Осколки для сборки

      Маленькая, стерильно-белая комната была до краев наполнена вязким, ровным жужжанием татуировочной машинки. Этот звук действовал гипнотически — монотонный, почти усыпляющий гул, который для Хисына давно стал аналогом медитации. Под него было легко отключать сознание, оставляя в живых лишь тонкую, сочащуюся краской линию, выползающую прямо из-под бешено вибрирующей иглы. Он работал, низко наклонив голову; густая черная челка падала на лоб, служа привычной, надежной шторой между его личным пространством и лицом человека на кушетке.       — Положите руку на подлокотник. И постарайтесь не двигаться.       Голос Хисына звучал сухо, безлично и механически, напоминая интонации хирурга перед надрезом. На ребрах мужчины лет тридцати пяти — плотного, ухоженного, с тем типом самоуверенности, который обычно нарабатывается вместе с первыми крупными деньгами — медленно проступал жесткий контур дракона. Хисын полностью ушел в процесс: перевод трансфера, фиксация первого контура, плотный плавный закрас и проработка теней. Пальцы в черных нитриловых перчатках вели машинку без малейшей дрожи, а левая рука, зажав бумажную салфетку, привычным, доведенным до автоматизма движением смахивала выступившую сукровицу и излишки пигмента. В эти часы он не существовал как человек — только как инструмент, живое продолжение стальной иглы.       Клиент, представившийся Мунджо, первую половину сеанса помалкивал, лишь изредка шумно выдыхая сквозь зубы и морщась от непривычной, острой боли на ребрах. Но стоило первому шоку пройти, как он заговорил. Потекла стандартная, унылая болтовня: о его бизнесе, о стоимости его машины, о том, что хорошая «татуха» — это статус, визитная карточка настоящего мужика. Хисын отзывался на это короткими, глухими междометиями: «Угу», «Да», «Понятно». Он терпеть не мог эти вынужденные исповеди, ненавидел саму необходимость изображать вежливое внимание, но такова была политика студии Ёнджуна. «Клиент платит, значит, клиент имеет право нести чушь», — часто говаривал Ёнджун, однако неизменно добавлял, весело хлопая Хисына по плечу: «Но если припрется откровенная тварь — швыряй в него держак и гони в шею. Я прикрою».       И вот оно началось. Сначала Мунджо просто дернулся на кушетке, и кончики пальцев его свободной руки скользнули по бицепсу Хисына. Легко, будто бы случайно смазав по ткани футболки.       — Ой, извините, соскользнула рука.       Хисын лишь сильнее свел брови к переносице, проигнорировав реплику. Игла продолжала вбивать чернила в кожу. Он изо всех сил сосредоточился на прорисовке чешуи, на микроскопических деталях хвоста, пытаясь выстроить в голове глухую стену. Но чужое прикосновение уже оставило на коже фантомный, липкий, грязный след.       Минут через десять — новый жест. На этот раз пальцы Мунджо, якобы в небрежном полузабытьи, потянулись вверх и задели край растрепанной челки Хисына. Нарочито мягкое, интимное касание. Внутри у Хисына что-то оборвалось и с треском рухнуло в ледяную пустоту. Он замер. Машинка смолкла, зависнув в миллиметре от покрасневшей кожи. Медленно, с трудом отрывая взгляд от рисунка, Хисын поднял голову. Из-под черных прядей на клиента уставились глаза — обычно пустые и подчеркнуто равнодушные, а сейчас острые, как бритва, полные глухой, звенящей ярости. В упор, без слов, но предельно четко: «Не смей».       Мунджо не смутился. Он поймал этот взгляд, снисходительно усмехнулся уголком рта — мол, расслабься, чего ты такой дикий — и не спеша убрал руку. В его лице не было ни капли извинения, только сытый азарт исследователя, который нащупал чужие границы и проверяет, насколько глубоко можно продавить оборону.       …Пальцы, тяжелые, пахнущие сыростью и чужим потом, намертво впиваются в плечо. Его тащат вниз, швыряют на жесткий, пахнущий плесенью матрас. Запах дешевого, приторного одеколона забивает ноздри, смешиваясь со спертым воздухом каморки. Хриплый, горячий шепот прямо над ухом, от которого тошнит: «Не рыпайся, красавчик, хуже будет…»       Флешбэк полоснул по сознанию коротко, резко, словно удар хлыстом. Хисын едва заметно вздрогнул, пальцы в перчатках судорожно сжали корпус машинки. Он с силой сглотнул скопившуюся слюну, чувствуя, как мгновенно пересохло во рту, а грудную клетку стянул знакомый, тяжелый стальной обруч. Сделал глубокий, рваный вдох через нос, проверяя, слушают ли еще легкие. Пока слушали. Но воздух уже стал густым, как сироп.       — Вам больно? — голос Хисына прозвучал неестественно низко, с хрипотцой.       — Да нет, все нормально, мастер, — вальяжно протянул Мунджо. Его рука снова поползла вверх, на этот раз под предлогом поправить подушку под головой. Но траектория была прежней — кончики пальцев мазнули по шее Хисына, прямо возле мочки уха. — У тебя просто руки золотые. Нежные. Чувствуется класс.       Хисын стиснул зубы так, что в челюсти хрустнуло. Каждый нерв в теле взвыл, требуя швырнуть блок питания в эту довольную физиономию, сорвать перчатки и выбежать вон из кабинета. Но на него смотрел недобитый рисунок. Он был профессионалом. Эта студия, этот стерильный бокс были его единственной крепостью, его личной территорией безопасности, за которую он цеплялся зубами, чтобы не вернуться в ад коммуналок и притонов. Он не отдаст это место на поругание очередному сытому ублюдку.       Хисын вернул иглу к коже, но его движения изменились — исчезла былая мягкость, они стали жесткими, отрывистыми, карающими. Он намеренно изменил угол наклона и усилил нажим на самых чувствительных участках возле ребер, прекрасно зная, насколько это болезненно. Мелкая, молчаливая, злая месть.       Оставшиеся полчаса прошли в гробовом, звенящем напряжении. Мунджо, получив свой безмолвный, но крайне болезненный ответ через иглу, притих. Он больше не лез руками, лишь изредка бросал на мастера липкие, оценивающие взгляды из-под полуприкрытых век.       Наконец, все было кончено. Огромный угольно-черный дракон, извивающийся по ребрам, занял свое место. Хисын методично очистил кожу от остатков пигмента специальной пенкой, нанес тонкий слой заживляющего состава и запечатал свежую рану прозрачной защитной пленкой.       — Всё. Три дня пленку не снимать, не распаривать, не чесать, — затараторил он ровным, заученным речитативом, принципиально не поднимая глаз на мужчину и глядя на свой рабочий столик. — Через три дня аккуратно снимете под теплой водой, промоете с жидким мылом без отдушек, промокнете бумажным полотенцем. Мазать вот этим средством три-четыре раза в день. Исключить бани, сауны, солярии, открытое солнце на две недели. Здесь все написано.       Он протянул отпечатанный листок с инструкцией. Мунджо забирал его медленно, нарочито потянув время, чтобы его голые пальцы снова прошлись по черному нитрилу перчаток Хисына.       — Спасибо, работа топовая, — мужчина не спешил вставать с кушетки, крутясь перед зеркалом и разглядывая бок. — Знаешь, есть одно кафе недалеко, кофе у них отличный. Давай сходим? Обсудим, может, ещё что-нибудь набью. На спине, например.       Предложение прозвучало с той отвратительной, снисходительной щедростью, с какой бросают кость породистому псу. Мол, цени мою милость, пацан. Горлу Хисына моментально подступила горячая, кислая тошнота. Обруч на груди сжался до упора, перекрывая кислород.       — Нет, — отрубил он. — Я занят. У меня запись.       — Ну, зачем так категорично? — Мунджо приподнял бровь, недовольный отказом. — Давай хотя бы номерами обменяемся, спишемся как-нибудь.       — Нет, — повторил Хисын, делая шаг назад и упираясь лопатками в холодный край стойки с пигментами. Его голос упал до глухого рычания. — Оплата на ресепшене. До свидания.       Он буквально вытолкнул эти слова из себя, выстраивая между собой и клиентом стену из глухой ненависти. В его глазах застыл такой ледяной, безумный блеск, который обычно заставляет притормозить даже самых недалеких людей. Мунджо наконец понял. Самодовольная ухмылка сползла с его лица, сменившись брезгливой гримасой обиженного хозяина жизни.       — Ладно, дерганый какой-то, — буркнул он, подбирая свои вещи. — Как знаешь.       Дверь за ним захлопнулась с тяжелым стуком.       Хисын так и остался стоять, намертво прижавшись спиной к стойке. В коридоре послышались тяжелые шаги, а затем через неплотно прикрытую дверь холла долетел резкий, холодный голос Николаса, работавшего сегодня на администраторской стойке:       — …у нас в студии не принято вести себя подобным образом с мастерами. Если вам нужна татуировка — вы получаете услугу. Все остальное оставляйте за порогом.       И в ответ — взвинченный, оскорбленный тон Мунджо:       — Да что он возомнил о себе, этот ваш готёнок? Я ему комплимент делаю! Кофе предложил! У меня бабки есть, я его студию выкупить могу вместе с его машинками, а он мне хамит!..       Хисын судорожно выдохнул. Из груди вырвался плотный, похожий на стон хрип. Локти уперлись в столешницу, голова опустилась на ладони. Приход панической атаки всегда был одинаковым: комната поплыла, углы начали сжиматься, а воздух превратился в плотную вату, которую сколько ни глотай — легкие остаются пустыми. В ушах поднялся тонкий, сверлящий ультразвук. Вспыхнули не четкие картинки, а хаотичные, грязные тактильные воспоминания: тяжесть чужого тела, перегар в лицо, липкие пальцы на ребрах и это страшное, въевшееся под кожу ощущение абсолютной скверны. Будто его облили мазутом, который невозможно смыть, сколько ни дезинфицируй кожу спиртом.       Он заставил себя открыть глаза, глядя на безупречно чистую, белую поверхность стола. Нужно было двигаться. Движение спасало. Механически, с абсолютно деревянным лицом он начал зачищать рабочую зону: сдернул одноразовую барьерную защиту с машинки и проводов, швырнул в бак для медицинских отходов использованные иглы-картриджи, салфетки в бурых пятнах сукровицы, колпачки из-под краски. Каждое движение давалось с трудом, словно он ворочал гранитные валуны.       