ты не умеешь жить в тишине. Ты либо двигаешься вперёд — либо ломается что-то внутри. Он подошёл вплотную. Схватил Мидорию за ворот. Поднял его со стула — не грубо, а так, как поднимают того, кто падает. И прижал к себе. — Поэтому я подписал. Я. Не ты. Не они. Я. И теперь ты спрашиваешь: где граница между надзором и мной?! Мидория вдохнул с болью. — Я просто… н-не понимаю… что ты чувствуешь… Каччан… Бакуго замолчал. Вздохнул. И что-то в нём треснуло — не наружу, а внутрь. — Я чувствую злость. Чувствую страх. Чувствую ревность. Когда они трогают твои отчёты, будто ты цифра. Когда кто-то предлагает тебя “перевести”. Когда ты смотришь на кого-то ещё, когда должен смотреть на меня. И да. Я хочу, чтобы ты был рядом. Здесь. Под моей рукой. Мидория дрогнул. — Я… не… говорил, что ты тюрьма… я просто… не умею так жить… — Как — так? Мидория выдохнул, будто воздух прорвал стену. — Так, когда каждый мой шаг… твой. Каждый мой вдох — под твоим взглядом. Любое решение — через тебя. Это много. Это… слишком. Но… но легче, когда ты рядом. Бакуго смотрел долго. — Легче. Но страшно. — Д-да… — И тебе нравится. Мидория закрыл глаза. — Я… да… — Скажи. Мидория сглотнул. — Мне нравится, когда ты… командуешь… Браслет вспыхнул зелёным. Бакуго тихо выдохнул, будто это слово попало прямо в грудь. Он взял Мидорию за затылок — мягко, но уверенно. Пальцы скользнули по волосам, задержались, направили взгляд. И Мидория, впервые не сопротивляясь, позволил направлять себя. — Меня это тоже успокаивает, — сказал Бакуго тихо. — Когда ты слушаешь. Когда смотришь на меня так. Когда перестаёшь быть героем из постера и становишься… собой. Дыхание Мидории сорвалось. — Я боюсь, что привыкаю… слишком… — Привыкай, — сказал Бакуго. — Лучше привыкнуть ко мне, чем к решёткам. Он поднял руку Мидории и посмотрел на браслет. — Видишь? Это не просто контроль. Это связка. Между нами. Он наклонился ближе, лбом к его лбу. — И если тебе от этого слишком… мы найдём способ. Но не сейчас. Мидория едва выдохнул: — Каччан… пожалуйста… не отпускай… — Не собирался. Вообще. И в этот момент расстояние между ними исчезло полностью. Он взял Мидорию за затылок — так уверенно, так медленно, как будто всё утро шёл к этому движению. Пальцы прошлись по мокрым от душа волосам, задержались у корней, чуть сжали — ровно настолько, чтобы тело Мидории отозвалось дрожью. Он не отступил. Он даже не подумал отступить. И это, кажется, окончательно сорвало внутри Бакуго последний тормоз. — Слушай, — сказал он тихо, почти горячо. — Если ты хочешь, чтобы я не отпускал — я не отпущу. Но сейчас это не про их протоколы. Это про нас. Понял? Мидория вдохнул, коротко, судорожно. — Да… Каччан… Бакуго развернул его к стене одним движением — не резким, но настолько уверенным, что у Мидории в коленях сразу пропал остаток опоры. Ладони легли на стену автоматически, будто он давно знал, что окажется в этой позиции. Бакуго встал за ним — близко, так близко, что жар его тела прожигал через одежду. Одну руку он положил на Мидориино бедро, вторую — на поясницу, слегка надавил сверху, заставляя его наклониться ровнее. — Дыши, — сказал он. — Я хочу это слышать. Воздух вышел из груди Мидории с тихим, рваным звуком. Бакуго наклонился, провёл носом вдоль его шеи — едва касаясь кожи, как огнём, и Мидория невольно выгнулся, прижимаясь бедрами назад. — Уже так? — прошептал Бакуго, и в его голосе появилась почти ласковая насмешка. — Я ещё даже не начал. Он провёл ладонью по животу Мидории — медленно, будто размечая его тело под своими пальцами. Потом ниже, под резинку штанов, пока пальцы не нашли горячее, напряжённое, давно выданное желание. Мидория дернулся так резко, будто его ударило током. — Тихо, — сказал Бакуго, сжимая его бёдро, фиксируя. — Не убегай. Ладонь скользнула по паху — через ткань, не торопясь. Бакуго чувствовал каждое дрожание, каждое мельчайшее движение. Мидория уже был твёрдым, но стоило Бакуго прижать пальцы сильнее, уверенно, медленно — как член напрягся ещё сильнее, выдавливая тепло прямо в ладонь. — Ты меня сводишь с ума, — выдохнул Бакуго. — Вечно такой отзывчивый… Он сжал основание через ткань — и Мидория чуть не согнулся пополам от резкого выдоха. — Кач… Каччан… — голос был почти сорван. — Говори нормально, — приказал он. — Не прячься. И