Chapter IV: Among Ruins
2 июля 2026 г., 18:00
Следующая неделя превратилась для Хисына в один бесконечный, выматывающий марафон. Дни слиплись в грязное серое пятно, где намертво размылись границы между лекциями, сменами и редкими, урывчатыми часами сна.
Понедельник швырнул его в реальность мерзким писком будильника в половине седьмого утра. На парах по социальной психологии и КПТ Хисын сидел, уставившись в экран ноутбука; пальцы механически вбивали конспект, но чужие слова пролетали насквозь, оседая где-то на самой периферии сознания глухим белым шумом. А едва закончились лекции — началась новая гонка. Четыре часа за стойкой в кафе превратились в конвейер автоматических движений: холдер, темпер, пролив; эспрессо, капучино, американо; взбить глянцевую пену, влить, захлопнуть крышку, отдать.
В половине пятого, строго по расписанию, звякнул дверной колокольчик, и в зал вошел Джеюн. Всё тот же потрёпанный тёмно-синий бомбер, всё та же робкая, словно извиняющаяся улыбка. Стоило ему приблизиться к кассе, как Хисын, не дожидаясь ни слова, уже потянулся за картонным стаканчиком.
— Латте, средний, без сахара, с собой, — произнёс Хисын на автомате, даже не поднимая уставших глаз.
Джеюн улыбнулся шире, и в его взгляде промелькнуло что-то по-детски тёплое.
— Ты уже знаешь наизусть.
— Ты предсказуем.
Джеюн расплатился и послушно отошел к зоне выдачи. Когда Юна позвала его по имени, он забрал свой кофе, обернулся и коротко помахал Хисыну тем самым застенчивым, неуверенным жестом, который был так на него похож. Хисын лишь едва заметно кивнул в ответ — безлично, закрыто, экономя последние крупицы внутренних сил.
Дверь закрылась, и Хисын снова растворился в работе. Смена доползла до финала только к девяти вечера. Вернувшись в общежитие, он прямо в уличной одежде рухнул за стол и открыл ноутбук. Предстояло подготовиться к тяжелому семинару по клинической диагностике. Строчки учебника плыли перед глазами, мозг отчаянно бастовал, превращаясь в вату, но Хисын силой заставлял себя читать главу за главой, конспектировать и выстраивать слайды презентации.
Он сдался только в половине третьего ночи. Сил не осталось даже на то, чтобы расстелить кровать, — он просто упал поверх покрывала и мгновенно отключился. Сон не принёс облегчения — он был рваным, удушливым и липким. Кошмары накатывали душными обрывками: едкий запах дешевых сигарет, чьи-то чужие руки, тянущиеся из глухой темноты. Он несколько раз просыпался в холодном поту, хватая ртом воздух, но усталость снова затягивала его на дно.
А утром — опять безжалостные шесть тридцать. Плеснув в лицо ледяной водой, Хисын наспех оделся и запихал в себя пустую овсянку на воде. Он ел её прямо у раковины, тупо уставившись в рассветное окно.
Вторник прошел как под копирку, только вместо душного аромата зёрен его ждал гул тату-студии. С четырёх до восьми вечера Хисын принял двоих: сначала девушку, пожелавшую тонкий цветок на лодыжке, затем парня, решившего перекрыть глупый шрам на плече. Работа требовала ювелирной точности и железной концентрации. Жужжание машинки обычно успокаивало его, заземляло, но сейчас оно лишь глухо давило на виски.
После студии — опять стол, опять тесный круг света от лампы до трёх часов ночи. Нужно было во что бы то ни стало дописать эссе по когнитивно-поведенческой терапии и набросать тезисы по групповой динамике.
К среде от недосыпа уже физически подташнивало. Ноги налились свинцом, спина ныла от вечного напряжения, а глаза нещадно слезились. В половине пятого на пороге кофейни снова нарисовался Джеюн. В этот раз он умудрился нелепо споткнуться о коврик у двери, едва не выронив тяжелую сумку с учебниками. Хисын не выдержал и тихо фыркнул. Джеюн тут же густо покраснел, смущённо уткнувшись носом в воротник.
После смены — привычный ад. Практика по диагностике требовала обработать гору тестов и выдать структурированное заключение. Хисын сидел до четырёх утра. Голова то и дело падала на руки, веки весили по тонне, но он с остервенением продолжал стучать по клавишам.
Четверг высосал его окончательно: университет, а следом — плотная запись в студии. Три клиента подряд. Микро-надпись на запястье, сложная геометрия на предплечье, тяжелый кавер. К концу работы пальцы мелко дрожали от перенапряжения, а в глазах двоилось так, что контуры эскизов плыли.
В комнате общежития он попытался сесть за эссе по психопатологии, но мысли путались, превращаясь в бессвязную кашу. Он писал предложение, стирал, злился, писал заново и снова давил на Backspace. В три ночи, окончательно выбившись из сил, он рухнул на подушку, чтобы ровно через два часа подскочить от собственного немого крика.
Кошмар вернулся с новой силой, обретя пугающую четкость. Спёртый запах табачного дыма, чужого пота и мочи; грубые, хриплые голоса, от которых цепенело тело, и безжизненная мать с пустыми стеклянными глазами и тлеющей сигаретой в пальцах. «Ты испортил мне жизнь», — хрипела она. Хисын пытался закричать, но горло словно залили цементом; пытался бежать, но ноги вросли в пол.
Он проснулся в панике, намертво зажав рот ладонью, чтобы не разбудить спящего на соседней кровати Чонсона. Сердце испуганной птицей билось где-то в горле, грудную клетку стянуло стальным обручем. Дышать стало нечем. Хисын сел, судорожно обхватив колени, и попытался заставить свой мозг вспомнить базовые техники: вдох, задержка, длинный выдох… Снова, и снова, и снова.
Минут через десять пульс немного замедлился. На часах было половина шестого утра. До официального подъёма оставалось всего тридцать минут, и ложиться обратно не имело никакого смысла.
Пятница в кафе встретила его форменным адом. Конец недели — наплыв проснувшихся студентов и уставших офисных клерков. Хисын метался между кассой и кофемашиной, протирал столы, выносил подносы, не присаживаясь ни на секунду. В половине пятого, как штык, пришел Джеюн. На этот раз обошлось без происшествий — он просто забрал свой латте, расплатился и направился к выходу. Но у самой двери вдруг притормозил, обернулся и посмотрел на Хисына. Без привычного широкого сияния — как-то очень мягко, понимающе и застенчиво.
Внутри у Хисына что-то болезненно дрогнуло. Странное, непривычное тепло разлилось по груди, на какую-то секунду заглушив мертвенную усталость. Но лишь на секунду.
Когда смена закончилась, Хисын чувствовал себя живым трупом. Ноги подкашивались, в голове звенело, а перед глазами плыли тёмные мушки. Он кое-как дотащился до крыльца общежития, но у самых дверей замер. Посмотрел на серую бетонную коробку, на чужие светящиеся окна, на глухое ночное небо, и в этот момент внутри него что-то с треском лопнуло.
Эта дикая, всепоглощающая усталость, из-за которой хотелось просто упасть лицом на асфальт и никогда больше не подниматься. Изматывающие кошмары; учёба, выжимающая последние соки; две работы, вечная нехватка денег — всё это навалилось тяжелым, липким слоем безысходности. На глаза хлынули слёзы от понимания, что ресурсы организма выжжены дотла.
Хисын воровато огляделся по сторонам и заметил в тени деревьев старую деревянную лавочку. Кое-как дойдя до неё, он упал на сиденье, спрятал лицо в ладони и попытался судорожно задышать, сдерживая всхлипы. Но слёзы душили, горячими каплями стекая по пальцам и капая на джинсы.
А вслед за ними пришла знакомая удушающая паника. Грудь снова сковал невидимый корсет, не давая сделать даже короткий вдох. Пальцы рук начали стремительно неметь, покрываясь покалывающими иголками, а бешеное сердцебиение оглушало.
Хисын мёртвой хваткой вцепился в ткань на коленях. Он пытался считать: «раз, два, три, четыре…», пытался контролировать выдох, но паника, как назло, оказалась сильнее. Она накрывала его с головой, ломая любые попытки сопротивления.
