Под персональным надзором

Ночь прошла слишком тягуче. Слишком тихо. Не той тишиной, которая успокаивает, а той, что натягивает пространство, будто струну, и каждый вдох может сорвать её в резкий звук. Когда Мидория проснулся, Бакуго уже не было в кровати — но одеяло хранило его тепло. И это тепло, оставшееся на ткани, на подушке, на месте, где обычно лежит его рука, было почти слишком личным. Почти непозволительным. Это ощущение — быть рядом так близко, что граница тела размывается, — оно царапало изнутри. Мидория сел. Браслет на запястье тихо мигнул, реагируя на его пульс. Пульс был слишком быстрым для утра. Он выдохнул через нос — должно бы помочь, но не помогло. С кухни донёсся глухой стук. Потом — ругательство, короткое, резкое, очень узнаваемое. "Каччан…" Он вылез из-под одеяла, накинул футболку и пошёл в коридор. И не успел войти на кухню — как в дверь ударили. Не постучали. Именно ударили — коротко, властно, так, как стучат те, кто считает, что им можно всё. Бакуго мгновенно обернулся. Лицо его исказилось — не удивлением, а тем резким раздражением, которое всегда было предвестником взрыва. Он прошёл к двери, развернул замок — и открыл ровно настолько, чтобы свет не попал внутрь. За дверью стояли трое. Комиссия. Слишком раннее утро. Слишком формальные костюмы. Слишком хищные взгляды под видом “служебной проверки”. — Господин Бакуго, — холодный голос, сухой, хрустящий. — У нас внеплановый контрольный визит. Нам нужно убедиться, что поднадзорный— — Не называй его так, — оборвал Бакуго. — Формулировка протокола— — Мне плевать на формулировку. Инспектор приподнял бровь. — Мы всё равно войдём. Бакуго распахнул дверь рывком — но не как приглашение, а как вызов. Его плечи заняли проход. И всё равно комиссия прошла. Но каждый их шаг был под взглядом, который мог сжечь стены. — Мидория Изуку, — обратился один из кураторов. — Пожалуйста, подойдите. Мидория встал ровно, как учили. Но внутри что-то сжималось в спираль: ощущение, что его оценивают, взвешивают, ищут повод вырвать из рук Бакуго — даже не из злобы, а по бюрократической жадности, по желанию “упорядочить” то, чего они не понимают. — Вчера у вас были скачки пульса, — сказал другой, сверяясь с данными браслета. — И аномальный уровень гормонов стресса ближе к вечеру. Это может быть признаком избыточной зависимости от куратора, что делает систему надзора неэффективной. Мидория вздрогнул. Всё внутри замерло — как от удара в солнечное сплетение. Бакуго перестал двигаться. Плечи его напряглись так, что по коже пробежали крошечные искры. — Повтори, — сказал он тихо. Инспектор сглотнул. — Если наблюдается эмоциональная зависимость поднадзорного от куратора, мы обязаны рассмотреть возможность— — Нет. — Голос Бакуго стал плоским и ледяным. — Не обязаны. — …перераспределения к другому куратору. Браслет на руке Мидории рванулся зелёным светом. Не из-за угрозы — из-за паники. Он даже не успел подумать. Лицо само повернулось к Бакуго. Как будто тело знало, что искать. И Бакуго заметил это мгновенно. И комиссия — тоже. Инспектор сделал пометку в планшете. — Вот. Видите? Зрительная фиксация при стрессовом стимуле. Типич— Бакуго шагнул вперёд. Очень медленно. Но воздух вокруг уплотнился так, будто он двигал не собой — а стенами. — Если ты ещё раз намекнёшь, что кто-то другой будет решать за меня, где ему быть, — он показал на Мидорию подбородком, — ты выйдешь отсюда на носилках. Инспектор побледнел. Но сделал то, что делают только самые глупые и самоуверенные чиновники: — Закон не позволяет герою выбирать поднадзорного по личным мотивам. Тишина упала так резко, будто звук выключили. Бакуго выдохнул. Раз. Два. И сказал: — Моё личное — это