Дверь кабинета мягко скрипнула, и в проеме показался Ёнджун. Владельцу студии было около двадцати пяти, но выглядел он как вечный неформальный подросток: куча металла в лице — кольца в нижней губе и крыле носа, тяжелые тоннели в ушах, а из-под коротких рукавов футболки во все стороны расползались ядовито-яркие татуировки в стиле нью скул. В руках он держал два больших крафтовых стакана.       — Там Нико этого клоуна окончательно размазывает, — обыденно, словно обсуждая счет футбольного матча, произнес Ёнджун. — Ты ему ценник, что ли, в процессе поднял? Или чувак геометрию дракона не оценил?       Хисын не повернулся. Он с остервенением тер спиртовой салфеткой стальную поверхность холдера, вкладывая в это движение остатки подступающей дрожи.       — На кофе с ним не пошел, — выплюнул он сквозь плотно сжатые зубы.       Ёнджун коротко, искренне хмыкнул, проходя внутрь комнаты.       — Ну и придурок. Серьезно, приехал на допотопном корыте, которое немецкий автопром еще в нулевых проклял, а гонору, как будто у него личный джет во дворе паркуется, — он подошел ближе и аккуратно поставил один из стаканов на край стола, прямо под руку Хисыну. — На, держи. Двойной эспрессо, без сахара, а то на тебе лица нет, краше в гроб кладут.       Хисын замер. Рука с салфеткой остановилась. От стаканчика поднимался густой, горький, обжигающий аромат хорошего кофе.       Ёнджун был одним из ничтожно малого числа людей, рядом с которыми внутренний компас Хисына не сходил с ума от тревоги. Ёнджун не лез в душу. Он знал о Хисыне ровно столько, сколько тот сам рассказал при приеме на работу: сирота, общага, психфак, умеет бить графику. И этого было достаточно.       — Спасибо, — тихо отозвался Хисын, беря стакан теплыми пальцами.       — Забей, — Ёнджун привалился плечом к косяку, делая глоток из своего стакана. Внимательно всмотрелся в бледное лицо парня. — Опять накрыло?       Хисын лишь молча кивнул, делая глоток и позволяя горькой жидкости обжечь язык. Это немного заземляло.       — Гнилой тип, — негромко пробормотал Ёнджун, глядя куда-то в окно на серые крыши. — От таких за версту несет тухлятиной. У Николаса на этот счет радар безотказный, он из него сейчас всю душу вынет за прилавком и чаевые швырнет в морду. И правильно сделает.       — Он трогал меня, — вдруг произнес Хисын. Голос прозвучал совсем тихо, почти на грани слышимости. Он упорно смотрел на темную поверхность кофе в стакане, боясь поднять глаза. — Пальцами, но… всё равно мерзко.       Ёнджун мгновенно изменился в лице. Расслабленная, ленивая поза исчезла, плечи расправились, а в глазах полыхнул нехороший, жесткий огонь. В кабинете сразу стало очень тихо.       — Блять, — выдохнул он с глухой, искренней злостью. — И какого ты молчал? Почему сразу не позвал меня? Я бы эту гниду с лестницы спустил. И нихуя не вежливо.       — Зачем? — Хисын неестественно передернул плечами. — Был бы скандал, крики, отзывы потом плохие студии. Проще было перетерпеть эти полчаса.       — Перетерпеть — это хуйня, мелкий, — Ёнджун резко качнул головой, и металл в его ушах тихо звякнул. — Ты работаешь у меня. Моя студия — мои правила. И за каждого своего мастера я лично башку откручу. В следующий раз просто выдергивай шнур из машинки. Усек?       В этих словах не было дежурной заботы директора, переживающего за персонал. Это была какая-то чистая, колючая, почти братская защита. Та самая, которой у Хисына никогда не водилось и которую он не умел принимать без внутреннего содрогания. Но сейчас в горле почему-то застрял тяжелый, теплый ком. Он снова кивнул.       — Ладно, — Ёнджун заметно расслабился, словно сбрасывая с себя нахлынувшую агрессию, и ободряюще улыбнулся. — Домывай тут все и вали домой. Тебе завтра на пары к первой, кажется?       — Закончил универ и радуешься теперь? — слабо огрызнулся Хисын, чувствуя, как лед внутри начинает таять.       Ёнджун широко, во все зубы ухмыльнулся, сверкнув декоративным скайсом.       — Закончил и не жалею. Теперь я здесь единоличный диктатор и хозяин жизни, а ты, студент, у меня в рабстве на побегушках, — он потянулся вперед и коротко, безболезненно стукнул Хисына костяшками пальцев по макушке — так старшие братья подначивают младших, абсолютно не глядя на разницу в габаритах.       «Мелкий» — это было постоянное, въевшееся прозвище, которое Ёнджун прилепил к нему в первый же день. И дело было вовсе не в росте — они были практически одинаковыми, — и уж точно не в возрасте, ведь Ёнджун отлично знал, что Хисын по паспорту старше него на целый год. Это шло от той неуловимой, глубоко спрятанной хрупкости, которая сквозила в каждом движении Хисына, несмотря на его мрачный вид, черную одежду и обилие татуировок. От его привычки вжимать голову в плечи, прятаться под огромными капюшонами худи, словно улитка, пытающаяся спастись в раковине от внешнего мира. От того, как он мгновенно сжимался в невидимую точку при любом резком звуке. Но, к собственному удивлению, от прикосновений Ёнджуна Хисын никогда не вздрагивал. Они были другими. Плотными, честными, безопасными. Без двойного дна.       — Иди уже отсюда, дед, — буркнул Хисын, отворачиваясь к столу, но уголок его губ дернулся вверх в едва заметной, первой за день улыбке.       Тяжелый обруч на груди окончательно лопнул, оставив после себя лишь привычную, сонную усталость. Живая, теплая реальность медленно возвращала его себе.       — Ладно, ладно, не гони.       Ёнджун хлопнул его по плечу уже по-настоящему, товарищески, и вышел, оставив за собой запах табака, кожи и кофе.       Хисын остался один в ярко освещенной белой комнате. Гул машинки сменился навязчивым, высоким звоном в ушах. Он медленно подошел к раковине, вылил в сток подстывший кофе, и начал мыть руки. Вода была ледяной, но он этого почти не чувствовал. Он чувствовал только грязь.       Пена, густая и белая, взбилась моментально. Он втирал её в кожу, в каждую складочку между пальцами, под ногти, хотя перчатки и были барьером. Он мыл с таким усердием, будто хотел стереть самый верхний слой эпидермиса.       …Пальцы, скользкие от чего-то липкого, не его, чужого, зарываются ему в волосы, прижимают, направляют… запах дешёвого лосьона после бритья и пота…       Он вздрогнул и ударил кулаком по крану, переключив воду на ещё более холодную. Вжал ладони в ободок раковины, позволив ледяной боли пронзить запястья. Боль была ясной, чистой. Она вытесняла призрачные ощущения. Он стоял так, согнувшись, вдыхая влажный, прохладный воздух, пока дрожь от холода не пошла по всему телу.       Выпрямившись, он поймал свое отражение в небольшом зеркале над раковиной. Бледное, осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами, чёрные пряди, прилипшие ко лбу от напряжения. В глазах была пустота, смешанная с остатками паники.       Он вытер руки бумажным полотенцем, скомкал его и выбросил. Потом натянул на себя толстовку, и знакомый вес ткани, плотно облегающей плечи, успокоил ещё один вздрагивающий нерв. Потом — ветровка, тёмно-серая, немаркая, с глубоким капюшоном. Он застегнул её на все молнии, поднял капюшон, укрываясь от мира, от взглядов, от возможных прикосновений. В кармане нащупал ключи, кошелёк, пачку жвачки и металлический цилиндр ингалятора.       В зоне ресепшена за стойкой сидел Николас, щурясь в монитор. У него были идеально выбритые виски и рукава тату, выглядывающие из-под рубашки в стиле «аля 50-е». Услышав шаги, он поднял голову.       — Ушёл тот козёл, — сообщил он без предисловий. — Деньги заплатил, чаевые оставил — я их в общую кассу на кофе кинул. Извинялся, мол, не понял, что мастер такой… чувствительный.       Николас произнёс последнее слово без капли иронии, скорее с лёгким сарказмом в адрес клиента. Хисын кивнул, глядя куда-то мимо него, на постер с работами Ёнджуна.       — Всё в порядке. Спасибо.       — Не за что. Ён тебя прикрыл, сказал, что ты у нас ценный кадр и твои руки застрахованы на миллион. Тип сдулся, — Николас щёлкнул мышкой. — Завтра у тебя запись на 17:00, девушка с перекрытием старого цветочка.       — Понял. Спокойной ночи.       — Иди, выспись.       Хисын вышел на улицу. Вечерний воздух был прохладным, влажным, пахло асфальтом после недавнего дождика и далёким дымом. Он засунул руки в карманы ветровки и быстрым, ровным шагом, не глядя по сторонам, двинулся в сторону университетского городка.       На пути мелькали витрины: круглосуточный магазин с неоновой вывеской, сетевой кофейня, салон связи. В тёмных стеклах, как в грязных зеркалах, мелькало его отражение: парень в капюшоне, с опущенной головой, невысокого роста, худощавый. Обычный студент. Никто бы не подумал, глядя на эту спешащую фигуру, что под толстыми слоями хлопка и нейлона скрывается карта личных катастроф, выжженная на коже иглой и жизнью. Что этот студент психфака, штудирующий Фрейда и Скиннера, сам является ходячим кейсом для тяжёлого, продвинутого курса.       Он свернул в ворота общежития, кивнул вахтёрше, которая уже привыкла к его молчаливому появлению, и поднялся на третий этаж. В коридоре пахло едой из разных комнат — лапшой быстрого приготовления, чем-то жареным, дешёвым освежителем воздуха. Ключ щёлкнул в замке. В комнате было тепло и уютно-неуютно, как всегда. Комната на двоих, но организованная так, что личное пространство каждого было чётко обозначено. Сторона Чонсона — плакаты с группами, аккуратная стопка учебников по менеджменту, гитара в чехле у стены. Сторона Хисына — голые стены, идеальный порядок на столе, книги по психологии, сложенные в безупречную башню, и лампа с тёплым светом.       И запах. Настоящий, вкусный запах томатного соуса, чеснока и базилика.       Чонсон стоял у общего столика и помешивал что-то в сковороде. Он обернулся, услышав звук открывающейся двери. Чонсон был полной противоположностью Хисыну — открытое, добродушное лицо, всегда готовое улыбнуться, спортивная фигура, привычка носить яркие носки.       — Как работа? Успел поесть?       Хисын скинул ветровку, оставив её на спинке стула, и стянул капюшон.       — Нормально. Нет, не успел.       — Ну вот и славно, — Чонсон разлил по тарелкам пасту в густом томатном соусе, посыпал её сверху тёртым сыром из пакетика. — Держи. Лучше, чем твои консервы.       Они сели и наступило тихое, но не неловкое молчание. Чонсон ел с аппетитом, Хисын — медленно, маленькими порциями, стараясь сосредоточиться на вкусе: кислинка томатов, сливочность соуса, солёность сыра. Это было приятно. Это было нормально.       Чонсон был… хорошим соседом. Не лез с расспросами, не пытался стать лучшим другом, но был рядом. Готовил на двоих, прибирался в общей зоне, мог молча протянуть плитку шоколада, если видел, что Хисын в особенно мрачном состоянии. Относился к нему с какой-то простой, братской заботой, словно чувствовал, что Хисын в этой жизни получил слишком мало простого человеческого тепла.       — Спасибо, — тихо сказал Хисын, отодвигая почти пустую тарелку. — Было вкусно.       — Не за что, — ухмыльнулся Чонсон, доедая последние крошки. Он помолчал, затем, будто что-то вспомнив, открыл рот: — Слушай, у меня к тебе просьба. Дай мне твою визитку. Или номер телефона студии.       — Зачем тебе? Ты же говорил, что не хочешь портить кожу тату, — недоуменно произнёс Хисын. — Да и визиток у меня с собой нет, они все в студии.       — Ой, да нет, я не для себя! — Чонсон помахал руками, словно отмахиваясь от неверного предположения. — Это для одногруппника. Он давно хочет тату, но боится идти куда попало. А ты профессионал, я видел твои работы в вашей инсте.       — Одногруппник? — незаинтересованно переспросил Хисын. — Я посмотрю свободные окна в студии завтра. Скажу потом.       — Спасибо, хён.       Он говорил быстро, механически, уже двигаясь к маленькой раковине в углу комнаты. Вода, горячая, почти обжигающая, пар. Он включил кран на полную мощность, чтобы шум воды заглушил возможные дальнейшие расспросы. Нашёл под раковиной жёсткую губку и средство для мытья посуды с резким лимонным запахом. Начал скоблить тарелки, смывая остатки соуса, счищая прилипшие кусочки пасты. Каждое движение было чётким, почти армейским: нанести, потереть, сполоснуть, поставить на сушилку. Физический труд и рутина успокаивали. Это было что-то простое, где был причинно-следственная связь: грязная тарелка — чистый труд — чистая тарелка. Никаких двойных смыслов, намёков, неясных желаний.       Хисын вымыл последнюю ложку, вытер раковину насухо тряпкой, повесил её на крючок. Комната наполнилась тишиной, нарушаемой лишь лёгким шелестом страниц и едва слышной музыкой из наушников Чонсона. Он вздохнул, снял напряжение с плеч, которое даже не замечал, пока мыл посуду. Теперь надо было переключиться на следующую задачу.       Он подошёл к своему столу. На нём царил безупречный, почти болезненный порядок. Ноутбук стоял ровно по центру, стопка учебников и конспектов — аккуратный прямоугольник у левого края, лампа — справа. Ручки и карандаши лежали в стакане, как солдаты в строю. Порядок был его защитой от внутреннего хаоса.       Он сел, включил лампу. Тёплый жёлтый свет выхватил из темноты только его рабочий квадрат, оставив остальную комнату в безопасной полутьме. Из рюкзака он достал папку. Перед уходом на работу, он одолжил у одногруппницы, Мины, её конспекты по «Психотерапии кризисных состояний». У неё был самый разборчивый почерк и умение выделять главное. Его собственные записи с последней лекции были сделаны впопыхах, между заказами в кафе, и больше напоминали шифр.       Он открыл тетрадь Мины. Аккуратные колонки, подчёркивания разноцветными ручками, пометки на полях. «Стадии переживания горя (Кюблер-Росс)», «Критерии ПТСР по DSM-5», «Когнитивно-поведенческие техники при работе с травмой». Слова, термины, диагнозы. Он читал их, и они отскакивали от него, как горох от стены. Теория была сухой, безжизненной абстракцией.       Он взял свою тетрадь, новую, с чёрной матовой обложкой, и начал переписывать Его почерк, обычно угловатый и резкий, старался подражать аккуратности Мины. Он выводил каждую букву, вжимаясь в процесс. «Гипербдительность. Преувеличенная реакция испуга». В коридоре хлопнула дверь. Он вздрогнул всем телом, рука дёрнулась, и ровная строчка поплыла, оставив синий хвост на полях. Он замер, прислушиваясь. Шаги удалялись — просто кто-то вышел в туалет. Он выдохнул, стиснул руку в кулак, чтобы перестала дрожать, и продолжил работу.       Он сосредоточился на тексте, пытаясь вникнуть в смысл, а не просто механически переписать.       «Миндалевидное тело (амигдала) — ключевой компонент лимбической системы. Отвечает за формирование эмоциональных реакций, особенно страха и агрессии. При посттравматическом стрессовом расстройстве (ПТСР) отмечается гиперактивность амигдалы в ответ на триггеры, связанные с травмой, при одновременном снижении активности префронтальной коры, отвечающей за контроль и оценку ситуации…»       Его собственное перо остановилось. Он отложил ручку, потерев переносицу. Слишком близко. Слишком знакомо. Это не были сухие строчки из учебника. Это было описание его собственной внутренней механики — сломанной, замыкающей на себя. При одном неосторожном прикосновении клиента сегодня его личная «амигдала» завыла сиреной, а «префронтальная кора» — его логика, его профессиональная выдержка — едва справилась с сокрушительным напором паники. Он чувствовал себя лабораторной крысой, изучающей схему собственной клетки.       Он сделал глубокий вдох, заставил себя снова взять ручку. «Гиппокамп отвечает за консолидацию памяти… при ПТСР возможны нарушения, ведущие к навязчивым, ярким флешбекам…» Он писал дальше, слово за словом, строчка за строчкой, пока пальцы не начали неметь от напряжения, а в глазах не поплыли чёрные точки от усталости. Он заглушал мысли работой, как всегда.       Когда он закончил переписывать конспект, на экране телефона горело 01:47. Тело горело от усталости, но разум, перегруженный дневными событиями и учебной информацией, продолжал метаться. Он переоделся в растянутые штаны и просторную футболку, и скользнул под одеяло. Холод простыней заставил его съёжиться. Он лёг на спину, уставившись в потолок, где узоры теней казались абстрактными и безобидными.       Сначала пришло забытье, тяжёлое и безсновидное. Просто чёрная пустота, в которой растворилось его измученное сознание. Он тонул в ней с чувством глубочайшего облегчения. А потом пустота начала менять текстуру. Она стала вязкой, тёплой, засасывающей. И в ней появился звук.       Сначала — гул, похожий на гудение машинки, но более низкий, вибрирующий. Потом к нему примешались другие: скрип пружин, тяжёлое, хриплое дыхание прямо над ухом, вздохи, от которых ползла по коже ледяная волна мурашек. Не было картинки — только тьма, звуки и ощущения.       Он не чувствовал боли. Не было того конкретного, режущего воспоминания о разрывах. Это было хуже. Это было ощущение полной потери контроля над собственным телом. Чужие, огромные, грубые руки, покрытые жёсткими волосами, держали его за бёдра, впивались в плечи. Дыхание на своей шее — горячее, липкое, пахнущее перегаром, дешёвым табаком и чем-то химически-сладким. Невыносимый, давящий вес на спине, прижимающий лицо к чему-то шершавому и влажному.       И самое страшное — он не мог пошевелиться, потому что его тело было не его. Оно было ватным, чужим, парализованным химией. Он был сознанием, запертым в непослушной плоти, которую кто-то использовал, как хотел. Он пытался крикнуть, но из горла вырывался лишь слабый, беззвучный стон, терявшийся в хрипах насильника.       Руки перевернули его, и тогда появилась картинка. Низкий, закопчённый, с огромным жёлто-чёрным пятном плесени в углу потолок, похожим на гниющую звезду. Этот потолок плыл у него перед глазами, покачивался в такт толчкам. Он помнил этот потолок. Он часами рассматривал это пятно, чтобы не видеть того, что было ниже.       Во сне он снова смотрел на него, и знал, что происходит внизу. Знание было холодным и тошным, как глоток рвоты.       Он задохнулся, но уже в реальности. Его легкие резко, с судорожным хлопком, спазмировались, будто кто-то натянул внутри грудной клетки тугую резиновую ленту и отпустил. Воздух вырвался хрипом. Он сел на кровати одним порывистым, неконтролируемым движением, глаза широко распахнулись в темноте. Грудь была стальным корсетом, каждое ребро будто впивалось в легкие. В ушах звенело, в глазах плыли красные пятна. Он судорожно, дрожащими руками стал шарить по тумбочке. Ладонь наткнулась на телефон, скинула его на пол с глухим стуком. Потом пальцы нащупали холодный металлический цилиндр.       Он поднес ингалятор ко рту, руки тряслись так, что он едва попал. Резкий, горьковатый взрыв в горле, затем лекарственный холод, разливающийся по бронхам. Он сделал вторую затяжку, зажав нос, чтобы вещество опустилось глубже. Потом сидел, согнувшись, упираясь лбом в колени, и пытался дышать медленно, через силу, выталкивая воздух губами, сложенными в трубочку.       — Хисын?       Голос был сонным, но настороженным. В темноте с другой стороны комнаты скрипнула кровать Чонсона, зажёгся свет на его прикроватной тумбочке, мягкий, желтоватый.       — Всё… всё нормально, — выдавил Хисын, голос был хриплым, с присвистом. — Просто… приступ. Извини, что разбудил.       Чонсон уже сидел на своей кровати, щурясь. Он видел сгорбленную фигуру Хисына, его трясущиеся плечи, сжатые в белых костяшках пальцы, всё ещё сжимающие ингалятор.       — Ничего, — сказал Чонсон тихо. Он не спросил «что случилось» или «почему». Он просто ждал. Потом встал, подошёл к своему столу и налил в стакан воды из кулера. — Вот. Прополощи, если горько.       