— Хисын?
Голос прозвучал неожиданно близко и встревоженно. Хисын дернулся, вскидывая голову, и столкнулся взглядом с Джеюном. Тот замер в паре шагов от лавочки, сжимая в руке начатую пачку сигарет. Волосы растрепались, на лице читалось искреннее замешательство — видимо, парень просто выскочил на пару минут из здания и теперь возвращался назад. Увидев Хисына — мертвенно-бледного, с опухшими от слёз глазами и лихорадочно хватающего ртом воздух, — Джеюн растерялся ещё сильнее.
— Всё… всё нормально? — спросил он тихо, осторожно делая шаг вперед, словно боялся спугнуть раненого зверя.
Хисын резко отвернулся, судорожно размазывая влагу по щекам тыльной стороной ладони.
— Да, — выдавил он сквозь сжатые зубы. Голос прозвучал хрипло и жалко. — Просто… устал.
Джеюн помедлил, а затем аккуратно опустился на самый край скамейки, намеренно сохраняя ощутимую дистанцию, чтобы не нарушать чужие границы.
— Тяжёлый день? — тихо спросил он, деликатно глядя куда-то перед собой, а не на заплаканное лицо Хисына.
— Тяжёлая неделя.
— Понимаю.
Несколько минут они просидели в полном молчании. Хисын изо всех сил старался выровнять дыхание, и — странно — панический приступ начал понемногу отступать. Присутствие Джеюна рядом не душило и не требовало объяснений. Оно было… убаюкивающим?
— Зачем так себя нагружать? — вдруг негромко спросил Джеюн, щелчком стряхивая пепел с сигареты.
Хисын медленно повернул к нему голову. Джеюн по-прежнему смотрел на пустой двор, его профиль оставался абсолютно спокойным, без тени дежурной жалости или осуждения.
— Что?
— Ну, ты же учишься и работаешь на двух работах. Это же… это тяжело. Зачем так себя мучить?
Внутри у Хисына мгновенно сработал застарелый защитный механизм. Вспыхнуло глухое, ядовитое раздражение, и он, не думая о последствиях, зло огрызнулся:
— Нужно платить за учёбу и жизнь. Не у всех есть папа с кошельком.
Жестокие слова сорвались с языка раньше, чем он успел включить мозг. И только в следующую секунду Хисына будто окатило ледяной водой. До него дошло, кому именно он это сказал — Джеюну, у которого вообще не было отца и который крутился сам на копеечную стипендию, едва наскребая на еду и комнату в общаге.
Хисын резко развернулся к нему всем корпусом, и в его глазах отразился уже совсем другой страх.
— Прости, — глухо выдохнул он, сжимая виски. — Я не… чёрт, извини. Я не хотел…
Джеюн молчал. Он всё так же созерцал тёмный двор общежития, и его лицо казалось отрешённым, почти прозрачным в свете тусклого фонаря. Не было никакой обиды или гнева — была только глубокая затаённая задумчивость.
— Ничего, — наконец глухо произнёс он, и его голос остался абсолютно ровным. — Я не обиделся.
Хисын до боли закусил губу, не зная, верить ли этому спокойствию, но продолжать разговор не решился. Он снова уткнулся взглядом в асфальт, концентрируясь на вдохах. Острая паника ушла, оставив после себя лишь свинцовую, высушивающую до костей слабость.
Тишина затягивалась. Джеюн курил, Хисын невидящим взором изучал трещины на дорожке. Наконец Джеюн затушил окурок и завозился, запуская руку глубоко в карман джинсов.
— Будешь конфету? — спросил он, протягивая раскрытую ладонь. На ней лежало что-то маленькое в шуршащем золотистом фантике.
Хисын поднял голову и увидел кофейную карамельку. Самая обычная, копеечная сладость из супермаркета за углом. Он потянулся и медленно забрал её с чужой ладони. Конфета оказалась невесомой и удивительно тёплой от чужого тела. И в этот момент в груди у Хисына снова что-то сдвинулось, словно встал на место какой-то важный пазл.
Он с минуту глупо гипнотизировал взглядом золотистую обёртку, а потом из его груди вырвался тихий, едва слышный пропитанный дикой усталостью смешок, но в то же время принёсший странное, внезапное облегчение.
— Спасибо, — сказал он, аккуратно пряча карамельку в карман.
Джеюн едва заметно улыбнулся, так и не повернув головы.
— Не за что.
Они посидели в этом молчании ещё немного, после чего Хисын тяжело, с тихим стоном в суставах, поднялся на ноги.
— Пойду спать, — выдохнул он.
— Окей. Спокойной ночи.
— Тебе тоже.
Хисын медленно побрёл к стеклянным дверям общежития, волоча ноги от усталости. У самого входа он на секунду замер и обернулся. Джеюн всё так же сидел на краю лавочки, растворяясь в подступающей ночной темноте.
— Джеюн?
— Да?
— Правда, спасибо. За конфету.
Джеюн наконец обернулся, поймал его взгляд и улыбнулся.
— Всегда пожалуйста.
***
Суббота началась с тишины. Не той, что наваливается после кошмаров, когда сердце колотится где-то в самом горле, а воздух застревает в груди раскалённым комком, — а другой: чистой и сонной. Хисын проснулся в половине девятого — роскошь, которую он не позволял себе последние недели три. Будильник на телефоне молчал. В кафе сегодня был законный выходной по графику, а на студийные записи он предусмотрительно никого не ставил. Он лежал на спине, уставившись в побеленный потолок с едва заметной трещинкой в углу, и слушал дыхание Чонсона. Сосед спал без задних ног, уткнувшись лицом в подушку и раскидав руки и ноги в разные стороны, как выброшенная на берег морская звезда. Хисын до боли в груди завидовал этой его способности — спать без липких, выматывающих сновидений, не вздрагивать от каждого шороха за окном и не подскакивать в три часа ночи с немым криком, застрявшим в сухих губах. В комнате было свежо, даже прохладно. Блёклый серый свет раннего утра едва пробивался сквозь дешёвые тонкие шторы, вытягивая на линолеуме размытые тусклые полосы. Хисын медленно сел, потянулся, морщась от того, как глухо хрустнули позвонки после долгого сна в одной позе. Голова налилась свинцовой тяжестью, но мысли, на удивление, оставались странно, почти пугающе ясными. На мгновение в памяти вспыхнул вчерашний вечер: облезлая деревянная лавочка у крыльца общежития; хлёсткие слёзы, которые он тогда просто не смог сдержать; дикая и уродливая паника, накатившая внезапно, словно ледяное цунами; и Джеюн, сидящий рядом. Не задающий дежурных дурацких вопросов, не лезущий пальцами в открытую душу, а просто… бывший там. Физически присутствующий в его личной катастрофе. И конфету. Хисын машинально запустил руку в карман джинсов, которые с вечера небрежно бросил на стул. Пальцы сразу нащупали знакомый комочек — золотистую обёртку, чуть помятую, но целую. Он выудил её, повертел в узких пальцах, прищурившись на свет. Маленькая, невесомая, какая-то совсем ничтожная. Дешёвая кофейная карамелька за десять вон, из тех, что покупают килограммами в супермаркетах и раздают детям на кассе. Он сунул её обратно, бесшумно встал на цыпочках, чтобы не потревожить Чонсона, натянул первую попавшуюся чистую футболку, обулся в растоптанные кеды, захватил рюкзак и вышел в коридор. Ему до тянущей пустоты в желудке захотелось рамёна. Самого простого, химозного, в пенопластовом стаканчике, который заливаешь крутым кипятком прямо из автомата и ждёшь три минуты, считая секунды. В автомат на первом этаже как раз по пятницам забивали новые партии. По субботам общежитие пахло совсем не так, как в будние дни. Не было этой извечной, парализующей утренней суеты — студентов, на ходу застёгивающих куртки и опаздывающих на первую пару, грохота хлипких дверей, глухого топота сотен ног по лестничным пролётам и надрывных криков «Подожди, я с тобой!» у лифта. Суббота пахла тяжёлым сном, уютной ленью и глухой свободой. Где-то в глубине этажа тихо, на грани слышимости, шуршала