Осколки для сборки

      Кафе «BinHouse» ютилось на первом этаже неприметного торгового центра, всего в двух кварталах от университетского кампуса. Среди студентов место считалось культовым: здесь кормили недорого, интерьер располагал к ленивому полудню, а бесплатный вай-фай ловил без перебоев. Но главным сокровищем заведения были розетки — их не пожалели и вывели буквально к каждому столику. Пространство дышало простым, непритязательным уютом. Светлое дерево широких столов приятно контрастировало с мягкими, глубокими диванами у панорамных окон. Стены теплого оттенка кофе с молоком ласкали взгляд, а массивные постеры с макрофотографиями кофейных зерен чередовались с потертыми винтажными жестянками-табличками.       Хисын осел здесь полтора года назад. Четыре дня в неделю, строго с трех дня до девяти вечера, он проживал одну и ту же маленькую жизнь. Эта работа была механической, предсказуемой и — что ценилось им превыше всего — абсолютно безопасной. В ней не водилось сюрпризов. Каждый шаг был выверен до миллиметра: щелкнуть тумблером кофемашины, пересчитать тетрапаки с молоком в холодильнике, выстроить идеальные пирамиды из фарфоровых чашек, протереть матовую стойку.       Сегодняшний день не стал исключением. Хисын переступил порог ровно в три. В тесной подсобке он привычно облачился в форменную броню — плотную черную футболку с блеклым логотипом заведения и тяжелый темный фартук, завязывающийся на пояснице тугим узлом. Волосы он привычно спрятал под козырек форменной бейсболки. Эту деталь гардероба он тихо ненавидел. Кепка казалась ему нелепой, она словно притягивала чужие взгляды, делала его фигуру более заметной в толпе, но правила заведения оставались непререкаемыми.       На смене вместе с ним дежурили Юна и Вонхи. Обе учились на потоке того же университета, обе фонтанировали энергией и обладали редким даром болтать без умолку часами напролет. Хисын со своим угрюмым молчанием казался их полной противоположностью, но девчонки давно притерлись к его тяжелому характеру и не принимали вечную невозмутимость на свой счет.       — Хисын! Привет! — Юна радостно замахала ладонью, отчего высокий конский хвост на ее затылке весело подпрыгнул. — Готов к вечернему аду? Сегодня, чувствую, народу будет толпа.       — Готов, — коротко ответил он, занимая свое место у раздачи.       — Кстати, — Вонхи, замершая у кассового аппарата, обернулась через плечо, — сегодня акция на все десерты. Так что готовься к тому, что тебе придётся таскать пирожные из холодильника каждые полчаса.       — Понял.       Первый час потянулся лениво. Посетители капали редко: забрела парочка первокурсников, заказавших два больших американо и подсохшие круассаны; заглянула благообразная пожилая дама, долго считавшая мелочь за маленький капучино; забежал дерганый офисный клерк, забравший свой эспрессо навынос. Хисын двигался как заведенный механизм: принять чек, сварить, отдать, смахнуть невидимую пыль со столешницы. Движения, доведенные до автоматизма, исключали ошибки. Он не улыбался гостям, но безукоризненно соблюдал границы вежливости. Сухое «здравствуйте», глухое «ваш заказ», дежурное «спасибо».       Ближе к пяти часам дня шлюзы прорвало. В кафе хлынула разношерстная толпа: студенты, отсидевшие последние пары; уставшие служащие из соседних контор; воркующие парочки, выбравшие угловые диваны для свиданий. Хвост очереди у кассы стремительно вытянулся до семи человек. Юна, тяжело дыша, крутилась у шипящей кофемашины, Вонхи с пулеметной скоростью пробивала чеки, а Хисын взял на себя самую грязную часть работы. Он метался между барной стойкой и залом: выносил подносы с готовыми напитками, сгребал пустую посуду, стирал со столов следы чужого присутствия.       — Хисын, стол номер пять освободился, протри, пожалуйста! — звонко крикнула Вонхи, не глядя на него и одновременно выбивая сдачу.       Он коротко кивнул, перехватил влажную салфетку из микрофибры и быстрым, размашистым шагом направился к указанному столику. Несколько точных движений — и стол сверкает чистотой. Грязные чашки с глухим стуком легли на пластиковый поднос, который Хисын тут же унес в зону мойки. Почти кипяток обжигал подушечки пальцев, но тупая, привычная боль едва доходила до сознания. Руки жили своей, отдельной жизнью: намылить, терануть, сполоснуть под струей, отправить на сушилку. Следующая чашка, и еще одна, и еще.       — Хисын, можешь помочь? — Юна высунулась из темного проема подсобки, безуспешно пытаясь сдвинуть с места огромную картонную тару. — Молоко привезли, а я одна не подниму.       Он наскоро вытер ладони о фартук и шагнул к ней. Коробка и впрямь оказалась монументальной — литров двадцать пять плотно уложенных тетрапаков. Хисын глубоко присел, обхватил плотный картон мощными предплечьями, рванул вверх и перенес ношу к распахнутому холодильнику. Юна придержала пластиковую дверцу, и он аккуратно, без стука, уложил груз на нижнюю полку.       — Спасибо, ты спаситель, — девушка облегченно выдохнула и устало улыбнулась. — Без тебя мы бы тут умерли.       — Не за что.       Он вернулся к раковине, методично перемыл оставшуюся гору посуды. Затем, вооружившись шваброй, снова вышел в зал. Кто-то из ушедших гостей умудрился плеснуть кофе прямо на проходе — темная лужица лениво расползалась по светлому ламинату. Хисын ликвидировал пятно парой движений, а затем методично прошелся по всему помещению, выгребая из-под ножек стульев крошки от кексов, уличную пыль и мелкий мусор. Ритмичные, монотонные взмахи швабры действовали на него как транквилизатор. Эта работа не требовала умственных усилий.       К семи часам вечера людской прилив наконец-то пошел на спад. Хисын замер за стойкой, до глянцевого блеска полируя и без того чистую нержавеющую сталь. Дверной колокольчик звякнул, и в дверях показался силуэт, который заставил его руку на секунду остановиться.       Парень в темно-синей куртке-бомбере. Каштановые, чуть растрепанные ветром волосы. Большие, удивленные карие глаза и характерная пухлая нижняя губа. Хисын узнал его мгновенно — это был тот самый парень из общежития, который утром так неуклюже врезался в него в коридоре и который потом слишком долго и завороженно разглядывал его татуировки.       Вошедший приблизился к кассе, не сразу решившись поднять глаза. Первое время он преувеличенно внимательно изучал меловую доску с меню над головой Хисына, задумчиво прикусывая губу. Но стоило его взгляду соскользнуть вниз, прямо на бариста, как он оцепенел. На его лице стремительно сменился целый спектр эмоций: сперва искреннее удивление, затем глухое смущение и, наконец, волна острой неловкости.       — Здравствуйте, — произнес Хисын. Голос прозвучал ровно и безлико, как он приветствовал сотни безликих посетителей до него. — Что будете заказывать?       Парень судорожно сглотнул, его пальцы заметно побелели, крепче сжав деревянный край стойки.       — Э-э… латте, пожалуйста. Средний. С собой.       — Сахар?       — Нет, спасибо.       — Имя?       Покупатель растерянно моргнул, будто корейский язык внезапно потерял для него всякий смысл.       — Что?       — Ваше имя. Чтобы написать на стаканчике, — Хисын демонстративно встряхнул перманентный маркер, удерживая его над картонным стаканом.       — А, да… Джеюн. Шим Джеюн.       Хисын едва заметно кивнул и размашистым, уверенным почерком вывел на бумажном боку «Джеюн». Передал заготовку Юне, которая уже привычно загремела холдером у кофемашины. Расплатившись, Джеюн боком отошел к зоне выдачи заказов. Он замер там, сиротливо уставившись в серую плитку пола.       Хисын вернулся к своим прямым обязанностям. К стойке подошла новая клиентка — девушка с шумной подругой, они долго выбирали между капучино и черничными кексами. Он принял заказ, вбил позиции в систему, привычно вытер столешницу. Боковым зрением он отчетливо видел, как Джеюн топчется у края стойки, неловко переминаясь с ноги на ногу и то и дело бросая в его сторону короткие, вороватые взгляды.       — Латте для Джеюна! — звонко объявила Юна, выставляя стаканчик с пластиковой крышкой на решетку.       Джеюн дернулся, подхватил кофе, благодарно кивнул девушке и быстрым, почти паническим шагом устремился к выходу. Однако у самой стеклянной двери его шаг замедлился. Он словно преодолел внутреннее сопротивление, обернулся и на секунду встретился взглядом с Хисыном. Секунда-вторая, после чего резко отвернулся и толкнул дверь плечом.       Хисын равнодушно проводил его спину взглядом, а затем вновь опустил голову к работе. «Идиот», — лениво подумал он, ловя себя на том, что обзывает парня уже в четвертый раз за последние двое суток. Но почему-то теперь это ругательство потеряло прежнюю колючую злость.       — Знакомый? — внезапно над ухом раздался вкрадчивый голос Вонхи. Девушка так сильно наклонилась к нему через стойку, что ее лицо выражало крайнюю степень детективного любопытства.       — Нет, — отрезал Хисын, даже не повернув головы. — Просто клиент.       — А, ну ладно. Просто он на тебя смотрел как-то… не знаю, странно.       Хисын оставил реплику без ответа. Ему совершенно не улыбалось развивать эту тему. Он не хотел думать о том, как этот Джеюн разглядывал его руки утром, как заливался краской по любому поводу и искусанными губами ловил воздух. Не хотел анализировать, почему всё это глупое зрелище вызывало внутри глухое, тягучее раздражение.       Остаток смены пролетел серо и буднично: несколько запоздалых заказов, финальная чистка рабочих поверхностей, мытье питчеров. В восемь вечера Вонхи с тихим щелканьем закрыла кассу, принявшись увлеченно пересчитывать шуршащие купюры выручки. Хисын ополоснул последнюю чашку, заблокировал кофейную группу и ушел в подсобку, где с облегчением стащил с себя фартук.       — Всё, я пошёл, — бросил он вглубь зала, вешая фартук на законный металлический крючок.       — Окей, спасибо за смену! Увидимся послезавтра!       Он толкнул тяжелую дверь и полной грудью вдохнул прохладный вечерний воздух. Улица жила своей суетливой ночной жизнью: мимо проносились смеющиеся стайки студентов, кто-то грузился с пакетами в такси, кто-то бесцельно нарезал круги по тротуарам. Хисын глубоко засунул ладони в карманы объемной толстовки, пониже натянул плотный капюшон и быстрым шагом взял курс на общежитие.       Дорога заняла от силы минут десять. Он шел на автопилоте, упорно глядя под ноги и полностью игнорируя звуковой шум засыпающего мегаполиса. В черепной коробке воцарилась блаженная, звенящая пустота — безопасная зона. Он думал лишь о простых, приземленных вещах: как зайдет в блок, смоет под душем дневную грязь, перекусит чем-то незамысловатым и, возможно, полистает конспекты.       Старое здание общежития встретило его привычным полумраком вестибюля. Он поднялся по щербатым ступеням на третий этаж, дошел по заплеванному линолеуму коридора до своей двери. Ключ привычно провернулся в замочной скважине, полотно подалось вперед, и Хисыну в лицо тут же ударила волна теплого, застоявшегося воздуха. Воздуха, густо замешанного на чужом присутствии.       И на запахе сигаретного дыма. Слабый, едва различимый для обычного человека аромат для Хисына прозвучал как оглушительный взрыв. Острый, как удар заточки под ребра. Это был застарелый запах дешевого табака, намертво въевшийся в шерстяную ткань одежды. Не свежий дым от зажженной сигареты, а тот удушливый шлейф, который заносит с улицы человек, покуривший пару минут назад на крыльце.       