Satorium

OST Главы: ✦vehemence - killstation; ✦leave (slowed) - whirr При пробуждении в подготовленной Фёдором комнате не было ощущения начала. Не было привычного раздражения, не было желания зажмуриться, перевернуться, уткнуться лицом в подушку и оттянуть момент, когда придётся снова быть собой. Было что-то хуже — ровность. Плоская, как кардиограмма мёртвого человека. Тело подключалось медленно, нехотя. Голова болела тупо, отбрасывая по своим ощущением, всякий драматизм. Болела именно так, как болит то, что не должно проходить. Осаму знал эту боль. Она была одной из тех, что ставит его больной мозг каждый раз для «фона». По типу шума в ушах, к которому привыкаешь настолько, что можно не на шутку испугаться, когда он неожиданно даже для себя, исчезает. Он сел и сразу почувствовал: сейчас он себе не нравится. Не нравится так, как выглядит лицо в зеркале, которое ты знаешь лучше, чем бы этого хотелось. Это ощущение пришло куда раньше привычных вычурных реплик, заполонявших голову с привычным до этого темпом. «Опять ты здесь», — мысленно сказал Осаму себе. И подавил нервный смешок. Даже в голове говорил с собой так, будто обращался к кому-то надоедливому. На тумбочке около кровати стояла бутылка с водой. Забота, — отмечает он для себя. Что-то тут же неприятно зацепилось под ложечкой. Его всегда раздражала забота. Не потому, что она была фальшивой — наоборот. Потому что она требовала реакции, благодарности… Понятия того, что признает, что нуждается. Дадзай нуждаться не умел. Дадзай был награжден жадной сметливостью только использовать. Бинтованный сделал глоток. Вода была холодной и без вкуса. В ней Осаму не нашел никакого утешения, вода просто возвращала в тело — а это, пожалуй, было худшим. Рядом лежали таблетки от похмелья. И мужчина почти рассмеялся. — Как трогательно, — пробормотал он. Внутри будто кольнуло. Что-то железное и тяжелое упало, и это «что-то», потащил кто-то маленький и неспособный, и по внутренностям раздался противный скрип, как когда достаешь ржавую противень из старой духовки и эта мерзость царапинами раздается по всему телу и коже.

Ты опять довел себя до состояния, в котором о тебе приходится заботиться.