радиостанция, тянуло подгоревшим тостом и дешёвым растворимым кофе. Хисын спустился по ступенькам на первый этаж. Ветхий торговый автомат пристроился в углу холла, прямо у тяжёлой входной двери, тускло отсвечивая синеватым неоном. Хисын привычным жестом нажал на кнопку, бросил в прорезь звенящие монеты, дождался, пока в пластиковое окно с глухим стуком выпадет стаканчик. Он не стал заваривать его на месте — сунул в рюкзак, уже заранее смакуя, как вернётся в комнату, зальёт кипятком из чайника, прижмёт крышку пластмассовой вилкой и будет гипнотизировать взглядом разбухающие спирали лапши и крошечные кубики сушёной моркови. В этом был свой, особый ритуал. То, что возвращало контроль. Он развернулся было к лестнице, чтобы подняться обратно, но взгляд наткнулся на стекло, и парень замер. Массивная стеклянная дверь общежития вела на небольшую бетонную площадку, от которой вниз шли широкие ступени — к парковке и центральной аллее кампуса. И там, прямо у ржавых синих перил, сидел человек. Джеюн сидел прямо на голом холодном бетоне, неестественно поджав колени к груди и намертво обхватив себя руками за плечи. Поза выглядела пугающе сжатой — словно он изо всех сил пытался уменьшиться в размерах, превратиться в точку, стать невидимым для всего мира, исчезнуть. Его лопатки под тонкой тканью мелко, судорожно вздрагивали. Голова была опущена так низко, что растрёпанные волосы полностью закрывали лицо, но Хисыну не нужно было видеть его глаза, чтобы всё понять. Джеюн плакал. Мимо него то и дело проходили редкие студенты: кто-то залипал в телефоне, кто-то поправлял наушники, кто-то просто скользил по нему коротким, абсолютно равнодушным взглядом и прибавлял шаг. И никто не остановился. Никто даже не замедлил ход, чтобы спросить, живой ли он вообще. Хисын так и остался стоять у автомата, до боли в пальцах сжимая лямку рюкзака. Первой мыслью — трусливой, инстинктивной — было развернуться и уйти. Подняться к себе, запереть дверь на защёлку, поставить чайник и сделать вид, что холл был абсолютно пуст. Джеюн не его забота, Джеюн — парень из соседней комнаты, который просто случайно оказался в нужное время в ненужном месте вчера вечером. У всех бывают срывы, справится, он взрослый парень. Но вторая мысль настигла его сразу же, наотмашь, стирая первую в порошок: нет, чёрт возьми, не справится. Хисын слишком хорошо знал эту позу: это судорожное объятие самого себя, эту отчаянную попытку забиться в невидимую щель между реальностями. Он сам точно так же ломался на лавочке несколько часов назад. И к нему никто не подошёл, кроме Джеюна. Он медленно выдохнул сквозь зубы, пытаясь унять глухую дрожь в коленях и сердце, которое почему-то резко пустилось вскачь. — Чёрт, — едва слышно сорвалось с губ. Рюкзак с рамёном поудобнее перекочевал на одно плечо. Хисын решительно толкнул тяжёлую стеклянную дверь от себя. На улице было зябко, по-осеннему сыро для конца сентября. Низкое свинцовое небо нависало над кампусом, недвусмысленно обещая затяжной дождь ближе к полудню. Джеюн даже не шелохнулся, когда длинная тень Хисына перерезала бетонные ступени и легла прямо перед ним. Он продолжал мелко дрожать, уткнувшись лбом в колени. Хисын остановился ровно в шаге. — Джеюн. В ответ — глухая тишина. Только едва различимый, задушенный всхлип, потонувший в плотной ткани спортивных штанов. — Джеюн, — повторил Хисын, сделав голос чуть твёрже. Парень резко дёрнулся, словно от удара, и медленно поднял голову. Лицо у него было мокрым, размазанным от слёз, веки опухли и покраснели, а под глазами залегли глубокие, сероватые тени от недосыпа. Он смотрел на Хисына дикими, растерянными глазами, будто не до конца понимая, кто перед ним стоит и как этот человек здесь материализовался. — Хисын? — его голос прозвучал на редкость хрипло, надломился на первом же слоге. — Ты… ты чего здесь? — Рамён покупал, — Хисын едва заметно повёл плечом, указывая на рюкзак. — А ты чего здесь? Джеюн часто-часто заморгал, пытаясь смахнуть пелену с глаз. Новые слёзы упрямо катились по щекам, оставляя блестящие дорожки, но он, кажется, совершенно их не чувствовал. — Я… не знаю. Вышел, и не могу зайти обратно. Хисын замолчал, ожидая продолжения. Но парень лишь судорожно втянул носом воздух. — Не можешь зайти? — осторожно, стараясь не спугнуть, переспросил он. — Почему? Джеюн снова спрятал лицо в колени, словно прячась от дневного света. Слова доносились глухо, будто из бочки: — Там люди… Слишком много людей. И музыка из чьей-то комнаты. И пахнет… не знаю, чем-то пахнет. Я не могу. Он рубил фразы на куски, хватал ртом воздух, будто каждое слово приходилось выталкивать из груди с боем. — Я просто вышел на минуту, подумал, проветрюсь. А обратно… не могу. Стою перед дверью, и не могу войти. Рука не поднимается взять ручку, — он резко замолчал, шмыгнув носом, и посильнее вжал голову в плечи. — Я тут уже… не знаю, сколько сижу. Наверное, час. Может, больше. Хисын молча разглядывал его сверху вниз. На эти ходящие ходуном плечи, на побелевшие костяшки пальцев, мёртвой хваткой вцепившихся в куртку, на то, как Джеюн едва заметно, циклично покачивался всем телом вперёд и назад. Он видел это сотни раз — на аккуратных страницах учебников по клинической психологии, на разборах кейсов во время волонтёрской стажировки в кризисном центре на втором курсе. У тех, кто пережил острую травму. У тех, чья нервная система годами истощалась тревожными расстройствами. Это была паническая атака, но не такая, какая скрутила его самого вчера — взрывная, удушающая, с диким стуком в ушах. Эта была другой: замороженной и кататонической, когда психика выстраивает глухую стену, заставляя человека сжаться в комок, а весь остальной мир вокруг становится невыносимо громким, режущим, избыточным. Хисын медленно, плавно опустился на корточки рядом. На саму ступеньку садиться не стал — не хотел нависать над ним, создавать ощущение давления. Просто опустился на тот же уровень, чуть сбоку, оставляя между ними законные полметра личного пространства. — Джеюн, ты меня слышишь? — позвал он негромко, но отчётливо. Джеюн слабо кивнул, не открывая лица. — Хорошо. Я сейчас задам тебе несколько вопросов, ладно? Не страшных. Просто посмотри вокруг и скажи мне, что видишь. Джеюн поднимал голову целую вечность, с явным физическим усилием, словно его затылок налился чугуном. Его взгляд долго блуждал по серому двору общежития — пустой, расфокусированный, направленный куда-то сквозь пространство. — Я… не знаю. Деревья, машины… ступеньки. — Давай попробуем ещё раз, — Хисын старался держать голос идеально ровным, глубоким и спокойным, как их учили на практических занятиях, когда они отрабатывали друг на друге классические техники заземления. — Назови пять предметов, которые ты видишь прямо сейчас. Джеюн моргнул раз, другой. Зрачки начали медленно цепляться за контуры реальности. — Пять… — он повёл глазами по периметру. — Перила, они синие и облезлые. И… лавочка, где мы вчера сидели. На ней птичий помёт. На губах Хисына на долю секунды промелькнуло совсем слабое подобие улыбки. — Хорошо. Ещё три. — Окурок под той лавочкой. И… граффити на стене. И… — Джеюн задрал голову выше, уставившись в разорванное небо. — Облака, пять штук. — Молодец. Теперь четыре вещи, до которых ты можешь дотронуться. Джеюн опустил глаза на собственные руки, всё ещё судорожно сжимающие края ткани. — Моя кофта, она мягкая. И… бетон. Ступенька