Хисын намертво застыл на пороге. Всё его тело в одно мгновение превратилось в натянутую до звона струну. Перед глазами замелькали не четкие картинки прошлого, а удушливые, липкие воспоминания: едкая гарь, заполняющая тесную комнату, вонь немытых тел и дешевого пойла. Хриплые, сорванные голоса, перебивающие друг друга в пьяном угаре, сальные смешки, после которых никогда не следовало ничего хорошего. И животное, парализующее чувство капкана, когда ты заперт в четырех стенах с тварями, и выхода отсюда нет.       Пульс бешеной птицей забился где-то в районе гортани. Он чисто механически заставил себя сделать шаг вперед. Пальцы мертвой хваткой вцепились в брезентовую лямку рюкзака, так что костяшки побелели от напряжения. Взгляд, словно сквозь мутную толщу болотной воды, с трудом сфокусировался на людях в комнате.       Чонсон развалился на своей кровати, по-турецки поджав ноги, и привычно скалился. А на его рабочем стуле, вольготно облокотившись на спинку, сидел тот самый Джеюн. В комнате находились всего двое. Никакой угрозы, Чонсон и Джеюн — это абсолютно безопасно. Вот его сосед по комнате, а вот этот нелепый, пугливый парень из кофейни.       Но запах… Этот чертов запах исходил именно от него. Джеюн увлеченно что-то тараторил, активно размахивая руками и доказывая какую-то мысль с преувеличенной, почти комичной серьезностью. Заметив движение у двери, Чонсон наконец оторвался от собеседника и широко улыбнулся:       — О, хён! Как смена?       Джеюн осекся на полуслове и тоже повернул голову. Его глаза с размаху наткнулись на потемневший взгляд Хисына, и парень буквально замер с полуоткрытым ртом. Щеки гостя в мгновение ока полыхнули густым, свекольным румянцем.       Чонсон не упустил случая прыснуть со смеху.       — Ты чё, мумию увидел? — он по-свойски хлопнул приятеля по плечу. — Он ещё не такой старый, не пугайся.       Джеюн судорожно захлопнул рот и поспешно уставился на свои колени.       — Я… нет, просто… не ожидал, — несвязно пробормотал он под нос.       Хисын прошел вглубь комнаты к своему шкафу, дернул дверцу и достал пачку чипсов со вкусом сметаны и лука. Опустившись на свой стул, он устроился спиной к комнате, пытаясь выстроить хотя бы призрачную стену уединения. Вкус был химозным, соленым, бьющим по рецепторам — реальным. Хисын изо всех сил зацепился сознанием за это ощущение, заземляясь.       За его спиной повисла тяжелая, густая тишина. Спустя минуту Чонсон подал голос, но заговорил подчеркнуто тише, обращаясь исключительно к своему гостю:       — Ну так что, сдаёшься? Говорил же, что у «Black Tide» новый альбом слабее предыдущего.       — Не сдамся! — Джеюн обрел способность говорить, но его голос звучал как-то приглушенно, словно он вещал, гипнотизируя взглядом лопатки Хисына. — Ты просто не слышишь нюансов!       Хисын заставил себя абстрагироваться от их бубнежа. Он потянул из глубины стола планшет и нажал кнопку питания. Пока экран неторопливо разгорался, парень продолжал монотонно жевать, глядя на темный глянец дисплея. В черном зеркале смутно отражалось его собственное бледное лицо и кусок пространства позади — ссутулившийся на стуле Джеюн, который словно пытался уменьшиться в размерах и врасти в обивку.       Планшет наконец загрузился. Хисын ткнул в иконку мессенджера и открыл рабочую переписку, пришедшую еще в разгар дня. Отправителем значился пустой аккаунт с безликим набором букв вместо имени.       «Здравствуйте. Я записан на следующий четверг. Хотел бы сделать тату на рёбрах. Прикрепляю несколько референсов того, что нравится. Хочу что-то похожее по стилю, но своё. Спасибо».       К тексту крепились три тяжелых изображения. Хисын кликнул по первому файлу: абстрактная, математически выверенная композиция из хаотично переплетающихся геометрических линий и четких точек, выполненная в глухом монохроме. Вторая картинка представляла собой рубленую, стилизованную горную гряду, собранную из простых треугольников разной плотности. Третья — сложный графичный орнамент с закрученными волнами и спиралями, напоминающий то ли древний кельтский узор, то ли графическое отображение звуковой частоты.       Хисын внимательно изучал графику, параллельно делая глоток теплой воды из пластиковой бутылки. Почерк заказчика считывался без труда: чистый минимализм, геометрия, жесткий черный контур. Никакой высшей математики. Задача тривиальная — вычленить ключевые элементы из каждого эскиза и собрать их в единый, гармоничный концепт, который анатомически правильно ляжет на ребра. Он уже начал мысленно набрасывать композиционные оси, как вдруг над самым ухом раздался тихий, дребезжащий от волнения голос:       — Это… это мои референсы?       Хисын не дернулся. Он спокойно дожевал чипсину, медленно опустил руку с бутылкой на стол и лишь после этого неторопливо развернулся на стуле.       Джеюн буквально пожирал глазами светящийся экран планшета. Парень сидел на самом краешке сиденья, вытянувшись в струнку, словно провинившийся школьник перед строгим завучем. На его лице застыла причудливая смесь глупого смущения, шока и какого-то детского, робкого любопытства.       — Твои? — безэмоционально переспросил Хисын, удерживая голос в привычном регистре.       — Да. Я отправил их днём своему тату-мастеру… Я не знал, что это… ты.       Последнее слово Джеюн буквально выдохнул, едва шевеля губами.       — Референсы ясны. Их просто объединить в один рисунок? Будет смотреться, — сухо резюмировал Хисын, демонстративно отворачиваясь обратно к экрану.       Он чеканил слова профессионально, холодно, как при общении с любым безликим клиентом из сети. Но где-то в глубине грудной клетки противно екнуло. Этот дерганый, вечно краснеющий парень, который сегодня утром бесцеремонно пялился на его руки, оказался приятелем Чонсона. А теперь он сидит в его комнате, воняет табачным дымом и сверлит его взглядом, полным непонятных ожиданий.       Джеюн молчал. Он явно колебался, его пальцы судорожно теребили нижний край трикотажной футболки. Наконец он решился и очень тихо, с явным замиранием сердца, произнес:       — А можно… можно что-то похожее на… на ту, что у тебя на левой кисти?       В ту же секунду воздух в тесной комнате словно превратился в кисель. Чонсон мгновенно растерял свою шутовскую ухмылку, его брови удивленно поползли вверх. Хисын почувствовал, как по позвоночнику пробежала острая, ледяная волна.       На левой кисти была черная абстракция, густо заселенная глазами. Он набил её себе сам, дрожащей рукой, четыре с половиной года назад — сразу после того, как сумел окончательно вырваться со дна и завязать. Рисунок был технически сложным: безумное сплетение жирных черных линий, сквозь которые отчетливо проступали десятки глаз. Все они были разными. Одни смотрели с безумным нажимом, широко распахнутые; другие хитро прищуривались; третьи пугали мертвой пустотой глазниц без зрачков. Для случайного прохожего это был просто эффектный, мрачноватый концепт в стиле darkside.       Но для Хисына этот рисунок оставался несмываемым клеймом — «За тобой всегда наблюдают», его личный пожизненный приговор. Вечное, кровоточащее напоминание о тех годах, проведенных в чистом аду, где каждый его неверный шаг, каждая минутная слабость и даже хриплый вздох фиксировались чужими, недобрыми глазами. Эти чернила были нужны, чтобы никогда, ни при каких обстоятельствах не забывать, что свобода не дается даром. Что её нужно зубами охранять каждый божий день.       И теперь этот мальчишка с его чистыми, доверчивыми омутами вместо глаз, просит набить ему нечто подобное. Он ведь ни черта не знает, для него это просто «крутая татуха», стильная картинка из интернета, которой можно похвастаться перед ровесниками.       Хисын медленно опустил голову, вглядываясь в собственную левую ладонь. Рука неподвижно покоилась на лакированной поверхности стола, пальцы были расслаблены. Чернильные зрачки с узоров равнодушно целились в серый потолок общежития. Он созерцал их секунду, другую. А затем выдавил короткий, едва заметный кивок:       — Можно, — глухо отозвался он, поймав себя на том, что голос просел и стал наводяще хриплым. — Но смысл будет другой. И глаза… они будут не такими.       Он и сам не мог бы внятно сформулировать, какого черта он сейчас согласился. Возможно, сказалась дикая усталость после тяжелой смены. Возможно, он понимал, что резкий отказ прямо сейчас, после такого интимного вопроса, выдаст его с головой, обнажив внутреннее смятение. А возможно… возможно, в этом крылась какая-то злая, извращенная ирония судьбы — подарить этому парню, выросшему в сытом, безопасном и светлом мире, татуировку с глазами. Но другими. Какими именно? Хисын пока и сам не имел ни малейшего представления.       Услышав заветное «можно», Джеюн на мгновение оцепенел, а затем на его лице медленно, точно несмелый утренний рассвет, расцвела широкая, искренняя улыбка. Она мягко растянула его пухлые губы, отчего большие глаза распахнулись еще шире, загораясь чистым, почти детским восторгом.       — Правда? — едва слышно выдохнул он. — Спасибо! Это будет… я не знаю, как выразить. Я видел её утром, и она… она зацепила.       «Зацепила». Какое нелепое, плоское слово. Хисын резко отвернулся, утыкаясь взглядом в экран планшета. Он с раздражением почувствовал, как к щекам прилила едва заметная волна тепла — не от глупого смущения, а от какого-то нового, совершенно незнакомого и оттого пугающего чувства.       — Ладно, — бесцеремонно вклинился Чонсон, безжалостно разбивая наэлектризованную тишину комнаты. — Вы там своим тату-языком поговорили? А то мне спать через час, а вы тут глазки друг другу строите.       Джеюн вспыхнул так яростно, словно его окатили крутым кипятком, и испуганно отшатнулся на стуле, едва не перевернув его.       — Да перестань! Я просто… обсуждаю заказ! — горячо запротестовал он, но голос предательски дал петуха на высокой ноте.       Хисын остался безмолвным монолитом. Он заблокировал планшет, поднялся со стула и ровным шагом направился к раковине в углу блока, чтобы смыть с пальцев соль и жир от чипсов. Из крана ударила горячая, почти обжигающая струя. Он методично тер ладони, наблюдая за тем, как грязно-белая пена мыла лениво стекает в сливное отверстие. За его спиной послышалась суета: Джеюн сбивчиво прощался с Чонсоном, затем пробормотал что-то невнятное в направлении его согнутой спины и поспешно выскочил в коридор.       Дверь захлопнулась с глухим стуком, и в комнате снова воцарился привычный мир двоих. Плотный воздух постепенно вытягивало в приоткрытую форточку, шлейф дешевого табака бледнел, но все еще витал под потолком едва заметным призраком.       — Весёлый тип, — подал голос Чонсон, сдирая с ног плотные носки и привычным точным броском отправляя их в сетчатую корзину для белья. — Немного застенчивый, но золотой человек.       Хисын промолчал. Он тщательно вытер руки махровым полотенцем, подошел к своей кровати и принялся методично разбирать постель. Каждое движение было отработано годами, оно приносило покой.       — Ну, будь с ним помягче, а? Он, может, и дурачок с виду, но искренний. А ты колючка временами.       Хисын едва заметно кивнул, зная, что сосед этого все равно не увидит. Он не планировал быть «помягче». В его планы входило лишь одно — оставаться безупречным профессионалом: сделать качественную работу, забрать положенные деньги и навсегда вычеркнуть это имя из головы. Точно так же, как он поступал со всеми остальными.       Он опустился на матрас и повернулся лицом к глухой стене. Комнату тут же затопила густая темнота, и лишь яркий экран смартфона Чонсона отбрасывал мертвенно-синие блики на потрескавшуюся побелку потолка. Хисын покрепче зажмурил глаза, но сон упорно не желал приходить.