Хисын взял стакан дрожащей рукой, сделал маленький глоток.       — Спасибо, — прошептал он, поставив стакан на свою тумбочку. Он всё ещё не мог выпрямиться до конца, ощущение сжатия в груди медленно, по миллиметру, отпускало.       Чонсон присел на край своей кровати напротив, не вторгаясь в личное пространство Хисына, но и не возвращаясь под одеяло.       — Кошмар? — спросил он наконец, очень мягко.       Он не был дураком. Он видел разницу между приступом астмы и тем, что происходит с Хисыном иногда ночью. Астма не заставляла человека просыпаться с таким беззвучным криком в глазах.       Хисын кивнул, не в силах отрицать. Он обхватил себя руками, пытаясь согреться. Тело била мелкая дрожь, как после ледяного душа.       — М-можно свет? — попросил он, глядя на свою лампу. Тьма сейчас была врагом. В темноте жили пятна плесени на потолке.       Чонсон молча поднялся с кровати. Шлепая босыми ногами по прохладному линолеуму, он подошел к столу Хисына и коротко щелкнул выключателем настольной лампы. Густой, теплый свет мгновенно залил его половину комнаты. Резкие полуночные тени, минуту назад казавшиеся Хисыну изломанными чудовищами, вытянулись, побледнели и потеряли свою пугающую остроту.       — Хочешь поговорить? — Чонсон вернулся к себе, уселся по-турецки, поджав под себя ноги, и оперся спиной об стену.       В его позе не было ни капли сонной вялости. Напротив, весь его силуэт выражал собранность — спокойную, надежную готовность сидеть так хоть до самого рассвета, если это потребуется.       Хисын едва заметно покачал головой. Он упорно смотрел в пустоту где-то между собственных коленей, обхваченных руками, и лишь спустя долгую паузу глухо выдавил:       — Нет.       Чонсону не требовались лишние объяснения. Опустив ноги на пол, он потянулся всем телом, так что хрустнули позвонки, и негромко зевнул.       — Ладно, тогда давай спать.       Он протянул руку и погасил лампу на своей стороне, но оставил гореть ту, что была у Хисына. Комната снова погрузилась в зыбкий полумрак, сквозь который пробивался тусклый синеватый свет из окна, выходящего во внутренний двор кампуса.       — Чонсон, — тихо, почти одними губами позвал Хисын, уже опустившись на подушку.       — А? — отозвался тот из темноты.       — Спасибо.       В ответ раздался тихий, сонный и какой-то удивительно добродушный смешок, от которого на душе стало немного легче.       — Да спи ты уже.       Хисын перевернулся на бок, уткнувшись лицом в стену. Комната наполнилась тихими звуками. Он сосредоточенно прислушивался к собственному дыханию — оно уже выровнялось, хотя все еще оставалось поверхностным, скованным недавним страхом. Из угла Чонсона почти сразу донеслось мерное, глубокое посапывание, быстро перешедшее в мягкий, едва слышный храп. Хисын медленно сжимал и разжимал пальцы, с облегчением чувствуя, как в затекшие мышцы вместе с теплом возвращается контроль.       Сон приходил неохотно, урывками. Хисын лежал недвижимо, невидящим взглядом уставившись на блеклый рисунок дешевых светлых обоев. В слабом электрическом свете по стене ползали тонкие, едва заметные тени от ветвей старого клена, росшего под окном общежития. Паника уходила, но во рту все еще оставался этот омерзительный, знакомый привкус — холодный металлический налет, намертво смешавшийся с горьким аптечным послевкусием.       Ритмичный храп соседа, вопреки логике, не раздражал. Напротив, этот приземленный, бытовой звук действовал лучше любого успокоительного. Он служил неопровержимым доказательством того, что реальный мир здесь, за пределами кошмара, стабилен, безопасен и прост. Чонсон не метался по кровати. Чонсон не просыпался посреди ночи в ледяном поту от того, что прошлое снова запустило в него свои когти. Чонсон просто спал.       Под этот мирный аккомпанемент веки Хисына наконец начали наливаться свинцом. Напряжение, до судорог сковавшее все тело, постепенно отпускало, сменяясь глухой, всепоглощающей усталостью — неизменной спутницей каждого ночного приступа. Сознание медленно отчаливало от берегов реальности, уносимое вязким потоком изнеможения. Больше не было сил бороться. Он закрыл глаза и позволил себе утонуть.       Новое сновидение не оглушило его криками или резкими вспышками боли. Оно подкралось незаметно, соткавшись из плотного, серого тумана, который удушливо пах прошлым.       Сначала нахлынули запахи. Тяжелый, едкий дух ацетона, намертво въевшийся в обоняние, смешивался с тошнотворной, приторно-сладковатой гнилью. На кухонном столе, покрытом старой, потрескавшейся и липкой клеенкой, россыпью лежали разноцветные таблетки — ядовито-розовые, грязновато-желтые, белые со сколотыми краями. К этому примешивался стойкий застарелый перегар, которым, казалось, пропиталось всё вокруг: дряхлые обои, обшарпанная обивка единственного кресла, одежда и волосы. И, конечно, дешевые сигареты вперемешку с той горькой, удушливой гарью от фольги, истинную природу которой он осознал лишь много лет спустя.       Лица матери в этом сне не было видно — лишь отдельные, искаженные фрагменты, словно в осколках разбитого зеркала. Вот ее костлявая, истощенная рука с облупившимся ярко-красным лаком на неприлично длинных ногтях неловко, с крупной дрожью тянется к шприцу. Вот ее улыбка — кривая, пьяная, с размазанной помадой, отпечатавшейся на передних зубах. Она смотрела сквозь маленького Хисына, куда-то в пустоту, а ее глаза оставались совершенно стеклянными, неподвижными и мертвыми, как у рыбы на рыночном прилавке.       Затем замелькали силуэты мужчин. Лиц было не разобрать — память стерла их, оставив лишь грязные, пугающие детали: сальный затылок с редкими волосами, прижимающий его к двери ванной; чья-то неестественно широкая спина в пропотевшей майке-алкоголичке, загораживающая скудный свет из окна; волосатые пальцы, сжимающие пачку грязных купюр, которую мать выхватывала быстрым, жадным, вороватым движением. Их голоса — низкие, хриплые, переходящие в пьяный хохот — сливались в монотонный, давящий гул, похожий на шум затяжного ливня по жестяному карнизу.       А потом в центре кошмара снова возникли ее руки с облупившимся красным лаком. Они бесцеремонно хватали со стола плотный лист альбомной бумаги.       Хисын до мельчайших подробностей помнил этот рисунок. Он рисовал его неделю, прячась на задней парте в школе. Это был дом, совсем не похожий на их убогую, пропахшую сыростью однокомнатную каморку в разваливающейся пятиэтажке на окраине. То был настоящий, сказочный дом — с аккуратной трубой, из которой вился уютный дым, со светящимися теплом окнами и пушистой собакой у крыльца. Он выводил каждую линию карандашом, тщательно подбирая цвета, стирая пальцы до мозолей. Он нес его домой с бьющимся сердцем, наивно надеясь увидеть в ее глазах хоть каплю чего-то другого. Не эту вечную пустоту, а хотя бы усталую, пускай блеклую, но нежность. Или просто признание того, что он существует.       Мать схватила листок и с каким-то остервенелым, яростным треском рванула его пополам. Затем еще раз, и еще, кроша бумагу на мелкие клочки. Синие и желтые обрывки его несбывшейся мечты посыпались на затоптанный линолеум, смешиваясь со слоем серого пепла, окурками и засохшими крошками еды.       — На кой хрен мне сдался этот домик? — прохрипела она своим сорванным, сиплым голосом. — Ты место для него видел в этих хоромах? Повесить он его вздумал… Иди лучше уроки делай, придурок, или метнись за хлебом.       Маленький Хисын тогда не проронил ни слезы. Он просто стоял неподвижно и смотрел на уничтоженные остатки своей надежды, чувствуя, как где-то глубоко в груди, под ребрами, всё живое стремительно каменеет и покрывается льдом. Он так и не попытался склеить этот рисунок. На следующий день просто взял веник и молча вымел бумажные обрывки в совок вместе с остальным мусором.       Во сне этот короткий момент растянулся на бесконечные часы. Руки рвали и рвали бумагу, этот сухой, резкий, раздирающий звук глухим эхом отдавался в ушах. А удушливые запахи никуда не исчезали — они заполняли собой все пространство, заменяя собой воздух. Они и были этим сном.       Хисын проснулся не от собственного крика или толчка. Его разбудила абсолютная, звенящая тишина и отсутствие тех удушливых запахов. В комнате пахло чистотой: свежим постельным бельем, едва уловимым лимонным ароматом средства для мытья посуды из раковины в углу и прохладным воздухом утреннего проветривания.       Он лежал на спине, уставившись в потолок. На нем не было серых пятен плесени или потеков от заливших квартиру соседей. Потолок был ровным, побеленным и совершенно скучным.       Сознание вернулось мгновенно, принеся с собой холодную ясность. Повернув голову, Хисын почувствовал легкую влагу у виска, где кожа соприкасалась с наволочкой. Одна-единственная слеза, выкатившаяся во сне, еще не успела высохнуть, оставив после себя едва заметный солоноватый след. Он не стал вытирать ее сразу. Просто лежал, прислушиваясь к пустоте внутри. Эта пустота после кошмара была старой знакомой. Она не давила, не пугала — просто заполняла бой все существо, подобно выстуженному за зиму дому, из которого съехали незваные гости.       Опустив ноги на холодный линолеум, Хисын несколько минут сидел на краю кровати, глядя на свои бледные пальцы. Внутри не было ни стыда за ночную слабость, ни смущения. Только серое опустошение и глухое, отстраненное удивление. Он не плакал наяву уже столько лет, что тело, похоже, разучилось делать это в сознании, выдавив скупую каплю лишь в моменты полного беспамятства. Он резко, почти зло вытер щеку тыльной стороной ладони, словно смахивая случайную грязь.       Хисын поднялся, с тихим хрустом потянулся и подошел к окну, аккуратно раздвинув пальцами пластиковые ламели жалюзи. За стеклом разворачивался самый обычный, серый рассвет. Пустынные аллеи кампуса, влажные от ночного тумана деревянные скамейки, а в отдалении — многоэтажная коробка факультета менеджмента, чьи панорамные окна отражали тяжелое, свинцовое небо. Внешний мир оставался безразличным, будничным и спокойным.       