холодная. И… — он несмело протянул дрожащую, испачканную в пыли ладонь в сторону и коснулся пальцами металлической стойки. — Перила. Гладкие и тоже холодные. — Ещё одна. Джеюн замер. Его рука так и осталась висеть в сыром воздухе, а затем медленно, неуверенно опустилась парню на колено. — Твои штаны, — едва слышно выдохнул он. — Если я… можно? Хисын лишь коротко кивнул, не шевелясь. Джеюн осторожно, одними подушечками пальцев коснулся штанины на бедре Хисына и чуть потеребил плотную ткань. — Грубая, — прошептал он, и его плечи наконец немного опустились. — Как наждачка. — Три вещи, которые слышишь, — ровно продолжал вести его Хисын. Джеюн прикрыл глаза, изо всех сил вслушиваясь в утренние звуки кампуса. Дыхание его всё ещё оставалось частым, но этот рваный ритм уже начинал выравниваться. — Машины на дороге… Голоса где-то внутри… И… твой голос… — Идеально, — Хисын позволил себе мягкую, едва заметную полуулыбку. — Теперь две вещи, которые ты можешь понюхать. Джеюн глубоко, судорожно втянул носом воздух, его ноздри затрепетали. — Сигаретный дым… мой… от куртки… — Да. Ещё одна. Парень сделал ещё один вдох, на этот раз куда более глубокий и чистый. — Твой… шампунь… или что-то такое… Хисын оставил это без комментариев, лишь слегка качнув головой. — И последнее. Одна вещь, которую ты можешь почувствовать на вкус. Джеюн открыл глаза и посмотрел на него в полном замешательстве. Хисын без лишних слов залез в карман штанов, нащупал там маленькую, завёрнутую в шуршащую золотистую обёртку конфету, и протянул её на раскрытой ладони. — Вот, — тихо сказал он. — Одна вещь, которую ты можешь почувствовать на вкус. Джеюн ошеломлённо уставился на карамельку, затем перевёл взгляд на лицо Хисына. Его глаза снова мгновенно налились слезами, но какими-то другими — в них больше не было того дикого, первобытного ужаса, скорее глухая, острая благодарность или колоссальное облегчение. Он осторожно принял конфету дрожащими пальцами, бережно развернул фольгу и положил карамель на язык. Закрыл глаза, полностью концентрируясь на ощущениях. Хисын сидел рядом, не сводя с него глаз. Дыхание Джеюна становилось глубже и спокойнее, судорожная дрожь в теле постепенно сходила на нет, пальцы расслабились, а плечи окончательно опустились. Паническая волна медленно, сантиметр за сантиметром, уходила обратно в океан. Прошло минуты три, прежде чем Джеюн снова открыл глаза. Они всё ещё оставались воспалёнными, но взгляд стал чистым и сфокусированным. Он посмотрел на Хисына, и на его бледных губах прорезалась слабая, едва уловимая улыбка. — Спасибо, — хрипло, надсадно выдохнул он. — Правда… спасибо. Хисын просто молча кивнул в ответ. Он не стал сыпать банальностями, понимая, что сейчас парню нужно просто посидеть в тишине и окончательно заземлиться. Студенты всё так же сновали туда-сюда через стеклянные двери, кто-то бросал на странную парочку мимолётные любопытные взгляды, но никто не думал вмешиваться. — Пойдём внутрь, — нарушил тишину Хисын через пару минут. — Здесь холодно. Джеюн покорно согласился, кивнув головой. Он попытался подняться, но затекшие от долгого сидения на бетоне ноги наотрез отказались подчиняться — его сильно качнуло в сторону, и парень едва не полетел кубарем вниз. Хисын среагировал мгновенно: выкинул руку вперёд и крепко перехватил его под локоть. Джеюн на секунду вздрогнул от неожиданного физического контакта, но отстраняться не стал. Напротив, его пальцы на мгновение судорожно вцепились в предплечье Хисына, нащупывая хоть какую-то точку опоры в этом шатком пространстве. — Спасибо, — выдохнул он в плечо Хисыну. — Идём. Хисын так и не убрал руки, пока они медленно преодолевали ступени, пока шли по длинному пустому коридору третьего этажа и пока он свободной рукой нащупывал ключи, чтобы открыть дверь своей комнаты. Чонсона внутри уже не оказалось — на его небрежно заправленной кровати сиротливо светился раскрытый ноутбук, а рядом громоздилась кружка с недопитым, покрывшимся плёнкой чаем. Сам хозяин, видимо, уже куда-то свинтил. Хисын аккуратно завёл Джеюна в комнату и плотно притворил за ними дверь. Здесь было тепло, пахло сухой бумагой, старыми конспектами и чем-то неуловимо домашним, спокойным. — Садись, — Хисын кивнул на свою аккуратно застеленную кровать. — Я воды налью. Джеюн беспрекословно опустился на матрас, послушно сложив ладони на коленях. В этой огромной футболке он казался совсем хрупким и потерянным. Напряжение в спине всё ещё угадывалось, но дышал он уже глубоко и ровно. Хисын открыл навесной шкафчик, достал чашку светло-серого цвета, без каких-либо рисунков или надписей, купленную когда-то на распродаже в подземном переходе за сущие копейки. Он потянулся к графину, стоявшему на краю стола, и в этот момент неловко задел локтем картонную пачку чая. Она с глухим стуком шлёпнулась на деревянную поверхность. — Блять, — вполголоса выругался он, быстро подбирая коробку и возвращая её на место. Он до краёв наполнил кружку прохладной водой и подошёл к кровати. — Держи. Джеюн перехватил её сразу обеими руками, обхватив тёплыми ладонями прохладную керамику, словно пытался согреться. Сделал один крошечный, осторожный глоток, затем ещё один, побольше. Хисын отошёл к своему рабочему столу, сел на стул и стал молча наблюдать за ним. В комнате воцарилась густая, но совсем не давящая тишина. Джеюн пил воду не торопясь, маленькими размеренными глотками. Его грудная клетка вздымалась совершенно спокойно. Осушив кружку до дна, он протянул её Хисыну. — Спасибо. Хисын забрал посуду и поставил её на край стола. Джеюн тем временем медленно запустил руку в глубокий карман своих свободных спортивных штанов и извлёк оттуда плотную пачку бумажных платков и влажных антибактериальных салфеток, которые были аккуратно, почти педантично сложены вместе. Хисын с нарастающим интересом следил за каждым его движением. Джеюн сорвал липкую ленту, достал одну сухую салфетку и принялся методично, сантиметр за сантиметром, оттирать руки. Сначала ладони, затем тыльную сторону, потом тщательно прошёлся между пальцами. Его движения выглядели неестественно медленными, механическими, похожими на какой-то древний священный ритуал. Затем в ход пошли две влажные салфетки. Он снова принялся въедливо и дотошно тереть кожу, уделяя внимание каждой мелкой складке около ногтей. Резкий, бьющий в нос запах спиртового антисептика мгновенно заполнил небольшое пространство комнаты. Завершив этот этап, Джеюн вытащил ещё две сухие салфетки и принялся насухо убирать оставшуюся влагу. И только когда кожа на его руках стала абсолютно сухой, его плечи окончательно расслабились, и он глубоко, с облегчением выдохнул, будто завершил сложнейшую внутреннюю работу. Хисын следил за этим процессом затаив дыхание, не проронив ни единого слова. В голове профессиональным щелчком отозвался термин — компульсивное поведение. Защитный ритуал очищения. Он сам слишком хорошо знал, что это такое, просто его личные «пунктики» выглядели иначе — он мог минутами намыливать руки под струёй обжигающего кипятка, пока кожа не начинала невыносимо зудеть и гореть огнём. Джеюн аккуратно скомкал использованные салфетки в плотный комок, сжал их в кулаке и замер, явно не понимая, куда теперь деть этот мусор в чужой комнате. Хисын медленно протянул к нему руку ладонью вверх, без слов предлагая отдать отходы ему. В этот момент где-то глубоко под рёбрами неприятно, остро кольнуло. Накатила