***

      Следующий день начался с глухой, вязкой лекции по клинической психологии. Хисын сидел на своём привычном месте у самого окна — там, где от стекла всегда тянуло едва заметным сквозняком, помогающим не уснуть. Он ритмично стучал по клавишам ноутбука, фиксируя тезисы, и лишь изредка, чисто механически, поднимал взгляд на кафедру.       Профессор, монотонно жестикулируя, рассказывал о методах дифференциальной диагностики расстройств личности. Однако латинские термины и классификации DSM-5 проходили сквозь Хисына, не задерживаясь, оседая где-то на самой периферии сознания. Пальцы скользили по клавиатуре со слепой точностью многолетней привычки, но мысли упрямо возвращались назад, в полумрак вчерашнего вечера.       Перед глазами стоял Джеюн, забившийся в угол его комнаты. В ноздрях до сих пор стоял резковатый, дешёвый запах его сигарет, а в ушах звенела нелепая, отчаянная просьба сделать татуировку. «Похожую на ту, что у тебя». Эта чужая уязвимость будила в Хисыне странную, почти болезненную смесь глухого раздражения и чего-то ещё — тяжёлого, угловатого, чему он пока не мог подобрать точного названия в своём внутреннем словаре. «За тобой всегда наблюдают».       Хисын машинально опустил взгляд на свою левую кисть, покоившуюся на деревянной столешнице рядом с корпусом ноутбука. Сложная вязь чернил, тонкие глубокие линии узоров, в которые были вплетены реалистичные, пугающе живые человеческие глаза. Каждая радужка, каждый тонко прорисованный блик — свидетель.       Девять лет в персональном аду, откуда он выкарабкался лишь потому, что инстинкт самосохранения однажды сработал на долю секунды раньше, чем тело готово было окончательно отказать. Потом потянулись четыре бесконечных месяца в закрытом реабилитационном центре, где врачи и капельницы методично отучали его кровь от химического мусора, заново ломая и собирая то, что когда-то называлось личностью. Ещё год ушёл на глухую, подпольную жизнь на грани — ежедневная, до кровавого пота, борьба с фантомной ломкой, с глухим желанием сорваться обратно, с воспоминаниями, которые въелись в подкорку острее любой иглы тату-машинки.       Он выжил, смог поступить в университет, зацепился за копеечную работу в кофейне, научился симулировать нормальность и как-то функционировать в социуме. Но шрамы никуда не делись, а просто сменили форму: часть из них ушла глубоко под чернила, забившие предплечья, а часть осталась гнить внутри — в тех глухих тупиках, куда не дотянется ни один психологический маркер или игла.       Едва профессор объявил об окончании пары, Хисын одним движением захлопнул ноутбук, скинул вещи в рюкзак и растворился в шумном, безликом потоке студентов, хлынувших из аудитории.       Ровно в три часа дня Хисын уже толкал служебную дверь кофейни. Привычный ритуал: глухой фартук, плотная ткань кепки, заставляющая прятать взгляд под козырьком, и своё законное место за сияющей сталью рожковой кофемашины. Сегодня в смене с ним были Юна и новенькая — первокурсница Джимин. Девушка откровенно паниковала под натиском дневного потока клиентов: путала сенсорные кнопки на панели, то и дело проливала безлактозное молоко и суетливо извинялась перед каждым посетителем. Юна терпеливо, с ровным дружелюбием объясняла ей алгоритмы, а Хисын молча, без лишних вздохов и упрёков, зачищал за новенькой рабочую поверхность, подставлял чистые питчеры и вовремя подхватывал заказы.       Первые два часа пролетели в монотонном, усыпляющем ритме. Механические движения рук, доведённые до абсолютного автоматизма. Эспрессо, двойной капучино, американо с собой. Прогреть холдер, вспенить молоко до шелковистой пены, влить, захлопнуть пластиковую крышку, выставить на стойку. Следующий.       Около шести вечера тяжёлая стеклянная дверь кафе с грохотом распахнулась, впуская внутрь промозглый сырой воздух и шумную компанию студентов человека в пять или шесть. Они ввалились единой смеющейся массой, громко переговариваясь и стряхивая капли дождя с капюшонов.       Среди этого хаоса Хисын мгновенно выхватил глазами Джеюна. Тот был в том же тёмно-синем оверсайз-бомбере, который теперь потемнел от влаги на плечах, и в простой белой футболке. Каштановые пряди слегка намокли и беспорядочно прилипли ко лбу. Джеюн шёл в самом центре группы. Какой-то высокий, излишне широкоплечий парень с зычным голосом что-то увлечённо ему рассказывал, активно размахивая руками. Джеюн слушал, чуть наклонив голову, а затем вдруг рассмеялся — звонко, открыто, запрокинув голову назад. Его глаза превратились в узкие полумесяцы, а на щеках отчетливо проступили глубокие, мягкие ямочки.       Хисын замер у пароотводной трубки, так и не опустив питчер с молоком. Он смотрел на эту чужую, наполненную чистой энергией жизнь, не отводя взгляда ни на миллиметр. Джеюн что-то весело ответил, шутливо хлопнул рослого парня по плечу и покачал головой. Он выглядел… по-настоящему счастливым. Легким, абсолютно беззаботным, живым. Контраст с тем зажатым, бледным, испуганно краснеющим мальчишкой, который вчера сидел на полу его комнаты, был оглушающим.       Группа шумно придвинулась к стойке заказа. Высокий парень потребовал большой американо без сахара, девушка с короткой асимметричной стрижкой долго выбирала сироп, остановившись на ванильном рафе, следом ушёл ещё один капучино. Джеюн замыкал эту маленькую очередь, глубоко засунув руки в карманы бомбера и переступая с ноги на ногу. Когда перед стойкой никого не осталось, он поднял глаза на бариста.       Их взгляды пересеклись. На лице Джеюна на долю секунды промелькнуло чистое, незащищённое замешательство, сменившееся узнаванием, а следом — снова этим дурацким, привычным смущением. Но в этот раз он не вспыхнул до ушей, как накануне. Лишь по скулам разлился едва заметный, тёплый розоватый оттенок.       — Латте, пожалуйста, — сказал он тихо, словно извиняясь за свое присутствие здесь. — Средний. С собой. Без сахара.       Хисын молча кивнул, быстро черкнул маркером имя на картонном стакане и передал заготовку Юне, стоявшей на раздаче. Джеюн приложил карту к терминалу, дождался писка и поспешно отошел к своим друзьям, которые уже оккупировали большой угловой стол у окна. Хисын вернулся к заказам, но его внимание теперь работало автономно, против воли возвращаясь к угловому столику. Он наблюдал за ними краем глаза, маскируя свой интерес за чисткой холдеров и протиранием паровой трубки. Джеюн сидел в самой гуще разговора, зажатый между двумя сокурсниками, и впитывал всё происходящее вокруг. Он активно жестикулировал, объясняя какую-то историю, его мимика менялась ежесекундно: лицо становилось то преувеличенно серьёзным, то удивлённым, то снова расплывалось в улыбке. Когда высокий приятель отпустил очередную шутку, Джеюн рассмеялся так сильно, что прикрыл рот ладонью, а его плечи мелко затряслись от беззвучного хохота.       Хисын ловил себя на мысли, что никогда не тратил столько внутренних ресурсов на изучение случайных людей. Ему всегда было плевать, кто заходит в студию или кофейню, какие драмы скрываются за их лицами и что у них за душой. Но Джеюн ломал эту отлаженную систему. Этот парень, который терял дар речи и бледнел рядом с ним, сейчас транслировал в пространство абсолютную, органичную лёгкость. Какой же из этих фасадов был настоящим?       Хисыну жизненно необходимо было это нащупать. Ради эскиза, конечно же. Глаза, которые он обещал вписать в геометрию гор и волн, не могли быть мёртвыми копиями его собственных татуировок. Они должны были нести в себе суть Джеюна. Но в чём она заключалась?       — Латте для Джеюна! — звонко выкрикнула Юна на всю кофейню.       Парень тут же сорвался с места, почти подбежав к стойке выдачи. Забрав стакан, он вежливо, едва заметно поклонился. Его взгляд на короткое мгновение метнулся к Хисыну, словно проверяя, смотрит ли тот, но тут же испуганно скользнул в сторону. Джеюн быстро развернулся и ушёл обратно к компании.       Остаток смены прошёл как в тумане. Хисын продолжал фиксировать перемещения группы у окна до тех пор, пока они, так же шумно допив свой кофе, не потянулись к выходу. Джеюн шёл последним. Уже у самой двери он притормозил, обернулся через плечо и прямо посмотрел на Хисына. На его губах промелькнула робкая, какая-то беззащитная улыбка, после чего он скрылся за стеклянной дверью в дождевой взвеси.       Смена завершилась ровно в девять вечера. Избавившись от форменного фартука и кепки, Хисын коротко бросил Юне традиционное «пока» и вышел на улицу. Осенний воздух приятно обжёг лёгкие, пахло мокрым асфальтом и прелой листвой, хотя дождь временно взял паузу. Хисын засунул руки глубоко в карманы чёрной толстовки, до упора натянул капюшон на глаза и быстрым, размашистым шагом направился в сторону студенческого городка.       Минут через десять он уже переступал порог общежития. В тусклом холле было пусто, если не считать дремавшую под монотонный бубнёж телевизора вахтёршу. Хисын привычно поднялся на третий этаж и зашагал по длинному, застеленному истёртым линолеумом коридору. Он почти поравнялся со своей дверью, когда из-за глухого угла коридора стремительно вылетела фигура с громоздким черным чехлом для гитары на плече. Удар получился резким и обоюдным. Джеюн, уткнувшийся в собственные мысли и совершенно не смотревший вперёд, со всего размаху врезался плечом в грудь Хисына. От неожиданности парень сильно пошатнулся, его глаза панически округлились, а из горла вырвался тихое сдавленное «Ой!».       Широкий ремень гитарного чехла соскользнул с плеча Джеюна. Тот судорожно попытался перехватить падающий инструмент в воздухе, но лишь неловко взмахнул руками, теряя равновесие. Чехол уже летел к полу, когда Хисын, сработав на чистых рефлексах, сделал молниеносный шаг вперёд. Его рука метнулась вниз, намертво перехватив плотный ремень буквально в паре сантиметров от грязного линолеума.       