стянул штаны одним резким, точным движением. Холодный воздух ударил по голой коже — и по горячему, пульсирующему члену, который сразу дернулся, блеснув уже влажной головкой. Бакуго выдохнул что-то грубое, низкое. — Возьми стену. Держись. Мидория прижался ладонями к стене сильнее. Плечи чуть дрожали. Бакуго провёл пальцем вдоль всей длины — от основания вверх, к самой чувствительной точке, где головка переливалась влажным блеском. Он медленно провёл вокруг неё, собирая капли, и Мидория тихо застонал — не стыдясь, не удерживаясь. — Так-то лучше, — сказал Бакуго. — Не заставляй меня вытягивать из тебя каждую реакцию. Я хочу их слышать. Он обхватил член ладонью полностью. Тяжёлый, горячий, едва удерживаемый дрожью. Начал двигать рукой медленно, с намерением, будто настраивал ритм дыхания Мидории под себя. Тот содрогался всем телом. — Н-не… — попытался он, упираясь в стену так, будто только она держала его от падения. — «Не кончать»? — Бакуго чуть ускорился, сжимая его там, где пульс бился ярче всего. — Смешно, Деку. Ты и секунду не выдержал бы, если бы я хотел тебя сломать. Он провёл большим пальцем по головке — ровно в тот момент, когда Мидория выдохнул слишком резко. — Кач… Каччан… пожалуйста… Бакуго остановился на секунду — ладонь всё ещё держала его, но не двигалась. Он наклонился к его уху. — Вот. Именно это. Никаких протоколов. Только ты и я. Он поднял Мидорию под бёдра. Голыми руками. Легко, будто тот весил меньше, чем есть. Мидория почти вскрикнул — не от боли, а от резкого ощущения, как тело оказалось в воздухе, прижатым к груди Бакуго. Член Мидории ударился в живот Бакуго, оставив мокрый след. Бакуго посмотрел вниз. Его глаза потемнели, дыхание стало глубже. — Ты пульсируешь весь. Так хочу, что сам держаться не можешь. Посмотри. Он чуть развернул его так, что Мидория увидел — себя, дрожащего; и Бакуго — твёрдого, намного толще, горячего, венистого, готового войти. Жар ударил в голову. — Д-да… — сорвалось у Мидории. — Сейчас войду, — сказал Бакуго, глухо. — И ты почувствуешь каждое моё движение. Каждую вену. Понял? Он прижал головку к входу. Разница температур — как ток. Растяжение — глубокое, медленное. Тело Мидории выгнулось, руки сжали плечи Бакуго до боли. — Дыши, — приказал он. — Вдох… так… выдох… Он входил постепенно. Терпеливо. Но глубоко. Мидория дрожал, почти плакал от смеси боли и сладости. — Ты… такой узкий… — выдохнул Бакуго, и голос сорвался на полутон. Он вошёл до половины. Мидория застонал — громко, оглушённо. Бакуго остановился. Дал телу принять его. Провёл рукой по его спине — впервые мягко. — Смотри на меня. Мидория поднял глаза — влажные, раскалённые, послушные. — Теперь сам, — сказал Бакуго. Он поднял его чуть выше — и Мидория сам опустился на пару сантиметров глубже. Голова откинулась назад, тело выгнулось дугой. — Вот так. Ещё сантиметр. Ещё. Болезненно-сладко. Тесно. Горячо. Когда Бакуго вошёл полностью — каждый миллиметр — Мидория застонал так громко, что Бакуго закрыл его рот поцелуем, чтобы звук не разнёсся по квартире. — Тихо, — прошептал он, губами к губам. — Я рядом. Держу. Не упадёшь. Он начал двигаться. Сначала медленно — глубокие, тягучие движения, будто размечающие глубину внутри Мидории. Каждый толчок заставлял его цепляться ногами сильнее, вжиматься в плечи, выгибаться. Потом быстрее — ритм стал жарким, плотным, упругим. Тела двигались как единое, удар за ударом, дыхание за дыханием. Мидория дрожал в его руках — не потому что не мог выдержать, а потому что хотел больше, глубже, сильнее. — Каччан… я… я… — голос ломался, дыхание обрывалось. — Не держи, — прошептал Бакуго, ускоряясь ещё. — Смотри на меня. Да. Вот так. Я здесь. Держу. Держу… Мидория сорвался — горячо, резко, мощно, будто вся его сила прорвалась разом. Его тело выгнулась, дрожь прошла по нему волной, а руки Бакуго держали его так крепко, будто собирали. Бакуго продолжал двигаться ещё несколько секунд, чувствуя, как тепло обжимает его, как Мидория дрожит под ним, как браслет светится ровным зелёным кольцом. Его собственный оргазм настиг резко — он глухо выдохнул в шею Мидории, прижимая его, входя до самого конца, пока дрожь не стихла. Лишь потом он аккуратно опустил его на кровать, не выпуская из рук до самого конца, наклонившись и проводя губами по его