С кухонной зоны потянуло едой. Хисын обернулся. На плите стояла небольшая сковорода, заботливо прикрытая сверху плоской тарелкой, чтобы не остывала. Рядом, на дверце холодильника, красовалась записка, прижатая сувенирным магнитом в виде электрогитары.       «Оставил тебе омлет. Не вздумай опять глушить кофе на голодный желудок».       Хисын отложил листок на стол и аккуратно поднял тарелку со сковороды. Внутри лежал простой, но на редкость аккуратный омлет — с золотистыми, слегка подсохшими краями, щедро посыпанный мелко нарезанным зеленым луком и кубиками томатов. Эта еда была приготовлена не из чувства долга, не ради ответной услуги, а просто потому, что «сосед, скорее всего, проголодается после ночного кошмара». Такая бесхитростная, приземленная забота до сих пор вызывала в Хисыне глухое, почти болезненное недоумение — он никак не мог к ней привыкнуть.       Он зажег конфорку на самый минимум, чтобы только прогреть блюдо и не превратить яйца в резину, налил в ночной стакан чистой воды из кулера. Сесть за стол и спокойно позавтракать все еще оставалось для него сложным, почти чужеродным ритуалом. Всю сознательную жизнь еда была для него лишь топливом, которое нужно было закинуть в себя как можно быстрее, пока не отобрали или пока не пропал аппетит. Есть не торопясь, чувствуя себя в полной безопасности — этому искусству ему еще только предстояло научиться.       Хисын ел медленно, тщательно пережевывая каждый кусочек, словно заново открывая для себя вкусы: легкую солоноватость яичной смеси, приятную кислинку припущенного помидора, едва заметную остроту лука. Каждый глоток воды смывал остатки ночной горечи. За окном тем временем светлело — свинцово-серый оттенок неба постепенно переходил в блеклую, размытую голубизну.              Закончив с завтраком, он тщательно вымыл тарелку, вилку и сковороду, вытер их старым полотенцем и расставил по местам. Порядок в вещах немного возвращал контроль над жизнью.       После этого началась привычная, отточенная до автоматизма церемония облачения в повседневные «доспехи». Сначала свежее белье, затем плотные черные джинсы и простая серая футболка из тяжелого хлопка. Сверху — старая, темно-бордовая толстовка с объемным капюшоном. Она была слегка поношенной, но чистой и плотной; ее тяжелая ткань приятно облегала плечи, создавая подобие защитного кокона. Капюшон он накидывать не стал, оставив его свободно лежать на спине.       Затем Хисын собрал рюкзак: ровные стопки конспектов, одолженная тетрадь Мины, ноутбук, зарядные устройства, пластиковая бутылка с водой и ингалятор в боковой карман. Каждая вещь заняла строго свое место.       Перед самым выходом он бросил короткий взгляд в зеркало, закрепленное на дверце шкафа. Из глубины амальгамы на него смотрело бледное, абсолютно спокойное лицо. Темные, еще слегка влажные после душа волосы были аккуратно зачесаны за уши. Ни припухших век, ни тени безумия в зрачках — ничто не выдавало ночного ада или пролитой слезы. Идеальная, выверенная маска обычного студента — немного уставшего, но собранного и готового к новому дню.       Хисын вышел в коридор, мягко, без щелчка притворив за собой тяжелую дверь. Длинный пролет общежития был освещен лишь наполовину тусклыми люминесцентными лампами. В воздухе стоял стойкий, характерный для студенческого быта запах: смесь застарелого линолеума, жареного лука из кухни в конце крыла и ядреного химического освежителя «Океанский бриз». Вокруг стояла тишина — большая часть студентов либо досматривала последние сны, либо уже умчалась на первые пары.       Он уверенно зашагал к выходу, глубоко засунув руки в карманы толстовки и привычно глядя себе под ноги, чтобы не встречаться ни с кем взглядом. Мыслями Хисын был уже на улице — он высчитывал в уме минуты, которые потребуются, чтобы не спеша дойти до корпуса факультета психологии.       Он как раз миновал крутой поворот, где узкий коридор заметно расширялся, образуя небольшую нишу. Там стояли пара кофейных автоматов и потрепанный аппарат со снеками. Хисын не успел сделать и пары шагов мимо этого угла, как из ниши наперерез ему кто-то вылетел — стремительно, с резким разворотом, словно этот человек опаздывал на уходящий поезд. Столкновение на полной скорости было неизбежным.       Удар пришелся в плечо. Он не был сокрушительным, но из-за фактора неожиданности Хисын не удержал равновесие. Его фигуру отбросило в сторону, он больно приложился лопаткой о холодную бетонную стену, а лямка рюкзака с тихим шуршанием сползла локтю. Из груди Хисына вырвался короткий, рваный звук — не крик, а скорее судорожный, болезненный выдох, какой бывает от внезапного укола.       — Ой! Чёрт! Простите, ради бога, простите! Я вообще не смотрел куда пру!       Голос звонкий, совсем молодой, в нем слышалась неподдельная, почти детская паника. Хисын, все еще крепко прижимаясь спиной к шероховатой стене коридора, инстинктивно вскинул голову. Внутри него уже привычно взвешивались варианты: приготовиться к возможной агрессии или просто проигнорировать и быстро уйти. Его глаза, сердито сузившиеся от резкой боли в плече, встретились со взглядом нарушителя спокойствия.       Перед ним стоял парень. На вид — лет двадцати, максимум — ровестник Хисына. Спортивный, подтянутый, одетый в короткую темно-синюю куртку-бомбер поверх серого худи и простые, слегка потертые джинсы.       Хисын невольно замер, разглядывая его лицо. Оно было удивительно живым и подвижным. Большие, круглые, почти бездонные глаза темно-карего, орехового оттенка сейчас были распахнуты так широко, словно их обладатель только что совершил как минимум непреднамеренное убийство. Чуть вздёрнутый нос, пухлая нижняя губа, которую парень сейчас испуганно прикусывал короткими зубами, и густые каштановые волосы, беспорядочными мягкими прядями падавшие на лоб. Одна особенно непослушная прядь забавно подпрыгивала у его левого виска в такт его частым, прерывистым вздохам.       — Я… я так торопился… — слова сыпались из него рваным, неровным градом, дыхание сбивалось, а в огромных, влажных глазах застыло почти собачье, умоляющее выражение. — Вы… вы не ушиблись?       Хисын не ответил сразу. Он медленно, демонстративно поправил сползшую лямку рюкзака, удерживая парня на мушке своего тяжелого, сканирующего взгляда. Правое плечо, принявшее удар, заныло сильнее, но плевать. Гораздо сильнее зудело внутри от этой хаотичной, чужой, брызжущей во все стороны энергии, которой его окатило, как грязной водой из-под колес. Больше всего на свете Хисын ненавидел, когда его тщательно выстроенный, стерильный день начинался с чьей-то глупой суеты.       — Всё в порядке, — наконец выдавил он. Голос прозвучал топорно, плоско, словно он зачитывал параграф из старого учебника по технике безопасности. — Ничего не случилось.       Парень так и застыл с полуоткрытым ртом, будто ожидал как минимум крика или тяжелой затрещины, а не этой мертвой, механической вежливости. Он громко, судорожно сглотнул, кадык на худой шее дернулся.       — Вы… вы уверены? Я могу… не знаю, кофе купить? Или…       — Не надо, — отрезал Хисын. Резко, на корню обрубая любые попытки развить это нелепое знакомство, но без явной агрессии. Просто сухой факт: ему не нужен чужой кофе, ему не нужен этот парень, ему нужно, чтобы декорации снова стали статичными.       Незнакомец послушно захлопнул рот, заливаясь густой, пунцовой краской до самых ушей. Он неловко, по-птичьи кивнул и отшагнул к стене, вжимаясь в нее спиной, чтобы освободить дорогу. Хисын двинулся дальше, не прибавив и не убавив шагу. Кожей, лопатками он чувствовал этот липкий, смущенный взгляд, сверлящий его со спины. А затем донесся тяжелый, свистящий выдох — парень словно сбросил с плеч мешок с цементом — и дробный, торопливый стук его кроссовок, затихающий в глубине противоположного крыла.       «Идиот», — без малейшей злости, почти отрешенно подумал Хисын, хватаясь за холодные перила лестницы. В этом мысленном ярлыке не было брезгливости. Скорее, глухое удивление исследователя: надо же, какие бывают люди — шумные, неловкие, брызжущие через край какой-то дурной, молодой жизнерадостностью. У Хисына этой субстанции внутри не водилось, кажется, с самого рождения. Такие, как этот бегун, обитали в какой-то другой, параллельной вселенной. Там люди сталкивались лбами в коридорах, весело смеялись, роняли учебники, а через пять минут уже сидели в кофейне, обмениваясь аккаунтами в соцсетях. В мире Хисына чужие прикосновения приносили только дискомфорт или угрозу.       На улице перехватило дыхание. Раннее утро встретило резким, сырым холодом, густым запахом подгнившей листвы и мокрого асфальта. Затолкав руки по локти в карманы безразмерного черного худи, Хисын прибавил ходу. До серого, изъеденного временем здания факультета психологии оставалось минут пятнадцать бодрого шага через весь кампус, и мысль о том, что придется входить в аудиторию под неодобрительным взглядом лектора, грела плохо.       На центральной аллее уже закручивался привычный студенческий водоворот. Мимо плыли заспанные лица, кто-то на ходу давился сухим сэндвичем из автомата, кто-то, спотыкаясь, листал ленту в телефоне. Хисын шел на автопилоте, зафиксировав взгляд на уровне горизонта, умело огибая встречные плечи и компании. Плечо все еще противно поднывало, подливая масла в огонь легкого, фонового раздражения.       