Время словно застыло. Хисын замер в полунаклоне, крепко удерживая тяжёлую сумку с инструментом, его лицо оставалось надёжно скрыто тенью глубокого капюшона. Джеюн замер напротив, судорожно и часто дыша; его щёки моментально залила густая краска, а взгляд метался по лицу старшего.       Хисын медленно, плавно выпрямился, удерживая баланс, и протянул гитару владельцу. Их пальцы намеренно не соприкоснулись — Джеюн молниеносно перехватил ремень за свободный край и поспешно отступил на шаг назад, вжимаясь спиной в стену.       — Ты так и хочешь сбить меня с ног, — негромко, чуть хрипло произнёс Хисын.       В его тоне не было ни капли той привычной ледяной злости или раздражения, которых можно было ожидать от человека с его бэкграундом. Скорее, это была сухая констатация факта, приправленная едва уловимой, почти призрачной иронией.       Джеюн судорожно открыл рот, словно пытаясь поймать воздух, закрыл его, затем снова попытался что-то сказать. Его лицо горело так, будто его поймали на чём-то постыдном.       — Спасибо… Прости, — наконец выдавил он из себя, упорно разглядывая мыски своих кроссовок. Голос звучал настолько тихо, что едва перекрывал гудение люминесцентных ламп под потолком.       Хисын едва заметно кивнул, коротко обошёл замершего парня и направился к своей комнате. Ни разу не обернувшись, он привычным движением повернул ключ в замке, вошёл внутрь и мягко притворил за собой дверь.       В комнате царил относительный порядок. Чонсона внутри не оказалось — скорее всего, тот опять закопался в центральной библиотеке перед сессией или завис у парней с параллельного курса. Хисын скинул тяжёлый рюкзак на пол, повесил куртку на вешалку и подошёл к раковине в углу. Открыв кран, он долго, пригоршнями, плескал в лицо ледяную воду, пытаясь смыть липкое ощущение прошедшего дня.       «Ты так и хочешь сбить меня с ног». Зачем он это выдал? Это было абсолютно не в его правилах — вступать в пустые диалоги, шутить или проявлять подобие кокетства с малознакомыми людьми, а тем более с клиентами. Слова сорвались с языка автономно, до того, как включился внутренний цензор.       Хисын тщательно вытер лицо жестким полотенцем и сел за рабочий стол. Щелчок блокировки — и экран графического планшета залил комнату ровным белым светом. Тяжёлый стилус привычно лёг между пальцами.       Он начал набрасывать композицию. На левой половине экрана были открыты те хаотичные референсы, которые Джеюн скидывал ему в мессенджере: строгая геометрия линий, ломаные контуры — всё это массивное разнообразие можно было увязать в единую структуру. Но смысловой центр и ядром рисунка были глаза, как на его собственной руке, но принципиально другие. Глаза Хисына были надзирателями, конвоирами, безжалостными судьями его прошлого. Какими должны стать глаза Джеюна?       Хисын прикрыл веки, мысленно восстанавливая хронологию дня. Джеюн в шумном кафе, среди друзей, его открытая и искренняя улыбка, этот звонкий смех, лёгкость движений. И тут же — момент их встречи взглядами: мгновенная броня, смущение, зажатость. Но это не был животный страх жертвы, это было что-то глубоко интимное, оберегающее внутренний мир. Хисын открыл глаза и решительно опустил стилус на стекло планшета.       Линии пошли уверенно, без колебаний. Сначала лёгкий осевой контур, вытянутая, вертикально ориентированная композиция: в самом низу — минималистичные, острые грани гор, треугольники разной величины, плавно перекрывающие друг друга; чуть выше — мягкие, плавные изгибы волн, переходящие в тугие спирали. А в самом центре, филигранно вписанные в ромбы и круги геометрической сетки — человеческие глаза.       Хисын сосредоточенно начал прорабатывать детали первой радужки. Крупный, миндалевидный разрез с чётким, почти каллиграфическим контуром век. Зрачок он решил сделать непростым — вместо глухой черной точки он тонкими штрихами вывел внутри крошечную, едва заметную четырехконечную звезду. Символ чистого света? Надежды? Хисын не пытался анализировать эту банальную символику, он просто чувствовал на интуитивном уровне, что именно так будет правильно.       Второй глаз он прорисовал чуть меньше — в лёгком прищуре, неуловимо передающем мимику улыбающегося человека. Третий — распахнутый шире остальных, транслирующий чистое, детское удивление перед миром.       Он проработал в абсолютной тишине больше часа. Хаотичные штрихи постепенно складывались в сложную графику, узор обретал объём и вес. Хисын добавлял микроскопические детали, безжалостно стирал лишние линии, выравнивал композиционный баланс. Когда он наконец откинулся на спинку стула, разминая затекшую шею, с экрана на него смотрел практически готовый, чистый эскиз.       Хисын внимательно вгляделся в результат. Это было качественно и, черт возьми, по-настоящему красиво. Но главное — эта работа кардинально отличалась от его собственного стиля. Там, где чернила на его теле давили мраком и глухой тяжестью, эти линии казались невесомыми, почти парящими. Эти глаза просто смотрели на этот мир с мягким любопытством и искренним интересом, в точности как сам Джеюн.       Хисын сохранил рабочий файл в облако и погасил экран планшета. Не раздеваясь, сняв лишь плотные джинсы и оставшись в свободной футболке, он тяжело опустился на кровать.       Чонсон так и не пришёл. В полумраке комнаты слышалось лишь монотонное, едва уловимое гудение старого холодильника в углу.       Хисын закрыл глаза. Сон долго не шёл, мысли цеплялись за эскиз, но постепенно тяжёлое, свинцовое утомление взяло верх, и сознание медленно погрузилось в зыбкую, холодную темноту.       Он снова оказался в том самом бесконечном коридоре, с которых лохмотьями свисала старая, грязная краска. Воздух здесь был настолько густым и липким, что его приходилось проталкивать в лёгкие с усилием. Он был насквозь пропитан той самой тошнотворной, въевшейся в память смесью запахов: сырость подвала, дешёвый едкий табак, застоявшийся пот, моча и приторный, сладковато-гнилостный шлейф дешёвого алкоголя. Хисын знал этот запах наизусть, этот запах заменял ему кислород долгие девять лет.       Из-за закрытых дверей доносились приглушённые, хриплые голоса, пьяный смех и чьи-то надрывные всхлипы. Он шёл вперёд, и стены по бокам начали шевелиться, видоизменяться. На них, проступая сквозь трещины в штукатурке, открывались глаза. Сотни, тысячи человеческих глаз. Они синхронно поворачивали зрачки вслед за его шагами, не мигая, лихорадочно моргая. Их взгляды были осязаемыми — тяжёлыми, сальными, пропитанными грязью и похотью.       Затем глаза начали обретать плоть, выползая из стен и превращаясь в уродливые, смазанные лица. Мужские лица с недельной колючей щетиной, с потрескавшимися от сивухи губами, с пустыми или хищно прищуренными зрачками. Те самые лица, что регулярно сменяли друг друга в комнате его матери. Те, что составляли фауну притонов. Из темноты к нему потянулись их руки с обломанными ногтями. Хисын физически ощутил эти прикосновения: скользящие по спине, хватающие за воротник толстовки, больно сжимающие запястья. Каждое касание оставляло на коже ощущение химического ожога, липкой и грязной гари.       — Малыш, иди сюда…       — Ничего не бойся, сейчас сладко будет…       — Держи его крепче.       Он отчаянно пытался рвануться в сторону, закричать, но ноги мгновенно стали ватными, словно налитыми свинцом. Запах усилился, превращаясь в плотную, осязаемую стену. И среди этих страшных, похотливых морд внезапно замелькали другие глаза — детские. Огромные, круглые, переполненные немым, парализующим ужасом и абсолютным непониманием происходящего. Дети из тех же злачных мест, которых заставляли… Хисын зажмуривался во сне, но продолжал видеть их лица. Их взгляды прожигали его насквозь, выжигая на сетчатке обвинение в его молчании, в том, что он смог выжить и уйти, а они остались гнить там.       И над всем этим хаосом, заслоняя потолок, раскрылись холодные и абсолютно пустые глаза матери. Она смотрела на него сквозь сизый дым зажатой в зубах сигареты, и в её лице не было ровным счётом ничего: ни крупицы любви, ни жалости, ни даже привычной злобы. Полная, выжженная пустыня, словно он был для неё не родным сыном, а сломанным, мешающим стулом в этой коммуналке.       — Ты испортил мне всё, — раздался её голос прямо в его голове, хотя нарисованные губы на стене оставались неподвижными. — Всю жизнь.       Она медленно протянула руку. Её костлявые, ледяные пальцы коснулись его щеки — но не для удара, а в страшной, издевательской ласке. И внутри Хисына в этот момент что-то с треском сломалось. Он отчетливо чувствовал во сне, как слёзы, обжигая кожу, текут по его щекам.       — Мама, — услышал он собственный голос со стороны. Детский, сорванный, тонкий, умоляющий. — Мама, пожалуйста…       Но лицо матери лишь исказилось в пустой улыбке, а её глаза окончательно потеряли остатки человеческого тепла.       Тёмные тени стремительно сжимались вокруг него, их пальцы впивались в плечи, утягивая вниз, в гнилой пол. Запах табака стал удушающим, смешиваясь с запахом дешёвых маминых духов. Горло сковал плотный спазм, перекрывая доступ к кислороду. Он задыхался, буквально тонул в этом кошмаре.       Везде были только глаза. Они смотрели со всех сторон, не мигая. Судили его, глумливо смеялись, притворно жалели, презирали.       Хисын проснулся резко, рывком, словно его с силой вытолкнуло на поверхность из ледяной глубины. Он мгновенно сел на кровати, его грудная клетка ходила ходуном, а воздух со свистом и хрипом вырывался из горла. Сердце колотилось в бешеном, рваном ритме, ударяя в ребра так сильно, что казалось, грудина вот-вот треснет.       