Satorium

Рекомендуется к прослушиванию OST Главы: ✦Hearing - Sleeping at Last; ✦Встретимся завтра - T-fest катя милтей Предупреждение: упоминается физическое насилие над детьми

***

В стенах гигантского особняка уже почти двадцать минут как тихо, но разрывающий перепонки в ушах двенадцатилетнего мальчика крик взрослых фигур все еще стоит. Он висит в воздухе, как облако плотной и пахучей пыли после удара по грязному, залежавшемуся ковру. Этот крик невидим, и он забивает горло. Но права просто задохнуться у него нет. Абсолютно никакого. Маленький Фёдор сидит в углу у шкафа в гигантской гостиной. В том углу, что сбоку от раскрытого настежь окна, в котором небо уже сильно посинело, ветер набирал обороты. В зале этом все было чисто, приглушенно, выцветающе, жёлто, сыро и дышало прохладой всё, кроме побитого мальчика. Это место он выбрал не нарочно: именно у этого шкафа имелась самая густая тень. У него она всегда гуще, чем должна быть. Красные, с раздраженной и облезлой кожей коленки подтянуты к хрупкой и прохладной груди, ручки сжаты так, что костяшки на них побелели. Нижняя губа разбита, и на ней уже запеклась кровь, стянулась неприятной коркой, и говорить еще сильнее не хочется, чтобы не делать еще больнее. В боку что-то глухо с невыносимым нытьем болит, будто там что-то грубо было вымещено , как что-то брошенное. И это просто забыли поставить обратно. Фёдор не плачет — дыхание неровное, нарочно приглушенное. И что-то все время идет на счет: считаются не цифры или знаки, считаются шорохи и любые , даже труднодоступные ему звуки, и мальчик думает — если хоть какие-то звуки есть, значит, время еще идет. И самое любимое было — закрывать уши ладошками настолько плотно, чтобы было слышно не только ритм своего собственного сердца, но еще и дыхание, гул вен и всего своего организма. Так он чувствовал, что центр под контролем. Дверь в гостиную медленно приоткрывается. Выглядывают шоколадные глазки с довольно широким для азиатского типа вырезом. Раз ножка, два ножка… входят в гостиную. Осаму возвратился с улицы. От него пахнет хвоей, землей, сыростью, ветром и чем-то еще — чем-то разрушенным. Пришедший только что был в лесу. И Фёдор знает это сразу, еще до того, как поднимает взгляд и до того, как чужое присутствие оказывается близко настолько, чтобы уловить запах леса. Знает — потому что в курсе, что именно делает Осаму, когда бывает в лесу один. Разрушает formicarium’ы. Они же — муравейники. От этого в груди лёд еще больше порабощает территорию легких. Мальчишка останавливается в паре шагов от сидящего. Примерно десять секунд он просто смотрит. Не на кровь или глаза, а на позу. На то, как Фёдор сжался, словно пытается стать еще меньше, чем он есть. Тишина тянется будто рвотный позыв, который все никак не кончается. — Чё ты такой деревянный, а? — лениво выпаливает Дадзай. Детский голос усталый, будто ему даже лень быть злым. — Расслабься. Фёдор не отвечает. Он смотрит в пол, на навязчивую для глаз щель между досками. Он верит, что если смотреть туда достаточно долго, туда можно провалиться. Осаму фыркает, проходит ближе. Подтягивает колени к груди, садится рядом — слишком близко и плечи детей почти соприкасаются. Слабое тепло чужого тела ощущается сразу, на удивление, и от этого хочется одновременно отодвинуться и вжаться сильнее. — Вот так, — бормочет Осаму и наклоняется, кладёт голову ему на плечо всем весом , полностью расслабляясь и прикрывает глаза. Он любит совершать подобные действия, как будто он имеет на них какое-то право. — Сидишь, как будто тебя сейчас выкинут. Фёдор замирает и не отстраняется. Сейчас он еще не понимает, что это — его грязная ошибка. Осаму тянет его за рукав, пальцами сжимает ткань довольно цепко, как будто проверяет. — Ты тёплый, — говорит он тихо, почти рассеянно. — Противно тёплый. Эта фраза застревает где-то между сердцем и горлом. — Не называй меня братом, — резко бросает пришедший, встряхнув телом. — Сколько раз тебе говорить? Тебя что, ударить? Другой мальчишка сглатывает и горло резко сухое, будто он съел песок. — Я и не называл, Дадз-.. — Думаешь, я не слышу, как ты думаешь это слово? Осаму усмехается. Улыбка не доходит до глаз, поэтому они остаются в привычном положении. И он не отстраняется — наоборот, обнимает одной рукой. Неловко и навязчиво, пытаясь отдать какое-то дополнительно физическое тепло , будто защищает от чего-то, чего сам же и является частью. — Ты всё время смотришь так, — продолжает мальчишка, глядя в стену. — Как будто я должен тебя спасти. Пауза. — Я никого спасать не собираюсь. Ладонь скользит по затылку Фёдора и превращается в кулак, наматывающий на себя волосы — сначала резко, почти грубо, и пальцы путаются, рука будто живет своими мыслями и хочет содрать не только волосы, а целую кожу с головы. Потом движение меняется на медленное, утоляющее, слишком осознанное для ребёнка. — Ты меня понял? Фёдор почти незаметно кивает. — Понял. Осаму прижимается сильнее, будто проверяет, не исчезнет ли он. — И не думай, что я это потому что люблю, — добавляет он. — Просто ты сейчас бесишь меня меньше. Фёдор закрывает намокшие глаза. — Тогда… посиди ещё. Осаму фыркает, раздражённо. — Обойдёшься. И при этом не встаёт. Не меняет позы и дальше. За окном скрипит ветка, садовник закрывает теплицу, что стоит неподалеку. В зал грубым и стремительным зигзагом залетает жирный мотылёк с огромной тенью и жадно мчится на лампу, будто искал ее всю свою жизнь. Лампа моргает, свет на секунду глохнет, возвращается. Дом продолжает жить дальше так, будто этих двоих в нём нет. И в этом и есть весь страх. — Я просто… не хочу быть один, — героическим жестом разбавляет обстановку побитый мальчик. Осаму рассмеялся. — Поздно. Мы уже с тобой одни. Он приблизился губами к чужим ушам почти вплотную, по-ненормальному вплотную, и со своенравной и ехидной долькой контроля во взгляде, смотрел прямо на дрожащие ресницы старшего. — И запомни. Я не твой брат. Не твой. Не называй меня так. Никогда. Фёдор послушно кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Как скажешь. И в этот момент Дадзай понял — поздно. Что-то уже перешло грань, и теперь ни слова, ни запреты, ни злость не вернут всё обратно. Он встал и, направившись к двери из зала, на мгновение остановился. — Ты странный и ты меня бесишь. — бросил он напоследок. Фёдор остался сидеть. — Ты всегда так говоришь, — тихо сказал он. — Когда боишься. Осаму хлопнул дверью.