Осаму почувствовал разъедающий сгусток желчи прямо у себя на деснах и судорожно ринувшись к мини-бару, тут же открыл для себя отсутствие какого-либо алкоголя в номере. Вот сейчас он уже улыбнулся по-настоящему — лениво, криво, с тем самым выражением лица, которое обычно принимал, когда хотел показать всем, что ему плевать. — Предусмотрительно, — сказал он вслух. Отсутствие выбора. Он слишком хорошо знал это чувство. Когда решение уже принято за тебя, но подано так, будто это во благо. Гость оглядел комнату. И только тогда понял, что окон не было. И мысль эта пришла медленно, почти ласково, как если бы мозг щадил его, давая время привыкнуть. Просто стена. Значит, смотреть некуда. Дадзай хмыкает. Когда-то он сам заклеивал окна в своей детской комнате газетами, тряпками, чем угодно, но при этом не боялся солнечного света, просто скрывал для себя ощущение, что мир живет без его участия - было ядовито невыносимым. И сейчас за него «заклеил окна» будто кто-то другой, и мира просто уже не существовало. И осознание этого будто насильно затупившемся ножом выковыривало животный страх из коры мозга. Дверь бесшумно открылась. — Таблетки лучше выпить сейчас, — сказал Фёдор, мягко улыбаясь глазами. Осаму резко дернулся и повернулся к говорящему. — А если я скажу, что не хочу? — протянул он. — Будешь меня уговаривать? Фёдор смотрел слишком спокойно для человека, который уже всё решил. И Осаму это почувствовал. Вот он, — подумал он. — Тот самый момент, когда мои выходки никого не волнуют. И запил таблетку демонстративно небрежно, будто это был его выбор. Тут же в горле на секунду свело. И в этот же момент внутри всплыло что-то старое, липкое, отдающее переломом детского смеха: — будь хорошим — не усложняй — сделай, как сказали Достоевский вошёл только после этого. — Это стандартный номер, — сказал он. — Не игровой. — Я польщён, — отозвался Осаму. — Обычно меня либо обожествляют, либо запирают. И на лице заиграла та самая ехидца, ради уничтожения которой Достоевский пошел бы на свержение всех сохраняющих инстинктов, держащих его еще на плаву. — Здесь нет необходимости, — ответил Фёдор. И в этих словах Осаму услышал то, что его задело сильнее всего: Ты и так под контролем. У тебя нет выбора. Он уселся на кровать, раскинувшись нарочито расслабленно. Позой человека, которому всё равно. Впрочем, как обычно. Но всё было, конечно же, иначе. Карие глаза блестели энтузиазмом, а за ширмой этого — подгорало ощущение собственного достоинства. Рядом с Фёдором он всегда чувствовал себя разобранным. Механизм, из которого вынули пару ключевых деталей — не смертельно, но достаточно, чтобы он больше не работал как прежде. — Без алкоголя, — заметил он и многозначно вскинул бровью. — Ты решил сделать из меня образцового пациента? — Ты ведь сам выбираешь всё только худшее, Осаму. Я просто не хочу тебя останавливать, — коротко отрезал Фёдор. И тонкие потрескавшиеся губы противно улыбнулись. Усугублять — это когда я, — врезалось в голову Дадзаю. Когда мне дают свободу, я делаю хуже. Всегда. Эта мысль была неприятно честной, ощущалась как мешок с живым человеком внутри, который пустили по горке в аквапарке, а в стенках этой самой горки — торчат лезвия. Человек задыхается, орёт, по телу секунда за секундой пробегает острая боль. Кожа быстрее, чем мгновенно, вспарывается, и образуются длинные, с торчащей слойкой жира, порезы. Пока для других другие горки — доза веселья, беззаботности и возврата в детство, для Осаму его горка была приговором. Все детство и было этой самой горкой с лезвиями. - ты нам мешаешь - веди себя тише - помоги маме; помоги папе - мы тебя любим Пока ты удобен. Мы рады, пока у тебя есть силы. Но катись-ка ты по своей горке, дружок. Фёдор вступил в комнату, ближе к гостю, и остановился. Эта туманная фигура не стояла над душой, как мог бы ощутить кто-то помимо Дадзая. Он вообще редко стоял, скорее располагался в пространстве так, будто оно само под него подстраивалось. Длинные, с достаточно выпирающими костяшками пальцы, поглаживали бордовый шелковый галстук на груди. После этого руки сложились за спину уже старым, выученным, почти монашеским жестом. Худощавые и острые плечи расслаблены, лицо — нечеловечески спокойное для того, кто держит у себя в руках чью-то будущую зависимость. — Каждый наш игрок присутствует здесь ради того, чтобы утилизировать собственный эгоизм. Это и есть благотворительность. Ты же в курсе, что это? — и мужчина намекающим жестом улыбнулся. Казалось, что он давал намёки не словами, а взглядами, дыханием, улыбками. И в этот раз его холодные губы скривились именно как бритва. К ней при желании прикоснуться не хотелось бы этого делать не из страха боли, а из отсутствия охоты. Жизнь его губ всегда начинается не с них самих. Начинается она со смены ритма дыхания, и только потом уже уголки рта вспоминают, что имеют право шевелиться. Осаму нарочито проигнорировал этот жест с попыткой в очередной раз надавить. — Я то думал, что это просто азарт… — пауза специально удалась очень громкой. Это и не дало шанса начать Достоевскому снова говорить, — и что, я просто прихожу и начинаю играть? — Я здесь ничего не объясняю, — отрезал стоящий рядом, — гостевой планшет находится на тумбе сзади тебя, — рубиновые глаза заботливо указали на гаджет, — Обучение пройдешь сам. Доступ тебе я уже предоставил. Слова звучали не как разрешение, не как запрет. Дверь закрылась также бесшумно, как и открывалась. Дадзай остался один. Несколько секунд он просто сидел на кровати с ощущением, что тело еще не догоняет сознание. Мысли были слишком рваными, сердце билось чаще, чем нужно. Он подполз к тумбе с планшетом. Рядом лежала карточка с номером без имени и логотипа. — Узнаю стиль. Мужчина взял устройство в руки и, удобно устроившись, включил. Пальцы нависли над горящим экраном. Загорелась строка:

«Подтвердите участие».

Игрок смотрит на нее чуть дольше, чем стоило. И нажимает. В этот момент ему становится легче. Значительно, и именно поэтому — достаточно.