Симптомы панической атаки он идентифицировал мгновенно — слишком хорошо изучил врага за последние годы. Стальной, раскалённый обруч вокруг грудной клетки, сжимающийся сильнее с каждым судорожным вдохом. Полная невозможность сделать нормальный, глубокий вдох. Пальцы рук стремительно немели, покрываясь холодным потом, к горлу подкатывала тошнота, а комната перед глазами начала опасно покруживаться.       Он судорожно попытался применить базовую технику заземления, которой его месяцами муштровали клинические психологи в рехабе: медленный, контролируемый вдох через нос, задержка дыхания на четыре счета, плавный, затяжной выдох через рот. Но в этот раз система дала сбой — паника оказалась сильнее, она накатывала тяжёлыми, темными волнами, и каждая последующая была сокрушительнее предыдущей.       В комнате царил густой сумрак. На соседней кровати ровно и спокойно дышал Чонсон. Обычно это присутствие живого, предсказуемого человека, не несущего в себе никакой угрозы, возвращало Хисына в реальность, но сейчас стены давили, присутствие спящего соседа лишь усугубляло удушье, а пространство казалось слишком замкнутым, лишенным кислорода.       Хисын медленно, контролируя каждое микродвижение, чтобы не издать ни единого лишнего звука, спустил ноги на пол. Колени подкашивались, удерживать равновесие стоило колоссальных усилий. Кое-как натянув штаны и набросив на плечи толстовку, он бесшумно выскользнул в коридор, аккуратно придержав защёлку замка.       Длинный коридор общежития встретил его гробовой тишиной и пустотой. Тусклые, полумёртвые лампочки в жёлтых плафонах отбрасывали грязные тени на потёртый линолеум. Хисын шёл вперёд, слегка опираясь ладонью о холодную стену, чтобы не упасть. Каждое движение давалось с трудом, шаги были рваными и тяжелыми.       Он добрался до самого конца этажа, где располагалось старое деревянное окно с многослойной, местами облупившейся белой краской на рамах. Навалившись всем весом, Хисын потянул на себя тугую ручку. Створка поддалась с натужным, глухим скрипом, и внутрь душного коридора мгновенно ворвался резкий ночной воздух — пронзительно холодный, чистый, насквозь пропитанный запахом близкого дождя и мокрой земли.       Хисын прижался горячим лбом к ледяному, покрытому каплями стеклу и закрыл глаза. Ледяной сквозняк медленно делал свое дело, оттягивая на себя внутренний жар и ослабляя удушающую хватку в груди. Постепенно, удар за ударом, сумасшедший пульс начал замедляться. Стальной обруч на грудной клетке немного разжался, давая возможность вздохнуть полной грудью. Кислород наконец-то начал доходить до лёгких.       Он открыл глаза, невидящим взглядом всматриваясь в темноту за стеклом. На улице стояла глубокая глухая ночь. Тяжёлое черное небо без единого намека на звёзды было плотно затянуто тучами. Одинокие, тусклые фонари выхватывали из темноты куски пустого двора общежития и верхушки старых деревьев, мерно раскачивающихся под порывами ветра.       Прошлое никуда не исчезало. Сколько бы километров он ни оставлял за спиной, какие бы глухие стены ни возводил между собой и миром — оно всегда оставалось на расстоянии вытянутой руки в случайных запахах, в резких звуках, во влажных ночных кошмарах. Девять лет личного ада невозможно стереть из памяти, как файл с диска. Можно лишь научиться сосуществовать с этой болью, держать её на привязи и функционировать вопреки всему.       Хисын с силой сжал кулаки, чувствуя, как ногти до боли въедаются в кожу ладоней. Эта острая физическая боль окончательно вернула его в реальность: он здесь, сейчас, на третьем этаже университетского общежития, в абсолютной безопасности, а весь тот ужас остался там, в прошлом. Он мёртв и больше не имеет над ним физической власти.       Хисын медленно выпрямился, оторвал лоб от холодного стекла и с силой потёр лицо ладонями. Холодные пальцы приятно остудили горящую кожу щёк. Он сделал ещё один глубокий, ровный вдох.       И тут, сквозь тихий гул ветра за окном, до его слуха донёсся едва различимый, мягкий звук гитары. Хисын замер, превратившись в слух. Звук шёл чуть сбоку, из-за одной из дверей по коридору. Мелодия была незамысловатой, но удивительно чистой. Осторожный, мягкий перебор акустических струн, звучавший почти интимно в этой ночной тишине. Звук был живым, шероховатым: исполнитель периодически путался в переходах между аккордами, сбивался на долю секунды и упрямо начинал фразу заново. В этой неидеальности было столько осязаемого, тёплого человеческого тепла, настолько далёкого от только что пережитого им кошмара, что Хисыну окончательно полегчало. Он полностью сконцентрировался на этих неровных звуках, позволяя им по крупицам вытеснять из головы гнилые остатки сновидения.       Спустя несколько минут дверь одной из комнат негромко скрипнула и приоткрылась. На пороге в тусклый свет коридора вышел Джеюн.       Он был в серых спортивных штанах и простой домашней футболке, каштановые волосы были хаотично взъерошены, а на лице читались следы глубокой моральной усталости. В руке он зажимал помятую пачку сигарет и дешёвую пластиковую зажигалку.       Заметив у окна фигуру, Джеюн резко замер на месте, явно не готовый встретить кого-либо в три часа ночи. Его глаза удивлённо округлились, а пальцы рефлекторно сжали картонную пачку.       — Привет, — произнёс он едва слышно, остановившись на безопасном расстоянии в паре метров. — Ты… ты не спишь?       Хисын скользнул по нему коротким взглядом, после чего снова повернулся лицом к открытому окну.       — Не сплю.       Джеюн как-то потерянно кивнул, хотя Хисын стоял к нему спиной и не мог этого видеть. Между ними мгновенно сгустилась ощутимая, вязкая пауза. Джеюн сделал несмелый шаг ближе к подоконнику, и в полумраке сухо чиркнуло колесико зажигалки, выхватив на миг его лицо.       — Красиво играешь, — негромко, неожиданно даже для самого себя озвучил мысль Хисын.       Джеюн резко повернул к нему голову, в его взгляде читалось искреннее удивление.       — Ты слышал? Извини, если разбудил…       — Не разбудил. Я уже не спал.       — А… понятно.       Джеюн неловко провел свободной ладонью по голове, заставив и без того растрёпанные волосы окончательно встать дыбом.       — Бессонница? — тихо поинтересовался он, аккуратно стряхивая первый серый пепел в проём открытого окна.       Хисын ответил не сразу. Выдержав паузу, он едва заметно качнул головой.       — Что-то вроде.       — У меня тоже так. Мозг не выключается, знаешь? Крутятся мысли, одна за другой…       Хисын промолчал, не видя смысла развивать эту тему. Джеюн сделал ещё одну глубокую затяжку и выпустил плотную струю сизого дыма прямо в холодную ночную сырость.       — Извини за… ну, за сегодня. Опять чуть не сбил тебя. Я правда не нарочно, просто рассеянный.       — Знаю.       — Спасибо за гитару. Если бы она упала…       — Не упала.       Коридор снова накрыло тишиной, но теперь она не казалась давящей. Джеюн методично докурил сигарету до самого фильтра, аккуратно затушил уголёк о широкий жестяной подоконник и точным движением бросил окурок в пустую жестяную банку из-под кофе, стоявшую на полу — импровизированную пепельницу, которую от вахтёрши прятали за горшком с искусственным цветком.       — Эскиз почти готов, — не меняя позы и продолжая смотреть во двор, глухо произнёс Хисын. — Для татуировки. Скину завтра.       — О! — Джеюн мгновенно встрепенулся, в его голосе прорезались те самые живые, искристые нотки из дневного кафе. — Правда? Спасибо. Я… я очень жду. Уверен, что будет круто.       — Увидишь.       Джеюн согласно кивнул. Затем выудил из кармана штанов мобильный, подсветив экран, и бегло глянул на дисплей.       — Уже три ночи. Наверное, надо попытаться уснуть. Завтра… то есть, уже сегодня… пары с утра.       — Иди.       Джеюн снова кивнул, но с места не сдвинулся. Он продолжал внимательно всматриваться в полупрофиль Хисына, и в его мягком взгляде сквозило странное, несвойственное случайным знакомым выражение — что-то похожее на искреннее, неловкое сочувствие.       — Ты… ты в порядке? Просто выглядишь… уставшим.       Хисын лишь неопределенно повёл плечом под просторной тканью толстовки.       — Всегда выгляжу уставшим.       — Ну… если что, я в комнате 317. Если нужно будет… не знаю, поговорить или что-то ещё. Я не сплю допоздна обычно.       Это предложение прозвучало максимально нелепо и странно. Они едва знали друг друга, но в интонациях Джеюна было столько осязаемой, детской искренности, которую невозможно было сымитировать или подделать ради приличия.       — Ладно, — коротко бросил Хисын, разумеется, ничего не обещая.       Джеюн снова тепло, робко улыбнулся, развернулся на пятках и тихими шагами направился к своей двери. Уже взявшись за круглую ручку, он в последний раз обернулся через плечо.       — Спокойной ночи.       — Тебе тоже.       Тяжёлая деревянная дверь захлопнулась с мягким щелчком. Хисын снова остался один на один с открытым окном. Он простоял в этой позиции ещё добрых минут десять, глубоко вдыхая колючий ночной воздух и впитывая абсолютную тишину опустевшего этажа. Паническая атака ушла полностью, не оставив после себя и следа, осталась лишь колоссальная, свинцовая усталость, налившая всё тело приятной тяжестью.       Он аккуратно прикрыл оконную створку, заперев ручку, и медленным шагом побрёл обратно к своей комнате. Дверь поддалась абсолютно беззвучно. Чонсон всё так же мерно спал на своём боку, даже не пошевелившись от его возвращения. Хисын быстро скинул вещи, забрался под прохладное одеяло и повернулся лицом к кирпичной стене.       На этот раз сознание отключилось мгновенно, безболезненно и без сновидений. Наступила глухая, тёплая темнот, и где-то на самой грани засыпающего разума ещё долго эхом отзывалась та самая неровная, простая мелодия гитарных струн, окончательно уносящая его прочь от призраков прошлого.