его безопасность. Ты хочешь проверить, что будет, если я решу, что вы ей угрожаете? У инспектора дёрнулся глаз. — Проверка окончена, — сказал он быстро. — Мы свяжемся с вами позже. Они ушли почти бегом. Дверь закрылась. И сразу — удар по стене. Ладонь Бакуго. Искры. Рваный выдох. — Эти уроды… — он трясся от ярости. — Хотели забрать тебя. Забрать. Просто так. По бумажке. Мидория стоял молча. Потому что если бы он заговорил — голос сорвался бы. Браслет мигнул снова. Бакуго резко повернулся к нему. — Подойди. Мидория шагнул. Потом второй. И Бакуго схватил его за затылок. Не больно. Но так, что Мидория выдохнул резко, будто воздух выдавили. — Ты испугался? — спросил Бакуго. Мидория сглотнул. — Д-да… — Сильно? — Да. Бакуго провёл пальцем по линии его челюсти. Странно мягко, как будто сам не ожидал от себя. — Они не заберут тебя. Никогда. Не дам. Понял? Мидория кивнул. Слишком быстро. Слишком честно. Разряд пробежал по коже между ними. И тогда Бакуго тихо сказал: — Пошли. Нам надо выйти. Сейчас. Они вышли на улицу. И мир был — серым. Тяжёлым. Дождь не просто лил — он бился в асфальт, стекал по крышам, хлестал по плечам. Воздух был холодным, влажным, липким. И пустая улица — была не такой уж пустой: редкие силуэты, одинокие прохожие под навесами. Риск быть замеченными был реальным. Но Бакуго не остановился. Он прошёл в сторону переулка — туда, где было темнее, где фонари мигали от сырости. Мидория догнал его только когда тот резко остановился. Бакуго стоял, опустив голову, и дождь стекал с его волос тонкими струйками — по шее, по ключицам, по футболке, которая стала прозрачной от воды и обтягивала мышцы, как вторая кожа. Когда он поднял взгляд — Мидория понял, что случилось. Эмоции в нём переполнились. Перелились. И уже не помещались внутри. — Они думали… — Бакуго шагнул к нему, медленно, хищно. — …что смогут забрать тебя. Что могут решать, где ты спишь. С кем ты живёшь. Кому ты принадлежишь. Он схватил его за ворот мокрой футболки. Рывок. Ткань натянулась. Воздух вышел из груди Мидории. — А ты… — Бакуго осмотрел его взглядом, медленным, прожигающим. — …ты посмотрел на меня так, будто… будто я — единственное, что у тебя осталось. Мидория дрогнул. Дождь тек по его лицу — смешиваясь с горячим дыханием. — Каччан… — Заткнись. Бакуго притянул его к себе так резко, что Мидория ударился грудью о его грудь. И в следующий момент — губы Бакуго врезались в его губы. Не поцелуй. Захват. Грубый. Голодный. Запрещённый для улицы. Мидория застонал — тихо, но слышно. И Бакуго сжал его бёдра. Ладонями. Жёстко. До синяков. — Повернись, — приказал он. Мидория не подумал. Просто повернулся — спиной к Бакуго, ладонями к холодной стене мокрого здания. Дождь бил по ним сверху. Браслет мигал, фиксируя скачки адреналина. Бакуго встал сзади. Настолько близко, что член упёрся между ягодицами — через мокрую ткань. И Мидория задохнулся. Член Бакуго был… огромный. Толстый. — Чувствуешь? — прошептал он. — Почему же, чёрт, ты всегда такой горячий, когда вокруг проблемы? Мидория упёрся лбом в стену. — Я… н-не… знаю… — Врёшь. Бакуго схватил его за бёдра. Сильнее. И провёл членом снова — пониже. По входу, который уже пульсировал от напряжения. Дождь тек по члену Бакуго — по головке, по стволу, смешиваясь с прозрачной смазкой, которая уже блестела на кончике. Скользило так, что Мидория чуть не простонал вслух. — Сними штаны, — тихо приказал он. Тот дёрнулся от самой фразы. Но послушался. Ткань мокрая, тяжёлая — сползла вниз. Холод ударил по ягодицам. А затем — тёплая ладонь. Бакуго раздвинул его. Пальцами. Пальцы на горячей коже были как огонь. — Какой… — он выдохнул, — …ты. Смотри, Деку. Посмотри, как ты раскрываешься от