знакомая, удушливая волна болезненной грусти. Хисын поймал себя на старой, укоренившейся мысли — он ведь и сам сплошная «грязь»: сломанный, испорченный изнутри, целиком. И Джеюн, должно быть, подсознательно это чувствует, и именно поэтому он так неистово трёт кожу после того, как прикасался к его кружке, после того, как схватился за рукав его футболки на улице. Потому что Хисын бракованный, и этот брак сквозит в каждом его движении. Джеюн аккуратно, едва заметным движением опустил скомканные салфетки ему на ладонь, стараясь ни единым миллиметром не коснуться живой кожи. — Почему ты работаешь в кафе? — спросил он вдруг, нарушая тишину. Хисын вскинул голову, уставившись на него. Вопрос прозвучал максимально неожиданно и выбил из колеи. — Потому что нужно платить за учёбу и жильё, — отчеканил он дежурную, давно отрепетированную для всех фразу. — Нет, я не про то. — Джеюн слегка нахмурил брови, словно на ходу подбирал правильные слова. — Почему именно в кафе? Если ты не любишь кофе. Хисын внутри весь подобрался и замер, как натянутая струна. — Откуда ты… — Чонсон пьёт какой-то ад на игристом компоте, — негромко произнёс Джеюн. Голос его всё ещё звучал слабо, но в интонациях прорезалась какая-то удивительная, цепкая уверенность. — Знаешь, такой с карамельным сиропом и взбитыми сливками? Он всегда его заказывает, когда мы вместе ходим в кофейню. А у вас в комнате нет ни одной банки кофе. Вообще ни одной. Он сделал короткую паузу, и его внимательный взгляд плавно переместился к распахнутой дверце шкафчика прямо над рабочим столом Хисына. — Зато у тебя в шкафчике стоит три разных пачки чая. Хисын смотрел на него, не находя слов. Джеюн не обвинял и не допрашивал — в его голосе не было ни капли той въедливой требовательности, к которой Хисын привык. Он просто констатировал факты, глухо и размеренно складывая их в одну безупречную логическую цепочку. От этой внезапной проницательности внутри шевельнулось что-то холодное. Это было неожиданно и странно. — Я не пью кофе, — медленно сказал Хисын, словно пробуя слова на вкус. — Не люблю горький вкус. — Тогда почему ты работаешь в кофейне? Хисын едва заметно повел плечом, уводя взгляд в сторону. — Мне без разницы, где зарабатывать деньги. Джеюн смотрел на него несколько секунд, а затем едва заметно кивнул, принимая ответ без лишних расспросов. Но в глубине его зрачков промелькнуло что-то едва уловимое — не жалость, нет, Хисын слишком хорошо знал, как выглядит жалость. Это было глухое, разделенное на двоих понимание. — Я тоже не люблю, когда приходится делать то, к чему не лежит душа, — тихо сказал он. — Но иногда выбора нет. Он замолчал, уставившись куда-то в пространство между своими кедами. Его пальцы снова зажили собственной жизнью — потянулись к подолу футболки, принялись нервно теребить плотный хлопок, накручивая ткань на указательный палец до белых ногтей, отпуская и снова накручивая. Хисын гипнотизировал это механическое, бесконечно повторяющееся движение. Острые костяшки Джеюна, рваный ритм его пальцев — и вдруг сквозь этот ступор пробилась мысль: сегодня, впервые за всё время их дурацкого, ломаного знакомства, инициатива в разговоре осталась за ним. Он задал вопрос, который зудел под кожей с той самой минуты, как он наткнулся на сгорбленный силуэт Джеюна на бетонных ступенях: — Что случилось? Джеюн вздрогнул, плечи его напряглись, а пальцы намертво застыли в складках ткани. — В смысле? — Утром, — Хисын продвигался наощупь, сбавляя тон, чтобы не спугнуть эту внезапную хрупкую честность. — Что произошло? Джеюн молчал долго, невыносимо долго. Пыльный воздух комнаты, казалось, сгустился. Его взгляд хаотично метался по углам, цеплялся за корешки книг на полке, за край тумбочки, но ни на чем не фокусировался — панический, загнанный взгляд. Пальцы снова принялись остервенело терзать несчастную футболку. — Всё пошло не по плану, — наконец выдохнул он, и этот выдох прозвучал почти болезненно. — В каком смысле? — В прямом, — Джеюн заговорил отрывисто, рубя воздух короткими, жесткими фразами, будто выталкивал каждое слово через силу. — С утра. По плану, после того как проснусь, нужно было позавтракать, потом сделать домашнее задание по экономике, потом пообедать, потом пойти в библиотеку, — он резко осекся, шумно сглотнул, судорожно дернув кадыком. — А потом пришло сообщение от преподавателя, что пара по менеджменту переносится на среду. И если я начну готовиться к паре сегодня, то к среде я всё забуду. А если подготовлюсь к паре во вторник, то у меня не будет времени на лекцию по философии. Сонхун сказал, что это бредни, и можно прочитать лекцию перед сном, но тогда придётся лечь спать позднее. А если вообще её не читать, то… Он оборвал себя на полуслове, словно испугавшись собственного голоса и того, как много он сейчас вывалил наружу. На щеках проступили шальные пятна, лицо исказилось горькой смесью стыда и глухого, детского страха. — Забей, — бросил он, мгновенно закрываясь. — Всё равно не поймёшь. Джеюн резко отвернулся к окну, подтянул плечи, превращаясь в сплошной глухой узел. Хисын смотрел на эту натянутую, как струна, спину и чувствовал, как в груди поднимается странное, колючее, почти забытое чувство узнавания. — Я схожу с ума, когда всё идёт не по плану, — сказал он тихо, едва ли не шепотом. Джеюн замер, а потом медленно повернул голову. В затуманенных глазах плескалось острое недоверие, намертво смешанное с отчаянной, робкой надеждой. — Что? — Если что-то идёт не так, как я запланировал, — Хисын говорил ровно, почти монотонно, уставившись в блеклые обои на противоположной стене, чтобы не давить наводящим взглядом, — я не могу успокоиться. Мне нужно перестроить всё заново, просчитать варианты, найти решение. И пока я не найду, я как будто зависаю. Не могу делать ничего другого, просто сижу и прокручиваю в голове одно и то же, — он сделал короткую паузу, давая словам осесть. — Иногда на несколько часов. Джеюн смотрел на него во все глаза, даже приоткрыл рот от изумления. Пальцы наконец выпустили истерзанный край футболки и бессильно упали на покрывало. — Ты… — его голос сорвался, он судорожно перевел дыхание. — Ты тоже? — Я тоже, — твердо повторил Хисын, возвращая ему взгляд. Джеюн моргнул раз, другой, быстро и часто-часто. Под ресницами влажно блеснуло, но он сдержался, с явным видимым усилием, до судороги в горле сжав челюсти. — Я думал, я один такой, — прошептал он, и в этом шепоте прорезалась глубокая, застарелая обида на самого себя. — Что я просто… странный. Что со мной что-то не так. — С тобой всё так, — отрезал Хисын, и в его негромком голосе звякнула неожиданная уверенность. — Просто ты другой. Это не значит, что хуже. Джеюн молчал. Угол его губы мелко дрожал, но он упрямо не позволял себе расклеиться. Он смотрел на Хисына с каким-то ошеломленным трепетом, будто видел человека перед собой впервые в жизни. — Спасибо, — выговорил он наконец. Голос сипел и хрипел, но в нем, сквозь наносную слабость, проступила первая плотная твердость. — За то, что сказал это. Хисын лишь коротко качнул головой. Внутри все еще ворочался непривычный комок, и доверять собственному голосу сейчас было опасно. В полумраке комнаты снова воцарилась тишина. Но это была уже совсем другая плотность воздуха — исчезло то липкое, удушливое напряжение, от которого хотелось сбежать. На его место пришло что-то спокойное, почти осязаемо уютное. Хисын опустил взгляд на свои