***

      Последующие дни слились в серую, вязкую рутину, где единственной неизменной — и оттого жутко раздражающей — деталью оставался Джеюн.       Он заявлялся ежедневно ровно в пять тридцать вечера в самый разгар смены Хисына, и монотонно заказывал одно и то же: средний латте на вынос, без сахара. Хисын ловил себя на том, что выводил маркёром это имя на картонном стаканчике уже чисто на автомате, даже не поднимая глаз.       В самый первый раз, аккурат на следующий день после их странного ночного столкновения у коридорного окна, Джеюн переступил порог кофейни около шести. Хисын тогда увлечённо надраивал до зеркального блеска и без того стерильную кофемашину. Знакомый, резкий звон колокольчика над дверью заставил его замерчь. Джеюн подошёл к кассе медленно, глубоко засунув руки в карманы куртки.       — Латте средний, с собой, без сахара, — произнёс он негромко.       Голос звучал подчёркнуто вежливо ровно, как разговаривают с незнакомцами. Хисын лишь коротко мазнул подбородком в знак согласия, набросал имя на стакане и передал заготовку Юне. Джеюн молча расплатился карточкой, отошёл к зоне выдачи и замер. Когда напиток был готов, он забрал его, едва заметно кивнул и скрылся за дверью. Всё это заняло от силы минуты три.       На второй день Хисыну было не до него — он отдувался за кассой перед стайкой шумных студентов, которые никак не могли поделить черничный чизкейк и определиться с десертами. Джеюн зашёл, оценил масштабы затора и молча пристроился в самый хвост очереди. К моменту, когда парень наконец оказался перед ним, Хисын уже едва сдерживал глухое раздражение, скопившееся за день. Джеюн, кажется, моментально уловил эту тяжёлую волну. Он проговорил заказ ещё тише, почти скороговоркой, быстро приложил карту к терминалу и отступил. Но когда забирал стакан, их глаза всё же столкнулись. Джеюн улыбнулся — едва-едва, уголками губ, как-то совсем робко — и коротко мазнул в воздухе ладонью перед тем, как толкнуть стеклянную дверь.       На третий день Хисын поймал себя на том, что ждёт его. Не то чтобы он высчитывал минуты специально, но когда стрелка приблизилась к пяти, а над дверью звякнуло, голова повернулась сама собой. Ну конечно, Джеюн. Тот же отработанный маршрут, то же пальто.       — Латте средний, без сахара, с собой, — отчеканил Хисын вместо него, перебивая парня на полувздохе.       Джеюн удивлённо моргнул, на секунду завис, а затем по лицу разлилась слабая, мягкая улыбка.       — Да… Спасибо.       Хисын вывел маркёром имя, передал стакан на сборку, Джеюн расплатился. Но в этот раз, когда Юна выставила готовый кофе на стойку, он не двинулся с места. Так и стоял, грея ладони о картон, и в упор смотрел на Хисына. Когда их взгляды пересеклись, Джеюн снова выдавил эту свою застенчивую, неуверенную полуулыбку и коротко помахал рукой — жест вышел каким-то угловатым, почти детским. Хисын не повёл и бровью: просто холодно, безлично кивнул в ответ. Джеюн развернулся и ушёл.       И дальше всё покатилось по накатанной. На пятый день, на шестой, на седьмой — каждый божий день, минута в минуту, Джеюн возникал в зале, брал один и тот же напиток. Иногда проскакивал сразу, иногда покорно топтался в очереди, если Хисын был завален заказами. Но финал всегда оставался неизменным: перед уходом он обязательно находил Хисына взглядом, робко улыбался и махал рукой.       И с каждым чёртовым днём эта пантомима раздражала Хисына всё сильнее. Что за глупые игры? Зачем этот парень упорно таскается сюда каждый вечер? В этом районе что, кофеен мало? Или он целенаправленно ходит именно к нему, чтобы… что? Помозолить глаза? Это выглядело странно, отдавало какой-то нездоровой навязчивостью и заставляло Хисына постоянно находиться в напряжении.       Он в упор не понимал Джеюна, не понимал, что им движет. Люди ведь не делают ничего просто так, за каждым шагом всегда кроется шкурный интерес, выгода или скрытый мотив. Чего добивался этот парень?       Хисын буквально считал часы до сеанса: ещё четыре дня, три, два… Он гонял эти цифры в голове как мантру, отчаянно надеясь, что стоит ему набить эту несчастную татуировку, и Джеюн наконец испарится.       Вот только где-то глубоко внутри, под слоем злости, копошилось другое, куда более паршивое чувство. Каждый раз, когда колокольчик над дверью оживал около пяти вечера, Хисын ловил себя на том, что вытягивает шею и проверяет. И когда в дверях угадывался знакомый силуэт, внутри на мгновение вспыхивала короткая, едва уловимая искра… чего? Не радости, упаси бог, и не облегчения. Это было глухое чувство узнавания, словно какая-то мелкая деталь пазла со щелчком вставала на своё законное место. И именно это пугало и бесило его больше всего.       А по ночам добавился новый раздражитель — музыка. Каждую ночь, ближе к полуночи, а то и позже, за тонкой стеной комнаты 317 оживала гитара. Сперва звуки раздавались робкие, приглушённые, будто Джеюн панически боялся навлечь на себя гнев соседей. Но постепенно аккорды становились плотнее, увереннее. Мелодии постоянно менялись: то тягучие, беспросветно тоскливые, то вдруг срывающиеся на рваный, быстрый ритм. Джеюн упрямо репетировал, сбивался, грязно мазал мимо нот, чертыхался, но заводил струны заново. В этой возне чувствовалось какое-то ослиное упрямство.       Кошмары душили Хисына не каждую ночь, но завидной регулярностью. И когда он, разбитый и мокрый от пота, выползал в пустой коридор, чтобы глотнуть прохладного воздуха у разбитого окна или дойти до уборной, за дверью соседа неизменно шуршала музыка. Со временем она превратилась в привычный шумовой фон его бессонницы. В этом даже было нечто заземляющее: осознание, что за стеной копошится живой, увлечённый своим делом человек, от которого точно не ждёшь подвоха.       Как-то ночью, часа в два, Хисын проснулся без всякого кошмара, просто сон не шёл, хоть тресни. Он поднялся, накинул шлепанцы и поплёлся по коридору к окну. Проходя мимо 317-й, вместо привычного перебора струн он услышал странную возню: глухой увесистый удар, следом еще один и тихое, яростное шипение:       — Блять…       И тут же — новый грохот, более звонкий, будто кто-то с размаху зарядил ногой по жестяному ведру. Хисын замер у крашеной двери, невольно прислушиваясь. До него дошло: Джеюн что-то отчаянно искал в темноте. Судя по нарастающему шуму, поиски трещали по швам, а терпение парня подходило к концу.       За дверью снова что-то рухнуло, и донеслось приглушённое, болезненное:       — Ай! Чёрт!       Хисын беззвучно фыркнул.       — Идиот, — одними губами прошептал он, качнув головой.       Но на губах впервые за последние недели проступило что-то отдалённо похожее на улыбку. Он постоял так ещё секунду, слушая, как за дверью продолжают копошиться и костерить на чём свет стоит невидимую мебель, а затем двинулся дальше по коридору.       Четверг ворвался в календарь как-то слишком стремительно. Хисын открыл глаза свинцовым утром с глухой, давящей тяжестью в груди — не полноценная паника, скорее липкое, дурное предчувствие.       Университетские пары пронеслись перед глазами сплошным размытым пятном. Он что-то стучал по клавишам, конспектируя лекции, дежурно отвечал с места, когда выкрикивали его фамилию, кивал каким-то знакомым. Но мысли упорно крутились вокруг одного: сегодня сеанс. Полтора-два часа монотонной боли, и на этом всё — Джеюн получит то, зачем пришёл, и исчезнет из кофейни. Больше никаких взмахов ладони на прощание, никакого присутствия рядом.       Хисын злился на себя из-за того, что эта финальная перспектива вместо долгожданного облегчения отзывалась внутри какой-то сквозной, ледяной пустотой.       Вернувшись после занятий в общагу, он переоделся в свежую чёрную футболку, закинул в рюкзак рабочий блокнот, проверил ингалятор в кармане. Часы показывали половину четвёртого. Пора выходить, если он не хочет опоздать к четырём в студию.       На остановке долго ждать не пришлось. Автобус подошёл полупустой: пара сонных студентов да пожилые люди с объёмистыми сумками. Хисын забился на самое дальнее сиденье у окна, глубоко спрятав кисти в карманы толстовки.       Автобус тронулся, мерно покачиваясь на ухабах. За стеклом серым полотном мазались облупившиеся фасады, мокрые кроны деревьев и редкие пешеходы. Хисын залипал на эту картину, отключив мозг. На очередной остановке в салон ввалилась небольшая толпа. Среди вошедших выделился старик лет шестидесяти пяти — в поношенном, пахнущем сыростью плаще, тяжело опирающийся на деревянную трость. Он, заметно прихрамывая, проковылял по проходу и грузно опустился на сиденье прямо напротив Хисына.       Автобус набрал ход. На перекрёстке перед самым носом машины кто-то нагло перебегал дорогу, и водитель с силой вжал педаль тормоза. Хисына, не успевшего схватиться за поручень, по инерции рвануло вперёд, он едва не слетел с сиденья.       И в эту же секунду чужая, сухая клешня намертво обхватила его за талию, насильно удерживая на месте.       — Осторожнее, молодой человек, — прохрипел над самым ухом надтреснутый голос.       Хисын оцепенел. Чужие пальцы мёртвой хваткой впились в ткань толстовки, сминая кожу под ней. В нос ударил удушливый едкий шлейф дешёвого старческого одеколона вперемешку со старым табачным дымом и затхлостью. И этот хриплый, липкий шёпот слишком близко к шее…       Мир вокруг с треском раскололся. Флешбек накрыл лавиной: эти тяжёлые, липкие ладони на теле, удерживающие, лишающие воли; тот самый запах — табак, дешёвая парфюмерия и гниль; и вкрадчивый голос: «Не бойся, мальчик, сейчас будет хорошо…» — сочащийся этой фальшивой, приторной заботой. Пожилые клиенты в тех притонах всегда оказывались самыми жуткими тварями. Они ласково улыбались, трепали по волосам, придерживали за талию, изображая добрых дедушек, а потом закрывали за собой дверь изнутри, и начинался ад.       Хисын с диким, животным хрипом рванулся назад, буквально выдирая себя из чужих рук. Лопатки с размаху встретились с металлическим поручнем, острая боль прошила позвоночник, но он её даже не зафиксировал. Сердце сумасшедшим набатом колотило где-то в районе кадыка, дыхание сорвалось на рваный, поверхностный сип. Перед глазами заплясали жирные чёрные мушки, в ушах завыл ультразвук.       — Спасибо, — выдавил он из себя, не узнавая собственный, намертво осевший голос. — Я в порядке.       Старик, ничего не заподозрив, лишь безучастно кивнул и отвернулся к окну. Хисын так и остался стоять посреди прохода, мёртвой хваткой вцепившись в поручень обеими руками. Костяшки пальцев побелели до желтизны, воздух в легкие не шёл — грудную клетку словно стянули стальным обручем, который с каждым секундой сжимался всё туже.       Едва автобус притормозил на следующей остановке, Хисын буквально вывалился на улицу, едва удерживая равновесие на ватных ногах. В лицо плеснуло сырой, холодной моросью. Сделав несколько шагов вслепую, он обессиленно привалился лопатками к кирпичной стене какого-то магазина. Зажмурился до боли, пытаясь запустить в голове дежурную дыхательную технику.       Вдох на четыре, задержка, выдох на шесть, снова вдох… Бесполезно. Паника накрывала плотными, удушливыми волнами, и каждая следующая была выше предыдущей. Прошлые кошмары, запахи, фантомные прикосновения — всё это дерьмо ожило, облепило тело, утягивая на самое дно.       Дрожащими, непослушными пальцами он залез в карман толстовки, выудил пластиковый корпус ингалятора. Руки ходили ходуном, он с третьей попытки сумел ткнуть мундштук в губы. Резкий нажим — и лекарство обожгло слизистую, проваливаясь внутрь. Почти сразу спазм в груди начал неохотно отпускать. Он нажал ещё раз, и ещё.       