виску. Не требуя. Не давя. Просто оставаясь рядом. Бакуго остановился у окна, будто хотел спрятаться в холодном дневном свете всё то, что только что произошло между ними — но свет лишь резче вырезал его силуэт. Плечи были напряжённые, но в этой напряжённости не было злости. Скорее — попытка не сорваться снова. Мидория сидел на постели, почти без движения. Казалось, если он шевельнётся хоть на миллиметр — воздух снова вспыхнет таким же тёплым напряжением, которое только что заполняло комнату. Он всё ещё чувствовал руки Бакуго: на бёдрах, на спине, в волосах… И чувствовал себя не сломленным, не разбитым — а странно, пугающе собранным. Как будто его собрали заново — не комиссия, не система, а тот, кого он всю жизнь называл по привычке "Каччан". Бакуго не оборачивался, но его голос, когда он заговорил, был почти тихим — не сдержанным, а устало-правдивым: — Ты устал. Мидория выдохнул коротко, опуская взгляд. — Да… Ему не хотелось признавать, что ноги всё ещё дрожат. Что дыхание то сбивается, то возвращается рывками. Что тело будто живёт под кожей другой жизнью — горячей, раскатистой, наполненной остаточным эхом прикосновений. Бакуго повернул голову так, чтобы видеть его боковым зрением. — И всё равно хочешь дальше. Это не был вопрос. И не обвинение. Просто факт, который Мидория не мог отрицать. Он чуть усмехнулся, но смех вышел усталым, негромким: — Я… не умею по-другому. Бакуго оттолкнулся от подоконника и подошёл ближе. Его шаги звучали иначе, чем утром — не резкие, не раздражённые. В них был вес, но не ярость. Решимость, но не давление. Он остановился прямо перед Мидорией, наклонившись ровно настолько, чтобы их уровни глаз совпали. — Вот поэтому мы и устанавливаем правила, — сказал он ровно, почти спокойно. — Чтобы ты не выжигал себя, как всегда. Мидория кивнул, но взгляд всё ещё бродил — то на руки Бакуго, то на его шею, то куда-то в сторону, как будто он боялся встретиться с ним глазами слишком открыто. Бакуго перехватил его подбородок — мягко, но так, что Мидория не мог отвернуться. — Если тебе… слишком, — он сделал паузу, словно подбирая слово, — от всего. От меня. От того, что мы делаем. От того, что чувствуешь. Ты говоришь. Ясно? Мидория медленно вдохнул. — Я… да. Говорю. — Громче. Мидория поднял глаза. И впервые сказал это ровно: — Говорю, Каччан. Обещаю. Бакуго сжал его шею ладонью. Не грубо — твёрдо. И от этого жеста по телу Мидории прокатилось что-то настолько тёплое, что он чуть подался вперёд, инстинктивно, словно к источнику тепла. — А я обещаю, — голос Бакуго стал ниже, почти глухим, — что пока ты этого хочешь… я никуда тебя не отпущу. Ни комиссиям. Ни страхам. Ни самому себе. Пальцы на его шее чуть сжались — словно ставили невидимый знак. — Ни твоё «сам справлюсь» тебя от меня не заберёт. Понял? Мидория сглотнул. И кивнул — слишком быстро, слишком честно. — П-понял… Бакуго провёл большим пальцем по его ключице, будто сводя остатки дрожи. — Хорошо. Он отступил на шаг — резко, будто отрывая себя от чего-то, что могло перерасти в новую вспышку между ними. Выдох Бакуго дрогнул — едва заметно, но Мидория услышал это. И почему-то именно этот дрожащий вдох задел его сильнее всего. — Собирайся, — сказал Бакуго, отводя взгляд. — Нам нужна нормальная морда для комиссии. И отчёт будет сложный. Мидория попытался улыбнуться, слабой, измученной улыбкой: — У нас… всё под контролем? Бакуго не обернулся. Но угол его губ дёрнулся — не усмешка, не ухмылка. Что-то мягче. — У меня — да, — сказал он. — У тебя… посмотрим. Он пошёл к двери, но остановился на пороге. Не поворачиваясь, но наклонив голову чуть в сторону: — И если там начнут говорить о «перераспределении»… даже не думай открывать рот. Это не обсуждается. Мидория почувствовал, как внутри расправляется тепло — медленное, спокойное, совсем не похожее на ранний жар. — Я не буду, Каччан. Бакуго кивнул почти незаметно. И ушёл в коридор. Мидория остался сидеть на кровати, чувствуя, как воздух в комнате всё ещё хранит тепло их тел. Он коснулся браслета — зелёный свет был мягким, ровным, как дыхание, которое наконец стало спокойным. Впервые за долгие дни он не боялся этого света. Не боялся себя. Потому что теперь знал: если он оступится — упадёт не в пустоту. А в руки, которые уже держали его сегодня. И не отпустили.