руки, сцепленные в замок на коленях, размял затекшие пальцы, а затем снова покосился на парня. — Как тату? — спросил он, кивнув на скрытое одеждой плечо. — Заживает нормально? Джеюн вскинул голову. На лице промелькнуло мимолетное замешательство, которое тут же сменилось медленной, робкой улыбкой. Не той дежурной, которой закрываются от мира, а настоящей — мягкой, едва тронувшей уголки губ. — Всё хорошо, — отозвался он. — Я обрабатываю, как ты сказал. Но она иногда чешется. — Это нормально, — Хысин позволил себе едва заметную усмешку. — Значит, заживает. Главное — не чесать. — Знаю, — Джеюн тихонько хмыкнул. — Я читал памятку, которую ты дал. Раз десять перечитал, чтобы всё запомнить. Хисын коротко фыркнул, и этот звук вышел неожиданно теплым, растопив остатки официоза. — Раз десять? — Ну да, — Джеюн простодушно пожал плечами, ни капли не смущаясь своей дотошности. — Я всегда так делаю, чтобы не забыть. Новый смешок Хисына вышел совсем домашним, каким он сам от себя не ожидал. — Ты единственный клиент за всю мою практику, кто реально читает памятки. — А другие не читают? — Джеюн поудобнее перехватил ноги, подтягивая колени к самой груди и подбородоку. В его позе все еще читалась усталость, но в карих глазах зажегся живой, искренний интерес. — Читают, — Хисын потянулся, глубоко откинулся на спинку кровати и завел локти за подушку, устраиваясь покомфортнее. — Только потом всё равно делают по-своему. Или вообще забывают, что им что-то выдавали, — он прищурился, раскапывая в памяти весенние будни. — Был у меня клиент весной, набивал дракона на всё плечо. Я ему даю памятку, объясняю, что нельзя мочить, тереть, чесать и всё в таком духе. Он кивает, говорит «да-да, всё понял», уходит, а через три дня присылает фото: тату красное, опухшее, по краям корочка слезла, пигмент выпал кусками. И спрашивает: «Это нормально?» — А это не нормально? — Джеюн смешно свел брови к переносице, искренне сопереживая безвестному дракону. — Нет, не нормально. Я спрашиваю: «Ты обрабатывал?» Он говорит: «Да, конечно». Я: «Мылся?». Он: «Мылся». Я: «В бассейн не лазил?». Длинная такая пауза, и потом он пишет: «А в бассейн нельзя было?» Хисын выдержал театральную паузу, наслаждаясь моментом. — У него был день рождения. Сначала баня, потом бассейн, потом снова баня. И всё это под коньяк и виски три дня подряд. Джеюн округлил глаза с таким неподдельным ужасом, будто Хисын только что пересказал ему леденящий душу триллер про маньяка. — Он что, псих? — Не знаю, — Хисын беззлобно хмыкнул. — Но я сказал, что теперь у него будет не дракон, а дракоша, потому что чешуя расплылась. — Дракоша, — повторил Джеюн, и в его интонации отчетливо промелькнула смешинка. — Мило. — Ему не понравилось. — А переделывать будешь? Хисын равнодушно повел плечом. — Если заплатит. Я не благотворительность. Джеюн понимающе кивнул. Его ладони наконец полностью расслабились, мягко улегшись на колени. — А я десять раз перечитал. И всё равно боюсь, что делаю что-то не так. — Ты всё делаешь правильно, — мягко, но веско припечатал Хисын. Джеюн снова улыбнулся, но уже смелее. Его рука скользнула в глубокий карман штанов, и на свет божий извлеклась маленькая конфетная обертка. Золотистая, глянцевая, она с негромким шорохом легла на ткань его джинсов, затем вторая и третья. Хисын завороженно наблюдал, как на темной ткани одна за другой вырастают маленькие блестящие крупицы. Одна, вторая, третья, четвертая… Джеюн выстраивал их с ювелирной точностью, миллиметр к миллиметру, создавая идеальную ровную линию, похожую на пунктирную разметку. — Ты носишь с собой конфеты? — спросил Хисын, не сводя глаз с золотистого рядка. — Ага, — Джеюн даже головы не поднял, сосредоточенно разглаживая подушечкой пальца крошечную складочку на фольге пятой конфеты. — На всякий случай. — На какой случай? Джеюн на долю секунды замер, пальцы застыли над золотом фольги. Затем он тихонько вздохнул и качнул плечом: — Если кому-то станет грустно. Он обронил это так просто, с такой безоружной, будничной интонацией, словно комментировал прогноз погоды или дурацкое расписание лекций. Хисын смотрел на эти аккуратные, бережные пальцы, разглаживающие каждую микроскопическую помятость на фантике, и чувствовал, как где-то под ребрами тугой петлей стягивается глухая, щемящая нежность. Он не выдержал этого зрелища и отвернулся первым, уставившись в голую стену. — Ты странный, — буркнул он куда-то в сторону. — Знаю, — донеслось в ответ. Не было никакой обиды или защиты, только тихое абсолютное принятие себя. Хисын набрал в грудь воздуха, открывая рот, чтобы добавить что-то еще — он и сам толком не знал, что именно, возможно, дурацкое «но это не плохо», — как вдруг тишину разнес в щепки оглушительный грохот. Дверь с размаху впечаталась в стену. — Да я ебу, что ли?! — Чонсон влетел в комнату, напоминая разъяренный смерч. В одной руке он сжимал пачку сырных чипсов, в другой болталась двухлитровая бутылка колы. — Ты заебал его своим свинарником, он мне… Фраза оборвалась на полуслове. Чонсон застыл посреди комнаты, вытаращив глаза на Джеюна, который преспокойно сидел на чужой постели. — О. Джеюн медленно перевел на него тяжелый взгляд. — А Сонхун там рвёт и мечет. Что, голубки, поссорились? Ушёл разводиться? — Чонсон мгновенно перестроился, и его недовольная мина расплылась в широкой, откровенно ехидной ухмылке. Джеюн шумно, напоказ фыркнул, закатывая глаза. — Пошёл ты. — Ой, да ладно тебе, — Чонсон с глухим стуком водрузил колу на письменный стол, швырнул чипсы следом и точным движением сбросил тяжелый рюкзак на свою кровать. — Что случилось-то? Вы чего такие серьёзные? — Ничего не случилось, — отрезал Джеюн, выдав себя слишком поспешным, звенящим тоном. — Ага, конечно, — Чонсон подозрительно прищурился, переводя сканирующий взгляд с Джеюна на Хисына и обратно, выискивая подвох. — Я тебя знаю, ты когда нервничаешь, всегда что-то теребишь, — он многозначительно ткнул пальцем в сторону Джеюна, чьи руки уже привычно начали накручивать несчастный подол футболки. — Что натворил? — Ничего я не натворил. — Сонхуну скажи. Он меня поймал и сказал, что ждёт, когда ты вернёшься, чтобы провести воспитательную беседу. Джеюн закатил глаза. В этом коротком, отработанном до автоматизма жесте сквозило столько привычного, въевшегося в быт раздражения, что Хисын вдруг с отчетливой, почти физической резкостью осознал: у этих двоих есть своя отдельная вселенная. Своя история, общие ритуалы, понятные только им двоим коды, ссоры и мгновенные примирения. То, чего у самого Хисына никогда не было. То, чему он мог только завидовать — молча, из угла, растворяясь в полумраке своей комнаты. — Я ему мщу, — буркнул Джеюн, и в его голосе отчетливо прорезались капризные, почти детские нотки. Ладонью он рассеянно потирал колено через плотную ткань спортивок. — За вечера с Вонён. Пусть теперь сам за своим рисом идёт. Чонсон коротко хрюкнул от смеха, едва не подавившись воздухом. — Боже, ты как маленький. Он тебя на три часа одного оставил! — Он меня каждый раз бросал ради девушки! — Джеюн вскинул подбородок, искренне возмущенный такой несправедливостью. — Они фильм смотрели. — Он сказал, что это важно! — Для него это было важно, да, — Чонсон лениво ухмыльнулся, довольный тем, как легко удалось зацепить друга. — Ты просто завидуешь, что у Сонхуна есть личная жизнь, а у тебя нет. Джеюн резко открыл рот, собираясь выдать какую-то сокрушительную