Поточная аудитория на втором этаже гудела, как растревоженный улей. До начала оставалось минут пять, когда Хисын тенью проскользнул в заднюю дверь и занял свое законное место — у самого окна, на предпоследнем ряду. Стратегически безупречная позиция: трибуна профессора как на ладони, а ты сам утопаешь в спасительной полутени. Он привычными, заученными движениями достал потрепанный ноутбук, аккуратно положил поверх пластиковой крышки плотную тетрадь с конспектами, которую вчера выпросил у Мины, и поставил рядом бутылку минералки. Справа и слева тут же материализовались две однокурсницы — они всегда занимали эти места, зная, что от молчаливого нелюдимого парня не будет ни шума, ни глупых подкатов. Девушки синхронно кивнули, Хисын ответил едва заметным движением подбородка.       Аудитория продолжала засасывать в себя людей. Они вваливались шумными стайками, рассаживались, перекрикивались через ряды, обсуждая какой-то вчерашний сабантуй, заваленный тест по статистике или свежий эпизод сериала. Почти все они были ровесниками — двадцать один, двадцать два года. Они так легко касались друг друга, хлопали по плечам, делились одним наушником на двоих, тыкали пальцами в экраны смартфонов и взрывались дружным хохотом. У них была нормальная, понятная, легальная юность.       Хисын наблюдал за этим копошением с холодным, отстраненным любопытством энтомолога, разглядывающего засушенных жуков под стеклом. Интересно, но потрогать не тянет. Сам он поступил в университет поздно, в двадцать два, когда смог выскрести из нищеты и подработок хоть какие-то стабильные деньги и когда окончательно осознал: если не вылезти из этой трясины сейчас, то болото сомкнется над головой навсегда.       Психфак не был мечтой всей жизни. Это был прагматичный, почти шкурный выбор. Хисын хотел получить чертову инструкцию к человеческой сборке. Понять, какими шестеренками двигает эта биомасса. Почему его собственная мать предпочла шприц и грязный притон собственному ребенку? Почему взрослые сытые мужчины смотрели на сломленного, голодного подростка как на кусок мяса, который можно купить за бесценок? И почему, в конце концов, его собственный мозг каждую ночь устраивает ему персональный ад, прокручивая одни и те же воспоминания с четкостью IMAX-кинотеатра? Он искал ответы в сухих, безжизненных строчках учебников, среди терминов вроде «когнитивный диссонанс», «нейромедиаторы» и «вытеснение». Словно если назвать монстра научным словом, он перестанет кусаться.       С коллективом, разумеется, не задалось с первой недели. В первом семестре они еще пытались. Девчонки, сияя улыбками, звали его за компанию в столовую; парни, простые и понятные, хлопали по спине и звали «накатить по пивку» после тяжелой пятницы. Хисын выставлял перед собой щит из ледяной, железобетонной вежливости: «Спасибо, не могу, нужно работать», «В другой раз», «Много дел». Другого раза не наступало.       Он просто физически не умел функционировать внутри стаи. Не знал, где нужно улыбнуться, как реагировать на сальные шуточки, о чем говорить, когда разговор заходит о планах на выходные. Любое сближение требовало от него оголить кусок кожи, снять броню. А под броней у него были сплошные незаживающие язвы. В итоге однокурсники все поняли, оставив бесплодные попытки. Теперь их общение напоминало сухой деловой документооборот: скинуть шпоры, спросить номер кабинета, узнать, будет ли автомат по зачету.       Исключением была, пожалуй, только Мина. Староста или просто слишком жалостливая девчонка — Хисын не знал. Она могла сесть рядом, если комната была забита, протянуть запасной стержень для ручки или молча пододвинуть к нему открытую пачку домашнего печенья. Хисын брал одно, негромко говорил «спасибо» и снова утыкался в монитор. Мина не лезла в душу. Кажется, ее интуиция подсказывала, что этот парень на задней парте не презирает мир — он просто от него прячется.       Вот и сейчас она зашла в аудиторию, что-то весело щебеча подругам, и ее взгляд тут же мазнул по его углу. Мина коротко, приветливо взмахнула ладонью. Хисын ответил едва уловимым кивком. Девушка улыбнулась и ушла на свой привычный третий ряд.       Полтора часа лекции пролетели серой полосой. Когда профессор с сухим стуком захлопнула кожаную папку и объявила: «На сегодня всё, к следующему разу готовим нейропсихологию памяти, седьмая глава», зал взорвался шуршанием курток и грохотом стульев.       Хисын не торопился. Он методично уложил ноутбук в мягкий чехол, застегнул рюкзак, проверил, не оставил ли на столе ручку. Когда он закинул лямку на плечо, Мина уже стояла в проходе, поправляя ремень сумки.       — Хисын, привет. Ну как, разобрался вчера в моих каракулях?       — Да. Всё понятно. Спасибо, что выручила, — он протянул ей плотную тетрадь.       Мина забрала конспект, но уходить не спешила, переминаясь с ноги на ногу.       — Слушай, мы тут с ребятами решили после семинара засесть в читальном зале, поштурмовать статистику перед модулем. Присоединишься? Вместе как-то веселее, да и разобрать сложные темы проще.       Хисын посмотрел ей прямо в глаза. Там не было подвоха, не было глупого любопытства или удушающей жалости. Обычное, человеческое приглашение. Но от одной мысли о том, что придется три часа сидеть в душном кругу, симулировать вовлеченность и давить из себя фальшивые улыбки, у него внутри все сжималось в тугой узел.       — Спасибо, но у меня смена сразу после пар, — голос прозвучал ровно, без сожаления. — Не успею никак.       — А, ну ладно, работа — это святое, — она легко улыбнулась, ничуть не обидевшись. — Тогда до семинара.       — Увидимся.       Она развернулась и примкнула к своим девчонкам. Хисын шел следом, стараясь держаться поближе к стене, чтобы не попасть под лавину вываливающихся из аудиторий студентов. Коридор оглушал: эхо разносило крики, смех, скрип обуви по старому, видавшему виды паркету. До следующей пары оставался целый час — прорва времени.       Когда финальный звонок отсек учебный день, Хисын собрался одним из первых. Выскочив на улицу, он сразу свернул с оживленной центральной аллеи на узкую, заросшую кустами дорожку, которая вела в обход к общежитию. Толкаться в узких дверях автобуса с толпой первокурсников не хотелось.       В комнате их небольшого блока царила полутьма и пахло застоявшейся пылью. Чонсона не было — судя по расписанию, у него опять была какая-то бесконечная лабораторная или посиделки в библиотеке. Хисын сбросил тяжелую обувь, швырнул рюкзак в угол и стянул толстовку, оставаясь в серой футболке. На кухне он открыл допотопный, урчащий холодильник. На полке сиротливо лежало купленное вчера куриное филе, пара сморщенных болгарских перцев и половина луковицы. В шкафу нашлась пачка рисовой лапши.       Процесс готовки всегда действовал на него как транквилизатор. Спустя полчаса он уже стоял у окна, лениво пережевывая пресноватую лапшу прямо из глубокой миски. За окном было пусто и уныло. Хисын ел быстро, механически, воспринимая еду исключительно как топливо для организма. Запив всё стаканом ледяной воды, он тщательно вымыл тарелку, вытер столешницу досуха и вернул нож на магнитный держатель. Порядок успокаивал.       Переодевшись в черные джинсы и свежую толстовку, он привычным движением проверил карманы: телефон, потрепанный кожаный кошелек, связка ключей и пластиковый баллончик ингалятора. Всё на месте.       До студии пришлось добираться на полупустом автобусе. Хисын прижался лбом к холодному стеклу, разглядывая размытые дождем витрины магазинов и мысленно перебирая этапы предстоящей работы.       Студия «Yeong-art» пряталась в глухом, неприметном переулке в паре кварталов от шумного центра. Никаких кричащих вывесок — только матовые панорамные окна и скромный неоновый логотип, тускло мерцающий сквозь пелену дождя. Внутри, как всегда, пахло убойной смесью антисептика, свежего кофе и дорогого мыла для тату.       За стойкой ресепшена, развалившись в кресле, сидел Ёнджун. Услышав звон дверного колокольчика, он оторвался от монитора и расплылся в своей фирменной, слегка ехидной ухмылке.       — О, явился-таки. А я уж думал, тебя там гранитом науки насмерть придавило.       — Не дождешься, — Хисын сбросил рюкзак на стул у входа и подошел ближе. — Клиент пришел?       — Ага, минут десять как. Я ее во второй бокс определил, сидит, бледнеет.       — Эскиз одобрила?       — Ну, я ей показал твой вариант с геометрией. Сказала: «Красиво, лишь бы эту жуть не было видно». Работы там прилично, так что настраивайся на долгий сеанс.       Хисын молча кивнул, забирая свои вещи.       — Кофе налить? — крикнул вдогонку Ёнджун. — Я свежий сварил.       — Потом. Сначала закончу.       Второй бокс встретил его привычной, стерильной белизной. Навесные полки ломились от ровных рядов флаконов с пигментами, у стены вытянулась черная кожаная кушетка, рядом замерла тележка со стальными держателями и расходниками. На стене в строгих рамах висели его работы — сложные графические переплетения, жесткий дотворк и пара масштабных реалистичных портретов, которыми Ёнджун особенно гордился.       На стуле у окна, сжавшись в комок, сидела девушка. На вид — лет двадцать пять, светлые крашеные волосы, простенький оверсайз-свитер. Руки она нервно прятала в рукавах, то и дело включая и выключая экран телефона. На правом предплечье, чуть выше запястья, красовалась та самая «ошибка» — кривой, блекло-синий контур ромашки, сделанный, судя по шрамам, глубоко и неумело, обычной швейной иглой в школьном туалете.       — Здравствуйте, — тихо произнесла она, испуганно вскинув на него глаза. — Я… мы сможем это убрать?       — Здравствуйте. Присаживайтесь на кушетку, посмотрим, — Хисын заговорил своим «рабочим», мягким, но уверенным тоном, который всегда действовал на дерганых клиентов как глушитель.       Следующие два часа растворились в монотонном, жужжащем ритме тату-машинки. Мир вокруг Хисына сузился до размеров чужого предплечья, подсвеченного мощной кольцевой лампой. Натянуть кожу, провести четкую, идеально ровную линию, поменять картридж, забить плотный слой черного пигмента там, где синева старой краски пыталась пробиться наружу. Постепенно уродливая ромашка исчезала под строгими, острыми гранями сложного геометрического узора, переходящего в мягкий дымчатый градиент.       