Хисын стоял, низко согнувшись и уперевшись ладонями в колени, пока мелкий дождь заливал капюшон, смешиваясь на лице с ледяным потом. Редкие прохожие брезгливо огибали его по дуге, награждая быстрыми, пустыми взглядами. Обычный парень, которому внезапно поплохело посреди улицы, мало ли таких. Никто из них не видел, какая бойня разворачивалась у него в голове.       Минут через десять дыхание более-менее выровнялось. Бешеный стук в ушах утих, стальной обруч на рёбрах ослаб, давая возможность вздохнуть полной грудью. Хисын кое-как выпрямился, утер лицо рукавом и медленно побрёл вперёд. До студии оставалось от силы пара кварталов. Он шёл, тупо уставившись под ноги, методично считая шаги, лишь бы ни о чём не думать.       Когда он толкнул стеклянную дверь салона, на часах было без пяти четыре. Колокольчик над головой привычно звякнул. За администраторской стойкой скучал Николас, лениво чиркая что-то в эскизнике. Увидев вошедшего, он тут же нахмурился и отложил карандаш.       — Тебе плохо? Выглядишь, как будто тебя грузовик переехал.       — Нормально, — бросил Хисын на ходу, устремляясь прямиком к своему кабинету. — Просто дождь.       — Дождь не делает людей такими бледными, — Николас поднялся с места и двинулся следом по коридору. — Хён, серьёзно. Ты в порядке?       — Сказал же — нормально. Отстань.       Слова вылетели слишком резко, почти с рычанием. Николас понимающе вскинул ладони, тормозя у порога.       — Ладно, ладно. Просто если что — скажи. Ён в подсобке, если нужна будет помощь.       Хисын молча зашёл в кабинет и плотно притворил за собой дверь. Оперся о неё спиной, сползая по полотну, и прикрыл глаза. Стерильная глухая тишина, белые стены, резкий, родной запах антисептика и спирта — обычно эта обстановка возвращала ему контроль. Но сейчас мотор в груди всё ещё подкачивал кровь слишком быстро, а колени заметно подрагивали.       Он доковылял до раковины, крутанул кран до упора влево и плеснул в лицо ледяной водой. Несколько раз, пока кожу не заломило от холода. Это помогло окончательно вынырнуть из липкого бреда. Вытерев лицо бумажным полотенцем, он мазнул взглядом по зеркалу: серое лицо, глубокие тени под глазами, мокрые, облепившие лоб пряди волос. Вид потасканный, но плевать: сейчас главное — отработать чисто, профессионально и закрыть этот вопрос навсегда.       Он принялся наводить порядок на рабочем столе: вытащил новые перчатки, разложил салфетки, расставил баночки с вазелином и черными пигментами, вынул машинку, тщательно залил кушетку дезинфектором, раскатал одноразовую простыню. Проверил блистеры с иглами — все стерильные, запечатанные. В его работе хаоса быть не могло.       В пять минут пятого в коридоре послышался приглушённый баритон Николаса, какой-то короткий смешок, а затем в дверь негромко постучали.       — Хисын, клиент пришёл.       — Пусть входит.       Створка отворилась, и в проёме вырос Джеюн. На нём были самые обычные потёртые джинсы и серая футболка, куртку он, видимо, оставил на вешалке у входа. Волосы слегка вились от сырости, на щеках проступил здоровый румянец после быстрой ходьбы с улицы. В руке он держал небольшой рюкзак. Заметив Хисына, парень расплылся в широкой, искренней улыбке, и в глазах на секунду прыгнули весёлые искорки.       — Привет! Прости, немного опоздал, там…       Фраза оборвалась на полуслове. Джеюн вгляделся в его лицо, и улыбка моментально сползла, уступив место искренней тревоге.       — Ты… ты в порядке? Выглядишь…       — Нормально, — жёстко отрезал Хисын, демонстративно отворачиваясь к столу. — Садись на кушетку и снимай верх.       Джеюн на секунду замешкался, но спорить не стал. Тихо прошёл вглубь кабинета, аккуратно притворил дверь, пристроил рюкзак на свободный стул и опустился на кушетку, стягивая через голову футболку.       Хисын замер у рабочего стола. Пальцы всё ещё мелко тряслись. Он с силой сжал их в кулаки, заставляя мышцы подчиниться. «Дыши. Просто дыши. Это обычный клиент. Обычная работа».       — Хисын? — голос Джеюна прозвучал совсем близко с какой-то пугающей осторожностью. — Что случилось? Ты выглядишь…       Хисын вскинул голову. Джеюн сидел на краю кушетки, и его лицо буквально светилось от неподдельного, лезущего под кожу беспокойства.       — Что с тобой?       И в этот момент Джеюн протянул руку, мягко касаясь его плеча. Внутри Хисына словно сдетонировал пороховой погреб. Он с диким искажением в лице шарахнулся назад, и его собственная рука со свистом метнулась вперёд, намертво перехватывая запястье Джеюна. Он сжал чужие кости со всей дури, до хруста, так, что собственные костяшки мгновенно побелели.       — Не смей меня трогать, — прошипел он сквозь плотно сжатые зубы.       Голос упал до опасно низкого, вибрирующего от ярости и глубинного страха регистра. Глаза, обычно подёрнутые сонной пеленой, сейчас полыхали безумным, диким огнем загнанного в угол волка.       Джеюн оцепенел. Глаза парня округлились от глухого шока, губы приоткрылись. Он замер, не делая ни единой попытки вырвать руку или защититься — просто смотрел Хисыну прямо в лицо, и в этом взгляде, к удивлению, не было ни капли страха или обиды. Там читалось что-то совсем другое. Горькое понимание? Острое сожаление?       Хисын дышал шумно, со свистом, грудь ходила ходуном. Пальцы продолжали мёртвой хваткой душить запястье Джеюна. Он отчётливо видел, как под его ногтями бледнеет чужая кожа, как на ней наливаются багровые отметины.       Секунды потекли медленнее. Наконец, остатки разума вернулись на место и до Хисына дошло, что именно он творит. Он резко разжал пальцы, будто обжёгся, и отшатнулся к стене, буквально впечатываясь лопатками в холодную штукатурку. Руки ходили ходуном, он спрятал их за спину, пытаясь унять эту позорную дрожь.       — Прости, — выдавил он из пересохшего горла, звук получился едва слышным. — Я… прости.       Джеюн медленно опустил пострадавшую руку и принялся аккуратно растирать запястье. На бледной коже чётким багровым полукольцом горели следы от чужих пальцев. Но парень даже не отодвинулся — продолжал сидеть на краю кушетки, удерживая этот свой мягкий, бесконечно терпеливый взгляд.       — Ничего, — отозвался он негромко. — Я не должен был трогать без предупреждения. Прости.       Хисын устало уронил голову назад, ударившись затылком о стену, и зажмурился.       — Дай мне… дай две минуты. Пожалуйста.       — Конечно.       Хисын стоял неподвижно, мысленно отсчитывая циклы. Вдох на четыре, задержка, выдох на четыре. Постепенно пульс в висках перестал колотить кувалдой и дрожь в кистях сошла на нет, туман перед глазами рассеялся.       Он открыл глаза и медленно отлепился от стены. Работа — это его единственный надёжный якорь.       — Ты готов? — спросил он, упорно глядя мимо лица Джеюна.       — Да, — ответ прозвучал ровно, без тени обиды.       Хисын коротко кивнул и повернулся к столу. Очистил кожу, нанёс трансфер гель, перевёл трафарет, и шумно вздохнул. Он взял подготовленную машинку, проверил вылет иглы, обмакнул её в колпачок с чернилами. Комнату мгновенно заполнил монотонный, гипнотический гул — этот звук всегда действовал на него как качественное успокоительное.       Он придвинул стул к кушетке и примерился к чистой коже на лопатке Джеюна.       — Будет больно, но терпимо. Если невыносимо — скажи, сделаем перерыв.       — Хорошо, — Джеюн шумно сглотнул, но спина осталась прямой.       Игла коснулась эпидермиса. Пошла первая сплошная линия. Джеюн едва заметно вздрогнул, мышцы под кожей на мгновение окаменели, но он сдержался. Хисын повёл машинку дальше. Вторая линия, третья, четвёртая… Постепенно он полностью ушёл в процесс. Окружающий мир съёжился до размеров этого бледного лоскута кожи, до ровного хода иглы и чёрных контуров, проступающих на теле.       Пролетело минут двадцать. Джеюн лежал неподвижно, лишь изредка шумно выдыхал сквозь зубы, когда игла забиралась на особенно чувствительные участки ближе к рёбрам. На груди парня начал проступать чёткий скелет будущего рисунка: строгие геометрические пики гор, плавные, гнутые линии волн, а в самом центре композиции — первый глаз.       Хисын взялся за его прорисовку. Миндалевидный разрез, сочный контур и зрачок, внутри которого пряталась крошечная четырехконечная звезда. Он принялся накладывать мягкие тени, добавляя рисунку объёма, заставляя глаз буквально оживать на коже, обретать пристальный, глубокий взгляд.       И тут Джеюн нарушил тишину. Голос прозвучал совсем тихо, аккуратно, будто парень боялся неаккуратным звуком испортить чужую работу.       — Можно… можно задать вопрос?       Хисын даже не повёл бровью, продолжая вести штрих.       — Зависит от вопроса.       Джеюн взял небольшую паузу, словно взвешивая слова, а затем нерешительно озвучил:       — Ты… ты не любишь, когда тебя трогают?       Машинка на долю секунды замерла в воздухе, едва не смазав тень. Вопрос бил слишком прицельно и близко к той гнили, которую Хисын годами прятал под замком.       — Не всегда, — наконец выдавил он, заставляя иглу снова вгрызаться в кожу. — Не всех.       — Понятно, — Джеюн снова затих, а потом добавил совсем уж еле слышно: — Прости. Правда прости, я не знал. Я просто… хотел поддержать. Ты выглядел… не знаю, потерянным.       Хисын до скрипа сжал челюсти. Потерянным. Надо же, какое точное слово подобрал этот парень. Он и был потерянным, намертво застрявшим в липком зазоре между прошлым адом и настоящей серостью, неспособный окончательно вынырнуть из одного и прижиться в другом.       — Забудь, — отрезал он сухо. — Просто не делай так больше.       — Не буду. Обещаю.       Они снова погрузились в плотное молчание, разбавляемое лишь мерным жужжанием тату-машинки. Хисын продолжал слой за слоем укладывать тени, детализируя рисунок. Первый глаз был полностью завершён. Он получился пугающе живым, гипнотическим, будто действительно с живым интересом разглядывал стены кабинета.       В процессе он нет-нет да и косился на правую руку Джеюна. Тот упорно держал её на весу, неестественно согнув в локте, словно манекен. Поза выглядела деревянной и дико напряжённой.       — Опусти руку на подлокотник, — бросил Хисын, не прерывая штриховку.       — А?.. Нет, спасибо. Так нормально.       Хисын оторвался от работы и требовательно посмотрел на парня. Тот сидел с каменно-напряжённым лицом, продолжая упрямо удерживать локоть в воздухе.       — Опусти, — повторил Хисын уже твёрже. — Тебе же неудобно.       Джеюн пару секунд колебался, но всё же послушно опустил ладонь на металлическую планку кушетки. Но стоило коже коснуться жёсткой поверхности, как он судорожно поморщился и тут же дёрнул руку обратно вверх.       — У меня плечо немеет, — признался он тихо, глядя на Хисына с каким-то виноватым видом. — В детстве была травма спины. Если долго держать руку в одном положении, начинает тянуть.       Хисын молча кивнул и вернулся к контуру. Некоторое время они снова провели в тишине. Гул машинки, мерный, дробный стук иглы. На коже проступали тени под нижним веком второго глаза, создавая иллюзию объёмной глубины.       Но взгляд Хисына то и дело возвращался к этой поднятой руке. Мышцы плеча Джеюна уже заметно задеревенели, по ним пробегала мелкая дрожь от статического усилия. Парень изо всех сил старался казаться невозмутимым, но его дыхание становилось всё более прерывистым.       