тираду, но Чонсон уже потерял к нему интерес и картинно развернулся к Хисыну. — А ты чего молчишь? — спросил он, хлопая себя по карманам растянутой кофты в поисках чего-то. — Защищаешь своего подопечного? Я, между прочим, свидетель на бракоразводном процессе. Мне положены отступные. Хисын медленно поднял на него спокойный и абсолютно равнодушный взгляд. — Я просто наблюдаю, как ты тратишь кислород. — Ой, какие мы колючие, — беззлобно отмахнулся Чонсон, даже не поморщившись от шпильки. — Ладно, держи. Он глубоко запустил руку в боковой карман своей безразмерной толстовки и выудил оттуда увесистую горсть конфет. Тех самых — в дешевых, но ярких золотистых обертках, пахнущих химозным растворимым кофе. Несколько штук тут же выскользнули сквозь растопыренные пальцы и со стуком посыпались на линолеум. — Опа, — Чонсон неуклюже нагнулся, сгреб беглянок обратно и демонстративно сдул с них несуществующую пыль. — Чуть не потерял стратегический запас. Джеюн уставился на конфеты в его ладони с таким выражением лица, словно это были не копеечные карамельки из круглосуточного, а чистейшие слитки золота. Его пальцы, до этого терзавшие край футболки, замерли. — Это мне? — спросил он тихо, с опаской, будто ожидал подвоха. — Тебе, тебе, — Чонсон щедро протянул руку вперед. — У нас там в понедельник пара по менеджменту. Отпросишь меня? А то мне влом к этому тирану идти. Джеюн принял конфеты медленно и бережно, словно хрусталь, подставляя сложенные лодочкой ладони. Золотистая горстка перекочевала к нему, и он тут же сомкнул пальцы, осторожно поглаживая шуршащие хвостики оберток. — Её перенесли, — обронил он, глядя куда-то в пол. — На среду. Чонсон застыл. Несколько секунд он просто тупо смотрел на Джеюна, пока шестеренки в его голове со скрипом переваривали услышанное. Наконец его лицо театрально перекосило скорбью. — А, — вытянул он, — тогда верни назад. Он замахнулся раскрытой ладонью, делая вид, что сейчас силой отберет добычу. Реакция Джеюна была молниеносной, почти звериной: он мгновенно прижал обе ладони к груди, буквально впечатывая конфеты в ткань свитера, и резко, упрямо мотнул головой. — Нет. — Верни. — Не отдам. — Это подкуп! Взятка! Условия сделки изменились! — Чонсон повысил голос, входя в раж. — Была дана — забрать нельзя, — отчеканил Джеюн. В его тоне вдруг прорезалась такая глухая, непрошибаемая уверенность, что Хисын невольно задержал дыхание, улавливая эту перемену частот. Чонсон сверлил его взглядом с самым фальшивым возмущением, на какое был способен, но в уголках его губ уже предательски подрагивала смешинка. — Грабёж средь бела дня, — объявил он комнате. — Я буду жаловаться в деканат. — Жалуйся. Конфеты не отдам. — Хотя бы одну! — Нет. — Две? Джеюн упрямо покачал головой, по-прежнему намертво прижимая сокровище к себе. На его щеках выступил едва заметный розовый румянец — то ли от секундной потасовки, то ли от детского удовольствия, что отстоял свое. Хисын поймал себя на том, что просто не может отвести от него взгляд. — Ладно, — притворно сдался Чонсон, махнув рукой. — Оставляй. Но ты мне должен. — Я тебе ничего не должен. Ты сам предложил. — Это была бартерная сделка! — Которая не состоялась по независящим от меня причинам. — Юрист хренов, — беззлобно буркнул Чонсон, плюхаясь спиной на матрас. — Сонхун тебя испортил. Джеюн проигнорировал выпад. Он медленно, с максимальной осторожностью разжал пальцы, опустив взгляд на россыпь карамелек. Затем принялся аккуратно, почти благоговейно выкладывать их на колено одну за другой, строя идеально ровную линию — продолжение того самого невидимого пунктира, который он вычерчивал в мыслях до того, как Чонсон бесцеремонно ворвался в комнату. Золотистые точки множились на ткани: одна, вторая, третья, четвертая… пять, шесть, семь — восемь конфет выстроились в строгий ряд на светлых спортивках, тускло поблескивая в сером, скупом утреннем свете, падавшем из окна общежития. — А чего вы тут делаете без меня вообще? — подал голос Чонсон, задирая ноги в носках прямо на деревянную спинку кровати и шурша пакетом. — Я так и обидеться могу. Хисын перевел взгляд с замершего над конфетами Джеюна на развалившегося Чонсона. Его собственное лицо оставалось непроницаемой маской. — Придумываем план по свержению вахтёрши. Чонсон, собиравшийся что-то сказать, подавился вдохом. — Чего? — Она задолбала Ынука с девушкой путать, — ровным, лишенным каких-либо эмоций голосом пояснил Хисын. — Каждый раз, как он заходит, спрашивает: «Девушка, вы к кому?» — О, господи, — Чонсон со стоном закрыл лицо ладонями. — Ынук же почти два десять ростом! — Вахтёрше плевать, у неё глаз-алмаз. — Надо было ему паспорт показать. — Показывал. Она сказала, что паспорт — липа, и что сейчас развелось этих… как их… трансвеститов, которые документы подделывают. — Трансгендеров, — машинально, на автопилоте поправил Джеюн, даже не повернув головы от своей золотистой линии. — Трансгендеров, — послушно кивнул Хисын. — Но она сказала «трансвеститов». Вот тут Чонсона прорвало. Он заржал — громко, заливисто, на всю комнату, откинувшись на подушку и судорожно прижимая к груди пачку чипсов, которая рисковала рассыпаться. — Боже, я люблю эту бабку. Она же реально не со зла, она просто… просто! — Безнадёжна, — припечатал Хисын. — Безнадёжна, — сквозь слезы согласился Чонсон, утирая пальцем уголки глаз. — И что вы придумали? Хисын едва заметно повел плечом. — Мы придумали… — он выделил это «мы» едва уловимым нажимом, хотя Джеюн за всё время разговора не вставил ни слова. — Пока обсуждаем варианты. Можно подкупить её конфетами. — Не сработает, — подал голос Джеюн. Его внимание по-прежнему было приковано к колену. Кончики пальцев едва заметно двигались, миллиметр за миллиметром выравнивая одну карамельку чуть правее, другую чуть левее. — Она кофе пьёт, а не чай. Хисын повернул к нему голову, слегка сощурившись. — Откуда ты знаешь? — Она каждое утро покупает американо в автомате на первом этаже. Без сахара. Чонсон на кровати издал короткий свист. — Ты следишь за вахтёршей? — Я наблюдательный, — глухо отозвался Джеюн. Пальцы продолжали свою кропотливую работу, добиваясь абсолютной, выверенной симметрии в линии. — Это полезно для будущего менеджера. — Это жутко, если что. — Ты просто завидуешь моей внимательности. — Я завидую твоей способности запоминать бесполезную информацию вместо того, чтобы учить билеты к экзаменам. Джеюн ничего на это не ответил. Он аккуратно подцепил двумя пальцами центральную конфету — самую ровную, без замятых краев обертки — и попытался поставить её вертикально на округлость колена. Золотистый хвостик блеснул, поймав хрупкое равновесие. Хисын молча наблюдал за тем, как крошечный цилиндрик стоит на подрагивающей ткани. Джеюн тем временем взял вторую конфету и с ювелирной точностью водрузил её на первую. Конструкция опасно качнулась, заставив обоих замереть, но все же устояла. Чонсон тоже скосил глаза на чужую кровать. — Ты что делаешь? — Строю, — сосредоточенно, едва шевеля губами, ответил Джеюн. — Из конфет? — Ага. — Зачем? Джеюн неопределенно дернул плечом. Третья карамелька легла на вершину — она заметно задрожала, грозя увлечь за собой остальные, но каким-то чудом зафиксировалась. — Просто так. Чонсон разглядывал это странное зодчество с неподдельным, почти детским изумлением. Хисын тоже смотрел, не отрываясь, но его лицо оставалось неподвижным. — У тебя руки не дрожат, — тихо