Когда последняя точка была поставлена, Хисын выключил машинку. Внезапно наступившая тишина показалась оглушительной. Он со вздохом откинулся на спинку стула, чувствуя, как затекшая шея и плечи отзываются резкой, стреляющей болью. Глаза горели от долгого напряжения под белым светом ламы, но внутри наконец-то воцарился полный, абсолютный покой. Здесь, в этом стерильном боксе, под ровный гуд мотора, всё снова было под его контролем.       Там, где еще пару часов назад синел кривой, расплывшийся контур неизвестного происхождения, теперь раскинулся крупный, безупречно проработанный цветок. Лепестки дышали объёмом благодаря тончайшим переходам от глубоких теней к мягким бликам, стебель ощетинился редкими аккуратными шипами, а листья казались влажными, словно после дождя. Рисунок выглядел живым, настоящим. Тёмный пигмент кавера наглухо перекрыл прошлую ошибку молодости.       Когда за девушкой закрылась дверь, в кабинете наконец-то воцарилась тишина. Хисын тяжело опустился на край кушетки, откинул голову назад и прикрыл глаза, медленно выдыхая скопившееся напряжение.       Переведя дух, он поднялся и принялся за привычную рутину уборки. Стянул и выбросил в бак для медицинских отходов одноразовые перчатки, туда же полетели салфетки и использованные шпатели. Он аккуратно разобрал машинку, отправил модульную иглу в утилизатор, тщательно протёр корпус дезинфицирующим раствором. Каждая вещь возвращалась на своё строго отведённое место. Хисын цеплялся за эту стерильность: порядок вокруг помогал удерживать в узде тот хаос, который вечно бурлил у него в голове.       В дверь негромко постучали.       — Живой там? — приглушённо донёсся голос Николаса.       — Заходи, открыто.       Николас протиснулся в комнату, балансируя с двумя картонными стаканчиками, от которых шёл пар.       — Твоя клиентка там Ёну чуть ли не руки целует, — хмыкнул он, протягивая Хисыну чай. — Держи, заслужил допинг.       — Спасибо.       Они устроились в углу: Николас развалился на рабочем стуле, а Хисын присел на край застеленной кушетки. Какое-то время оба молча пили горячий чай.       — Чего такой помятый? — спросил Хисын, заметив, как друг хмурится. — Сложный эскиз попался? Ходишь как лошадь шахматная.       — Блэкворк на всю голень, чувак. Под конец сеанса думал, что у меня пальцы отвалятся и больше никогда не согнутся, — Николас со стоном покрутил головой, так что хрустнули шейные позвонки. — А завтра ещё на практику тащиться с утра пораньше. Я вчера в этой школе чуть с тоски не вздернулся. Как, скажи мне, объяснить мелким, что дважды два — четыре, если им вообще до фонаря всё, кроме телефонов?       Хисын едва заметно улыбнулся, сделав глоток.       — Ты же сам хотел на пед. Мечтал, помнится.       — Ну да, дурак был, наивный романтик. Думал, буду сеять разумное, доброе, вечное, вдохновлять подрастающее поколение… А по факту — учи наизусть дурацкие методички и пиши отчёты для завуча, — Николас закатил глаза, но тут же смягчился. — Хотя мелкие бывают забавными. На прошлой неделе один шкет из третьего класса уставился на мою шею и выдал, что когда вырастет, набьёт себе точно такие же татуировки. Его мамаша меня в этот момент взглядом сквозь землю прожечь пыталась.       Хисын фыркнул в стаканчик. У Николаса был редкий талант подавать даже самые унылые будни как комедийное шоу, и это порой помогало Хисыну ненадолго вынырнуть из собственной затянувшейся хмурости.       — Серьёзно, не жалеешь, что в педагогический пошёл?       — Да не, нормально всё. В крайнем случае, если со школой не выгорит, найду место в каком-нибудь частном центре или персоналке. Главное — корочку получить, чтобы предки отвязались. А ты? Как твой психфак? Не разочаровался?       Хисын опустил взгляд на пластиковую крышку стакана. Жалел ли он? Пожалуй, нет. Несмотря на то что учёба давалась тяжело, а на лекциях по клинической психологии порой казалось, будто он препарирует собственные старые травмы под микроскопом, это давало опору. Профессиональные термины и чужие истории болезни помогали находить хоть какие-то названия для того филиала ада, который периодически разверзался внутри него самого.       — Нет. Всё в порядке.       — Ну и отлично. Значит, оба при деле, — Николас допил чай, ловко смял стаканчик и отправил его в урну. — Ладно, я погнал готовить место. У меня на восемь часов запись, какой-то парень притащил очередной нео-трайбл из Пинтереста. Буду развлекаться.       — О боже, тату-мастера заставляют бить татуировки, какая трагедия, — с напускным сочувствием отозвался Хисын. — Иди уже, удачи.       — Хён, ты иногда такая козлина, просто невозможно.       Николас испарился, и комната снова погрузилась во влажную прохладу. Жужжание машинок в соседних залах стихло, в воздухе сиротливо пахло спиртом и зелёным мылом. Хисын бегло осмотрел кабинет — убедился, что все пигменты выстроены по линейке, кушетка продезинфицирована, а провода аккуратно смотаны.       Он подхватил свой тяжёлый рюкзак, проверил карманы: мобильник, потёртый кожаный кошелёк, связка ключей, ингалятор. Всё на своих местах. Погасив свет, он запер дверь и пошёл по длинному коридору к выходу. На ресепшене, подперев голову рукой, сидел Ёнджун и методично кликал мышкой, глядя в мерцающий монитор.       — Всё, отстрелялся? — спросил он, не поворачивая головы.       — Да.       — Завтра у тебя как по планам? В студию придёшь? — Ёнджун со стоном потянулся в кресле.       — Завтра я в кофейне.       — Слушай, ты вообще когда-нибудь спишь? Выходные у тебя существуют в природе?       — Ночь мои выходные.       — Ну-ну. Давай, топай домой.       Хисын неопределённо повёл плечом, прощаясь, и толкнул пластиковую дверь на улицу.       Город встретил его сыростью. Воздух был тяжёлым, пахло мокрым асфальтом и выхлопными газами, небо затянуло низкими тучами. Натянув капюшон ветровки поглубже, Хисын зашагал к автобусной остановке.       Транспорт подошёл быстро. Минут через двадцать он вышел у студенческого городка. Дорога до общежития шла через старый парк. Фонари горели через один, под ногами шуршал мелкий гравий. Студенты уже разбрелись по комнатам — кто-то зубрил, кто-то зависал в барах, из окон дальнего корпуса доносился глухой бас музыки. Из столовой тянуло дешёвым фритюром и чем-то приторно-сладким.       Общежитие — угрюмая пятиэтажка из потемневшего от времени красного кирпича — встретило его тусклым светом над козырьком. Хисын навалился на тяжёлую входную дверь. В холле было душно; здесь вечно стопорился воздух, пропитанный запахами старого линолеума, жареной картошки и дешёвого моющего средства.       У входа, на продавленном дерматиновом диване, копошился тот самый утренний виновник пролитого кофе. Он отчаянно пытался застегнуть заедающую молнию на рюкзаке, явно собираясь куда-то уходить.       Хисын непроизвольно сбавил шаг. В этот же момент парень поднял голову. Их взгляды пересеклись. На лице незнакомца на секунду отразилось замешательство, сменившееся лёгким румянцем смущения. Он дёрнулся, словно собирался подойти и извиниться за утренний инцидент, но Хисын лишь едва заметно, чисто формально кивнул — сухой жест вежливости, который не предполагал продолжения беседы.       Парень замер, затем робко кивнул в ответ, его губы дрогнули в попытке улыбнуться, но Хисын уже прошёл мимо, направляясь к лестничному пролёту. Сзади донёсся тихий вздох и шуршание куртки — парень всё-таки справился с сумкой и выскочил на улицу.       Хисын поднялся на свой третий этаж, дошёл до конца коридора и повернул ключ в замке. В комнате было тепло и светло. За колченогим общим столом сидел Чонсон, буквально зарывшись носом в массивный учебник. Рядом остывала кружка, стоял ворох разноцветных маркеров, а страницы книги были густо утыканы клейкими стикерами.       — О, пришёл, — Чонсон оторвался от записей, устало потирая глаза. — Как дела?       — Всё нормально, — Хисын сбросил рюкзак на пол у своей кровати и повесил куртку. — А ты чего, всё зубришь?       — Да капец, завтра семинар по микроэкономике. У меня от этих графиков эластичности спроса уже извилины выпрямляются, — Чонсон со стоном повалился спиной на стул.       Хисын устроился на своей койке, доставая телефон. Снял блокировку, открыл переписку и тут же внутренне выругался. Свободные окна. Он же обещал Чонсону узнать насчёт записи для его приятеля с потока. Замотался на работе и напрочь забыл.       Он быстро набил сообщение Ёнджуну:       «Ён, глянь, пожалуйста, когда у меня ближайшие окна в студии? Тут сосед по комнате просит своего знакомого втиснуть».       Ответ прилетел почти сразу — Ёнджун, похоже, так и сидел за стойкой.       «Сейчас скину скрин».       Хисын отложил телефон и принялся переодеваться. Скинул узкие джинсы, стянул футболку. В тусклом свете комнатной люстры на его теле проступили плотные узоры татуировок — они покрывали предплечья, уходили на плечи, ключицы и спускались по бёдрам. Для Хисына эти рисунки никогда не были просто украшением; каждый из них служил броней, очерчивающей границы его личного пространства. Он быстро натянул застиранные домашние штаны и безразмерную серую футболку.       Экран телефона зажегся, оповещая о входящем. Хисын открыл сообщение. К нему был прикреплён детализированный скриншот таблицы Excel, разбитой по часам и раскрашенной в разные цвета.       Хисын мысленно усмехнулся. Ёнджун, дипломированный бухгалтер, питался этой упорядоченностью. Николас как-то шутил, что Ёнджун молится на формулы и когда-нибудь сделает предложение графику доходности, настолько педантично он вёл дела студии. Зато путаницы с записями у них не случалось никогда.       