Минут через десять Хисын окончательно потерял терпение.       — Не тяжело так держать? — спросил он, продолжая выводить плавный изгиб.       Джеюн замялся на секунду, а затем тихо выдавил:       — Немного. Но я потерплю.       «Идиот», — снова пронеслось в голове у Хисына, но на сей раз в этой мысли не нашлось места прежней злости. Там проснулась какая-то странная, тёплая и сонная усталость.       Он щёлкнул тумблером, заглушая машинку, и отложил её на салфетку. Потянулся к стеллажу, подцепил небольшую подковообразную подушку в кожаном чехле, которую мастера обычно подкладывали клиентам под суставы.       — Положи сюда локоть, — велел он, устраивая подушку на металлическом подлокотнике. — Будет мягче. Не должно тянуть.       Джеюн удивлённо моргнул, перевёл взгляд с валика на лицо Хисына, а затем аккуратно умостил руку на мягкую кожу. Плечо парня тут же заметно расслабилось, а с лица ушло напряжение.       — О… спасибо. Правда намного лучше.       Хисын лишь коротко мазнул подбородком, вновь зажёг машинку и согнулся над спиной. Но внутри, в грудной клетке, словно приоткрылась крошечная форточка. Тот ледяной, неподъёмный валун, что придавил его с самого утра, сделался чуточку легче.       Ещё через полчаса Хисын отчётливо поймал на себе чужой взгляд. Не липкий, не давящий, а какой-то невесомый, почти неосязаемый. Джеюн внимательно рассматривал его. Точнее, его руки, забитые плотным слоем татуировок от костяшек до самых плеч.       Хисын продолжал методично вбивать краску, но уголки его губ сами собой дрогнули, складываясь в подобие кривой полуулыбки.       — Пялишься, — обронил он ровным тоном, в котором, однако, проскользнула едва заметная ирония или, возможно, то самое неловкое подобие шутки, которое иногда прорывалось у него вопреки здравому смыслу.       Джеюн вздрогнул, будто его поймали на краже яблок в чужом саду. Мочки ушей и щёки парня мгновенно залило густой, пунцовой краской.       — Извини, — пробормотал он, спешно утыкаясь взглядом в простыню. — Я не хотел… просто они… красивые.       Хисын промолчал, выверенно ведя длинную линию. Но Джеюн, судя по всему, бороться с собственным любопытством не умел, потому что спустя минуту снова подал голос:       — А вот эта, на предплечье… — он едва заметно кивнул в сторону левой руки Хисына, где на внутренней стороне, прямо над веной, тянулась строгая готическая вязь: «Оставь надежду, всяк сюда входящий». — Это из Данте?       Хисын застыл и игла замерла в каком-то микроне от живой ткани. В кабинете мгновенно стало оглушительно тихо — даже жужжание работающего аппарата словно растворилось в воздухе.       Этот рисунок из всех, что покрывали его тело, оставался самым гнилым и болезненным. И далеко не в физическом плане — физическая боль как раз притуплялась быстро. Эту надпись он выжег на себе в тот чертов день, когда похоронили его мать. Ну или когда её просто закопали за казённый счёт. Его самого на тех похоронах не было — он физически не мог туда прийти, не желал смотреть, как в сырую землю опускают то, что когда-то было человеком, давшим ему жизнь.       Мать загнулась в грязном туалете привокзального сектора от банального передоза. Её труп обнаружили лишь спустя несколько часов, когда посетители начали жаловаться на характерный запах. Хисыну звякнули прямиком из морга, дежурный отчеканил сухим, протокольным тоном: «Им Джехи скончалась. Явитесь для опознания и подписания документов».       Он приехал, посмотрел на этот восковой, серый манекен с синими провалами губ и запавшими глазницами, и не выдавил из себя ни единой эмоции: ни капли горя, ни судорожного облегчения, ни злости — абсолютная, выжженная дотла пустота.       Для самого Хисына эта строчка Данте несла двойное дно: «сюда» — это в ту химическую иллюзию, из которой он едва выполз живым, оставив там половину себя; и «сюда» — это в его собственное пространство, к нему самому, к существу, которое хоть и собрали заново из осколков, но внутри оно всё равно осталось неисправным. «Оставь надежду, если пытаешься быть со мной рядом. Я сломан и не дам тебе ничего, кроме этой боли».       Джеюн ждал хоть какого-то ответа. Его круглые глаза были распахнуты, в них сквозило чистое, почти детское любопытство. В нём не было пошлой жажды поковыряться в чужих ранах — обычный человеческий интерес.       Хисын медленно, тяжело вытолкнул воздух из лёгких, чувствуя, как в горле встаёт поперёк дороги сухой комок.       — Это личное, — процедил он сквозь зубы, голос сделался опасно глухим и резким. — Не лезь.       Джеюн моментально вжал голову в плечи, на лице проступило искреннее раскаяние.       — Извини. Прости, я не должен был…       — Заткнись, — оборвал его Хисын, но уже без прежней агрессии, скорее с глухой усталостью. — Просто лежи тихо и не двигайся.       Парень покорно кивнул, прикусил изнутри губу и затих. Следующий час они провели в абсолютном безмолвии: третий глаз — широко распахнутый, удивлённый, затем пошли финальные штрихи по краям: геометрические изломы гор, мягкие волны, закручивающиеся в плотные спирали.       Джеюн не издал больше ни звука, лишь изредка прерывисто вздыхал, когда игла топталась по кости. Хисын кожей чувствовал, как чужое тело под его руками то сжимается в пружину, то обмякает, но парень терпел, не пищал и не просил пощады.       Наконец, спустя добрых два часа, Хисын выключил тумблер и со вздохом откинулся на спину. Затекшие плечи заныли, пальцы превратились в нечувствительные колотушки, глаза нещадно резало от яркого света лампы. Но картина была готова.       Он подцепил влажную салфетку, аккуратно промокнул свежую татуировку, убирая капли сукровицы и остатки черного пигмента. На чистой, бледной коже Джеюна теперь красовался монохромный, невероятно плотный рисунок.       Вышло отлично. Пожалуй, это была одна из лучших его работ за последний год.       Хисын привычными движениями закатал рисунок под прозрачную заживляющую плёнку, намертво зафиксировав края медицинским пластырем.       — Первые три дня плёнку не снимать и не мочить, — завел он привычную, заученную до автоматизма лекцию, утыкаясь взглядом в рабочий стол. — Через четыре дня аккуратно подцепишь край, снимешь. Промоешь тёплой водой без мыла, промокнешь чистым полотенцем. Наносить мазь тонким слоем трижды в день. Не чесать, даже если будет дико зудеть. Корочки не сдирать. Бани, сауны, бассейны и солярий — под запретом минимум на три недели. В памятке всё продублировано.       Он вложил в ладонь Джеюна распечатанный листок. Тот принял бумагу, но прятать не стал. Вместо этого он поднял голову, и в его глазах проскользнуло что-то до безумия мягкое, почти нежное.       — Спасибо, — тихо проговорил он. — Правда. Ты… ты талантливый.       Хисын на секунду завис. Чужие комплименты всегда вызывали у него глухой ступор и желание спрятаться. Он лишь неопределённо мотнул головой, развернулся спиной и принялся остервенело перебирать инструменты на столе.       Джеюн тем временем предельно бережно, стараясь не тревожить свежую татуировку, натянул футболку. Подхватил рюкзак, выудил из недр кошелёк.       — Сколько с меня?       — На ресепшене рассчитаешься. Николас всё скажет.       — Хорошо, — Джеюн закинул лямку рюкзака на плечо и двинулся к выходу. У самой двери он притормозил и обернулся через плечо: — Хисын?       — Что?       — Если тебе когда-нибудь станет плохо… или просто захочется поговорить… я в комнате 317. Всегда открыт.       Хисын так и застыл с зажатым в руке флаконом дезинфектора, не оборачиваясь. Что это, блять, вообще было? Попытка навязаться в друзья? Копеечная жалость? Непонимание ситуации злило его.       — Я помню, — буркнул он в стену, не давая никаких обещаний.       Джеюн понимающе кивнул, снова растянул губы в этой своей робкой полуулыбке и тихо притворил за собой дверь.       Хисын остался один в стерильном безмолвии кабинета. Он стоял у стола, тупо разглядывая собственные руки в испачканных чёрной краской нитриловых перчатках. Сдернул их с треском, швырнул в мусорный бак для медицинских отходов. Подошёл к раковине и крутанул кран горячей воды — почти до кипятка.       Он принялся мыть кисти, с мясом втирая жидкое мыло в каждую пору, под ногти, между пальцами. Он смывал не столько остатки пигмента и вазелина, сколько это липкое, невидимое ощущение чужого присутствия, чужих прикосновений и чужих вопросов, которые без спроса лезли под его панцирь.       Горячая вода с шумом уходила в слив, унося грязную пену. Хисын тер кожу снова и снова, пока кисти не стали пунцовыми, а суставы не заломило от жара. Лишь тогда он перекрыл воду и насухо вытерся бумажным полотенцем. Взглянул на своё отражение в мутном зеркале: бледное, осунувшееся лицо с серыми тенями под глазами и абсолютно пустой, выключенный взгляд.       Он выдавил из себя тяжёлый, хриплый вздох — всё, финита. Джеюн получил свой рисунок, теперь он точно отстанет, перестанет приходить в кофейню, перестанет маячить перед глазами… Но почему, чёрт возьми, эта мысль оставляла после себя такое гадкое, сквозное чувство?       Хисын зло размял шею, прогоняя глупые мысли, и принялся за уборку кабинета. Протер корпус машинки, утилизировал использованную иглу, расставил пигменты по полкам. Каждое движение было выверенным, механическим.       Закончив, он подхватил вещи и вышел в коридор. В студии царило затишье, лишь из бокса Николаса доносилось далёкое жужжание — тот всё еще возился со своим клиентом. Хисын дошёл до стойки администратора, где за компом торчал Ёнджун, лениво листая базу данных.       — Закончил? — бросил Ёнджун, не отрываясь от монитора.       Хисын молча кивнул. Ёнджун наконец поднял на него глаза и тут же нахмурился, разглядывая его лицо.       — Выглядишь, как дерьмо. Опять?       — Нормально.       — Не ври, тебя колбасит. Давно?       — Ещё по пути сюда накрыло.       Ёнджун тяжело вздохнул и покачал головой.       — Иди отдыхай. Завтра у тебя два плотных клиента, нужно быть в форме.       — Я в форме.       — Хисын, я серьёзно, — тон Ёнджуна стал твёрже. — Топай домой и отсыпайся. И поешь нормально, а не эту свою пустую овсянку на воде.       Хисын коротко хмыкнул, дёрнув уголком рта.       — Ты мне не мать.       — Хорошо, что не мать. Мать бы уже давно надрала тебе задницу, — Ёнджун беззлобно усмехнулся, но в глубине его глаз читалось неподдельное беспокойство. — Давай, дуй отсюда. Завтра к четырём жду как штык.       Хисын кивнул, забрал рюкзак из подсобки и вышел на улицу. Вечерний воздух встретил его сырой прохладой и запахом мокрого асфальта после недавнего ливня. Он поглубже натянул капюшон толстовки, спрятал руки в карманы и поплёлся в сторону автобусной остановки.       В салоне вечернего автобуса пассажиров оказалось совсем немного. Хисын забился в самый угол у окна, бездумно уставившись на бегущие мимо огни ночного города. В голове царил полнейший хаос. Джеюн, его странный тёплый взгляд, этот нелепый вопрос про татуировку, дурацкое приглашение заходить в 317-ю. Зачем он это делает? Какого чёрта лезет со своей добротой туда, где его не просят?       Хисын искренне надеялся, что этот сеанс станет финальной точкой. Что Джеюн, забрав свою татуировку, просто испарится из его жизни так же внезапно, как и возник. Но внутри почему-то упорно скреблось паршивое, липкое чувство. Пустота? Глухое сожаление?       «Идиот», — привычно звякнуло на краю сознания. Вот только в этот раз Хисын уже сам не знал, к кому именно относится это слово — к навязчивому соседу за стеной или к нему самому.