одного дождя и моей руки. Он провёл большими пальцами по краям входа — и Мидория почти рухнул. — Хочешь? — Да… — хрипло. — Скажи нормально. — Хочу… хочу тебя… Бакуго раздвинул его сильнее. И прижал головку к входу. Головка была горячей, твёрдой, гладкой. Она давила — медленно — растягивая край. Первый миллиметр входа был тугим. Слишком узким. Слишком горячим. Мидория застонал. — Тише, — прошептал Бакуго, наклоняясь к его уху. — Их окна рядом. Идиот. Он надавил. Головка вошла. Резко. Тело Мидории дернулось. Стон вырвался, но Бакуго закрыл ему рот ладонью. — Тише. Тише… Он вошёл глубже. Ещё. Ещё. С каждым сантиметром — плотнее, горячее, сильнее. Вена на члене Бакуго проталкивалась внутрь с ощутимым пульсом, как будто билось два сердца сразу. — Кач… — выдохнул Мидория, прикусывая губу. — С-слишком… большой… — Привыкнешь. Он дёрнул бёдра на себя — и вошёл целиком. До самого конца. До самой глубины. Мидория выгнулся дугой. Бакуго зажал его обеими руками, чтобы тот не рухнул под себя. И начал двигаться. Не торопясь. Глубоко. Заставляя каждый миллиметр внутри раздвигаться под его толщину. Глубокие толчки били в живот, в позвоночник, в дыхание. Мидория дрожал от холода дождя и жара внутри. Бакуго стонал тихо — низко, хрипло. — Чёрт… какой же ты… — он ударил сильнее, Мидория вскрикнул, — …узкий… держи крепче. Он ускорился. Удары стали влажными — дождь стекал, смешиваясь со звуками их тел. Ягодицы Мидории были красными от ударов бёдер Бакуго. Член Мидории бился о его живот, мокрый, влажный, натянутый, кончик блестел от смазки. Бакуго обхватил его член рукой — огромной, горячей, грубой. Сжал. Провёл вверх — по всей длине — по самой толстой вене. Мидория чуть не упал. — Ты вот так… — Бакуго ускорил движения, входя глубоко, — …кончишь прямо на стену, Деку. Прямо здесь. На улице. Где тебя могут увидеть. — Н-не… могу… — Можешь. Он сжал сильнее — и толкнул глубже. И Мидория сорвался. Он кончил резко — горячими толчками, густыми, сильными, брызгами по стене. Сперма стекала по кирпичам, размазываясь дождём. Его мышцы сокращались так сильно, что Бакуго застонал и втолкнулся глубже. — Чёрт… да… держи меня… Он кончил тоже — глубоко, горячо, мощно — пульсациями, которые било в самое нутро. Жар его спермы заполнял так сильно, что Мидория почти плакал от ощущений. Часть спермы вытекла наружу — белая, густая — и дождь смыл её по внутренней стороне бедра. Бакуго держал его, пока дыхание не стало возможным снова. Потом резко повернул лицом к себе и поцеловал — глубоко, собственнически. Они вошли в квартиру, промокшие, тяжёлые дыханием. Бакуго швырнул мокрую одежду куда-то, прижал Мидорию к стене и посмотрел так, будто хотел продолжения. — Ты думал, что я тебя отпущу после такой сцены? — спросил он тихо. Мидория покраснел до корней волос. — Я… не… Бакуго поднял его на руки. Снова. Как будто тот весил ничего. И понёс в спальню. — Сейчас я покажу комиссии, где твоё место, — прошептал он. — И пусть попробуют забрать. Он уложил Мидорию на кровать. Раздвинул ему бёдра ладонями. Хватка была уверенной, тёплой, властной. Член Бакуго снова был твёрдым — ещё влажным от дождя — вены набухшие, головка блестела новой прозрачной смазкой. Он провёл членом по входу. — Готов? — Да… Бакуго вошёл снова — глубоко, резко, такими толчками, что кровать скрипнула. И трахнул его так, будто ставил метку. Глубоко. Сильно. С яростью и страстью, которую весь день держал внутри. Мидория кончил второй раз — меньше, слабее, но с тем же рывком. Бакуго — тоже, наполняя его снова. Они падали на кровать — неразрывные. И Бакуго, обнимая его со спины, сказал шёпотом: — Я никому тебя не отдам. Никому. Мидория закрыл глаза. И впервые — поверил.