Хисын присмотрелся к жёлтым ячейкам — это были его смены. Из-за совмещения учёбы, работы бариста в кофейне и сеансов в студии свободного времени практически не оставалось. График шёл плотной сеткой четыре через два. Зелёные, свободные зоны сиротливо жались в самом конце следующей недели.       Он переслал скриншот Чонсону.       — Зелёный цвет — это то, что свободно. Ближайшие варианты только через неделю: четверг на семь вечера или пятница на четыре дня.       Чонсон заглянул в экран и присвистнул.       — Ну ты и машина, конечно. График как у практикующего хирурга. Ладно, сейчас перешлю ему, пускай выбирает.       Чонсон принялся быстро строчить кому-то сообщение. Спустя полминуты его телефон звякнул.             — О, пишет, что четверг на семь идеально подходит. Я ему тогда дам твой рабочий контакт? Пускай сам пишет, эскиз скидывает, чтобы я испорченным телефоном не работал.       — Да, давай, — согласился Хисын, убирая мобильный на тумбочку. — Только скажи ему, чтобы сразу скинул референсы, чётко написал размер в сантиметрах и место, куда бить хочет. Мне надо понимать объём работы заранее.       — Всё сделаю в лучшем виде, шеф, — Чонсон шутливо отдал честь и снова зарылся в свои экономические дебри. — Спасибо, выручил.       Комната тонула в той вязкой, полусонной тишине, которую нарушал лишь сухой шелест переворачиваемых страниц да монотонное, едва слышное царапанье карандашного грифеля по плотной бумаге. На столе у Хисына горела только настольная лампа, выхватывая из темноты раскрытый учебник по социальной психологии. Нужная глава пестрела ядовито-зелёным маркером. Хисын вчитывался в текст, механически подчёркивая строчки. Тяжёлые формулировки накладывались одна на другую, абзацы тянулись бесконечной лентой, но смысл ускользал. Строчки плыли, а мысли упрямо возвращались назад, в полутёмный холл.       Перед глазами стоял тот парень. В памяти то и дело всплывал его короткий, робкий кивок и то, как его взгляд на долю секунды замер на Хисыне — удивлённо и уязвимо — прежде чем тот поспешно отвернулся. Обычная, пустяковая случайность. Ничего не значащий жест, какими обмениваются сотни студентов за день. Но почему-то этот мимолётный образ намертво засел в голове. Может, дело было в том, насколько отчаянно и искренне он извинялся утром? Или в этих слишком больших, живых глазах, в которых так легко читалось любое замешательство?       «Идиот», — беззлобно, скорее по привычке подумал Хисын. Это была просто констатация факта. Парень явно принадлежал к той категории людей, для которых мир устроен гораздо проще и понятнее. К тем, кто может неловко врезаться в незнакомца в коридоре, сбивчиво извиниться, в качестве примирения предложить чашку кофе, и вся сцена разрешится лёгким, непринуждённым смехом. Хисын поймал себя на мысли, что уже и не помнит, каково это — жить так легко.       Он тряхнул головой, прогоняя наваждение, и заставил себя вернуться к параграфу. Час пролетел незаметно, глаза начало нещадно щипать от усталости. На соседней кровати заворочался Чонсон — он уже захлопнул свои книги и теперь лениво листал ленту в телефоне, подсвечиваемый экраном. Хисын с тихим вздохом закрыл учебник, скрупулёзно, до миллиметра выровнял стопку тетрадей на краю стола и потянулся к выключателю. Комната погрузилась во мрак.       — Всё, спать? — глухо донеслось со стороны Чонсона. Тот даже не поднял головы.       — Да. Завтра первая пара, нельзя опоздать.       — М-м-м, давай. Спокойной.       — Спокойной.       Хисын забрался под одеяло, привычным движением руки нащупал кнопку ночника, пустив по стене слабый янтарный свет, и повернулся к стене. Хроническая усталость взяла своё: сознание отключилось почти мгновенно. Сон оказался тяжёлым, глухим и абсолютно пустым — ни единого образа, только плотная, спасительная темнота.       Утро сразу не задалось. Когда в шесть тридцать истошно завопил будильник, Хисын на автомате протянул руку, заставил телефон замолчать и неожиданно для самого себя провалился обратно в забытье. С ним, обычно контролирующим каждую минуту, такое случалось крайне редко.       В себя он пришёл от того, что Чонсон — уже полностью одетый, собранный и раздражающе бодрый — бесцеремонно тряс его за плечо.       — Хисын! Ну же, вставай! Пара через сорок минут, ты с ума сошёл?       Хисын резко распахнул глаза. Реальность обрушилась на него мгновенно, без плавного перехода: голова гудела, мышцы ныли и казались налитыми свинцом после вчерашней ночной досиделки. Взгляд выхватил цифры на экране блокировки — 7:20. Чёрт. Чёрт. Он буквально выскочил из-под одеяла. Привычная размеренность движений сменилась лихорадочной, хаотичной спешкой. Он на ходу натянул джинсы, набросил серую домашнюю футболку. Схватив со спинки стула любимую плотную толстовку цвета спелой вишни, он не стал надевать её — в комнате от батарей было душно, а бежать предстояло быстро. Хисын просто перекинул её через руку. Движения были отточены до автоматизма: в рюкзак полетели тетради, массивный учебник, ноутбук, зарядка, пластиковая бутылка с водой и, напоследок, ингалятор. Всё на месте.       Выкатившись из комнаты, Хисын быстрым, почти летящим шагом направился по коридору к лестничному пролёту. Тяжёлая ткань толстовки мерно покачивалась на изгибе локтя. Хисын резко повернул за угол, туда, где коридор расширялся, образуя небольшую нишу с кофейным и вендинговым автоматами, и в следующую секунду едва не снёс человека.       В этот раз до столкновения не дошло — сработали рефлексы. Хисын резко затормозил, подошвы кроссовок коротко шаркнули по линолеуму, и он отшатнулся назад. Парень тоже замер как вкопанный, едва не расплескав содержимое зажатой в руке термокружки. Между ними оставалось от силы полметра неловкого, осязаемого одиночества пустого коридора. Парень стоял в простой, слегка растянутой белой футболке и помятых джинсах. Каштановые пряди на затылке смешно торчали в разные стороны — явный признак того, что он едва успел пригладить волосы ладонью после сна. От кружки шёл слабый пар, пахло горьковатым дешёвым арабикой из автомата. Но внимание Хисына привлекло другое: взгляд парня — те самые огромные, почти детские карие глаза — испуганно метнулся от лица Хисына вниз, на его открытые руки.       Без объёмной худи, в одной лишь футболке с короткими рукавами, Хисын сейчас выглядел совершенно иначе. Как-то беззащитнее или, наоборот, опаснее. Вся кожа его предплечий, от локтевых сгибов до самых запястий и тыльной стороны кистей, была забита глухими чёрными татуировками. Сложные орнаменты, переплетающиеся острые линии и плотный чёрный покрас покрывали руки сплошным ковром, почти не оставляя просветов живой кожи.       Парень смотрел на этот чернильный узор с каким-то ошеломлённым, заворожённым удивлением. Его губы невольно приоткрылись. Хисын физически чувствовал, как чужой взгляд медленно, сантиметр за сантиметром, скользит по его предплечьям, спотыкается на резких изгибах линий у запястья, переходит на фаланги пальцев. Вдруг парень коротко, почти судорожно закусил нижнюю губу — жест вышел настолько неосознанным и интимным, что у Хисына внутри что-то дрогнуло. И тут же, будто осознав, что перешёл черту и его поймали с поличным, незнакомец вспыхнул.       Густая, пунцовая краска стремительно залила его щеки, скулы и перекинулась на шею, скрываясь под воротником футболки. Он вскинул голову, на мгновение встретился с потемневшими глазами Хисына, испугался ещё сильнее и резко отвёл взгляд в сторону, уставившись в облупившуюся стену возле кофейного автомата.       Хисын застыл, не в силах сделать вдох. В груди разлился знакомый, колючий холод. Этот пристальный, изучающий взгляд ощущался почти физически, словно по обнажённой коже провели пальцами. Это не было агрессией или брезгливостью, с какими он сталкивался раньше, а нечто куда более опасное — чистый, неразбавленный интерес и странное, непонятное восхищение.       Хисын ненавидел, когда его рассматривали как экспонат. Ненавидел быть объектом чужого любопытства, пусть даже такого безобидного. Это сдирало с него привычную броню, заставляя чувствовать себя уязвимым и голым.       Резким, почти агрессивным движением он вскинул руки и на ходу натянул толстовку. Плотная ткань упала на плечи, спрятала татуировки, возвращая привычное, безопасное ощущение изоляции. Следом он накинул глубокий капюшон, отрезая себя от периферийного мира и пряча лицо в тени. Кокон снова был заперт.       Парень так и стоял, замерев, судорожно стискивая пальцами тёплый пластик термокружки и разглядывая мыски своих кед. Казалось, он мечтал только об одном — провалиться сквозь этот старый линолеум на нижний этаж.       «Идиот», — раздражённо подумал Хисын. На этот раз к мысли примешивался неприятный, свербящий дискомфорт. Ему не хотелось думать о том, что значил этот горящий взгляд, почему парень так глупо закусил губу и отчего у него так отчаянно запылали щёки. Разобраться в этом — значило впустить чужого человека в своё пространство. А Хисын этого не делал.       Он шагнул вперёд и обошёл парня по дуге, не проронив ни слова. Шаг был ровным, быстрым, чётким. Парень не шелохнулся, не попытался его окликнуть. Только когда Хисын уже миновал его, спиной он уловил тихий, едва различимый звук — то ли рваный выдох облегчения, то ли глухой вздох сожаления. Разобрать было невозможно.       Хисын стремительно сбежал по лестнице и толкнул тяжёлую входную дверь общежития. Улица встретила его резкой утренней прохладой. Пахло сырой землёй, ночной свежестью и прелой листвой из университетского сквера. Он глубоко засунул руки в карманы толстовки, пряча пальцы, зажатые в кулаки. Навязчивое чувство чужого присутствия постепенно растворялось в свежем воздухе, уступая место привычному, звенящему равнодушию.       «Идиот», — мысленно повторил он уже на подходе к главному корпусу, прибавляя шагу. Не нужно об этом думать. Не нужно вспоминать этот взгляд и дурацкий румянец. Какая разница? К нему это всё равно не имело никакого отношения.