заметил он. — Ага, — Джеюн водрузил четвертый уровень. Башенка выросла уже почти на четыре сантиметра, превратившись в шаткую золотую ось. — Я много тренировался. — На чём? — На кубиках в детстве, — он выждал секунду, пока подушечка пальца ювелирно корректировала съезжающий вбок верхний элемент. — И на книгах. И на тарелках. Мама ругалась, когда я ставил тарелки друг на друга. Говорила, что разобью. — И разбивал? — Иногда, — в уголках губ Джеюна на мгновение мелькнула мягкая улыбка, обращенная к каким-то своим воспоминаниям. — Но я всё равно продолжал. — Зачем? — Чонсон искренне не понимал сути процесса. Джеюн застыл. Его раскрытые ладони зависли в паре миллиметров от хрупкой башни, словно он пытался удержать её теплом кожи, не касаясь. — Не знаю. Четвертая конфета едва заметно вильнула в сторону. Джеюн тут же отдернул руки, замирая и давая конструкции стабилизироваться. Башенка, качнувшись, замерла. — Ты как тот парень из «Звёздного пути», — фыркнул со своей кровати Чонсон, шурша чипсами. — Который всё время в шахматы играет с компьютером. — Спок, — ровно обронил Хисын. Чонсон и Джеюн синхронно, как по команде, повернули к нему головы. Хисын продолжал безучастно смотреть в серую стену перед собой. — Его звали Спок, — повторил он, словно читал лекцию. — И он играл не в шахматы, а в «Кала-тох». В комнате мгновенно сделалось тихо — слышно было только, как гудит старый холодильник в коридоре. Чонсон так и застыл с открытым ртом. Джеюн замер, напрочь позабыв про свои конфеты. — Ты смотрел «Звёздный путь»? — у Чонсона в голосе звучало глубокое потрясение. — Я много чего смотрел. — Но ты же… — Чонсон замялся, лихорадочно подбирая слова и оглядывая его фигуру. — Ты вообще не похож на человека, который смотрит фантастику семидесятых. — А на кого я похож? Чонсон открыл было рот, закрыл, снова набрал воздуха, но так и не нашелся с ответом. — На человека, который смотрит документальное кино про серийных убийц, — тихо подсказал Джеюн, снова опуская взгляд на свое хрупкое творение. Хисын повернулся к нему. Смотрел долго, немигающе, изучая профиль. — Тоже смотрю, — ответил он. В этот момент башенка не выдержала. Верхняя карамелька едва заметно скользнула вбок, потеряла точку опоры и с сухим щелчком рухнула на колено Джеюна, после чего покатилась на пол. За ней лавиной пошли остальные — вторая, третья, четвертая. Золотистая конструкция рассыпалась мелкими искрами, раскатившись по обшарпанному серому линолеуму. Джеюн неподвижно смотрел на усыпанный конфетами пол, потом медленно, без тени суеты наклонился, собрал их все до единой и привычным жестом стряхнул невидимые пылинки, и уложил обратно на ткань брюк. — Ничего, — тихо, почти интимно произнес он, обращаясь скорее к самому себе. — Можно построить заново. Хисын молча наблюдал за его пальцами, которые аккуратно разглаживали помявшиеся хвостики оберток, возвращая конфетам прежний вид перед новой попыткой. В движениях Джеюна не было ни капли досады, злости или разочарования, он просто продолжал то, что начал. — Вы очень странные, — подал голос Чонсон, окончательно разрушая остатки этой странной, натянутой тишины. — Оба. Он снова запустил пятерню в пакет, выудил оттуда добрую горсть чипсов и с громким хрустом отправил их в рот. Звук в замкнутом пространстве комнаты стоял такой, будто кто-то с хрипом перемалывал мелкий гравий. — Чонсон, — сказал Хисын, не оборачиваясь. — М? — Ты чипсами всю клавиатуру засыплешь. — Не засыплю, — с набитым ртом возразил Чонсон. От его резкого движения пластиковый пакет громко, раздражающе зашуршал на всю комнату. — Я аккуратный. — Крошки на твоей половине комнаты летают как конфетти. — Это создаёт атмосферу. — Атмосферу помойки. — Ой, иди ты. Хисын не пошёл. У него просто не было на это сил, да и уходить, честно говоря, было некуда. Он остался сидеть на скрипучей больничной сетке кровати, переведя взгляд на Джеюна. Тот с какой-то пугающей, почти религиозной сосредоточенностью ставил одну конфету в блестящей обертке на другую: первая, вторая, третья — башенка росла. В тусклом утреннем свете золотистая фольга отливала грязной медью. — Сколько максимум? — спросил Хисын. Его собственный голос показался ему слишком плоским, чужим в этой сонной полутьме. — Что? — Джеюн вздрогнул и поднял голову. Из-за отросшей челки его глаза казались огромными и какими-то потерянными. — Сколько конфет ты можешь поставить друг на друга? Джеюн задумался. Его пальцы на мгновение зависли над хрупкой конструкцией, едва не касаясь верхнего фантика. Подушечки пальцев были покрасневшими — он крутил эти карамельки уже добрых пятнадцать минут. — Шесть, — сказал он. — Однажды получилось семь, но это было везение. — Покажи. Джеюн посмотрел на него. В его взгляде мелькнуло что-то — удивление? неуверенность? страх, что сейчас всё испортят? — но он послушно кивнул. — Ладно. Четвёртая конфета легла на третью почти без усилий, с едва слышным шуршанием фольги. Пятая — с небольшой корректировкой, чуть смещённой влево, чтобы компенсировать наклон нижнего ряда. Джеюн замер, перестал дышать. Он аккуратно поправил её самым кончиком ногтя, миллиметр за миллиметром выверяя невидимый центр тяжести. Она встала ровно. Джеюн медленно взял шестую, словно это была не дешёвая карамелька из круглосуточного, а хрупкая стеклянная статуэтка, готовая треснуть от любого прикосновения. Поднёс к башенке, замер на несколько долгих секунд, а после резко, шумно выдохнул через нос и опустил конфету на место. Башенка устояла. Шесть золотистых столбиков, один на другом, подрагивающие в сером утреннем свете, но держащиеся на честном слове. Хисын смотрел на эту хрупкую, невозможную конструкцию и ловил себя на странном чувстве внутри — где-то под рёбрами тупо ныло. Шесть маленьких конфет, держащихся друг на друге только благодаря идеальному равновесию и абсолютной тишине, которую они трое умудрялись сохранять. Одно неосторожное движение, один резкий вздох со стороны Чонсона — и всё рассыплется, как и всё остальное в этой комнате. — Красиво, — сказал он. Джеюн поднял на него взгляд. Напряжение, стягивавшее его лицо, на миг отпустило, и в глазах появилось что-то тёплое, почти светящееся, глупое и детское. — Правда? — Правда. Джеюн улыбнулся, и его лицо из напряжённо-сосредоточенного, застывшего маской, стало мягким, почти беззащитным. — Спасибо, — сказал он тихо. От этого шёпота, или от сквозняка из неплотно закрытого окна, башенка дрогнула. Верхняя конфета качнулась, словно прощаясь, скользнула вбок и с тихим стуком упала на домашние штаны Джеюна. За ней и остальные. Конструкция рухнула, рассыпавшись золотистыми искрами по пыльному полу. Джеюн посмотрел на разлетевшиеся карамельки долго, внимательно, словно видел их впервые или пытался запомнить узор, который они образовали при падении. Потом глубоко, тяжело вздохнул, расправляя плечи. — Знаете, — сказал вдруг Чонсон, громко дожёвывая очередную горсть чипсов и шурша упаковкой так, будто нарочно ломал остатки их тишины. — Я, конечно, не психолог, как некоторые… — он выразительно посмотрел на Хисына, кивнув на стопку учебников по клинической диагностике, подпирающих сломанную ножку стола. — …но мне кажется, вы оба немножко ебанутые. — Спасибо, — сказал Джеюн, даже не повернув головы. Он уже собирал конфеты обратно в кучу, сгребая их ладонью. — Я не в обиду. Просто констатирую факт. — Мы приняли. — И вам не обидно? — Нет, — ответил Хисын. Горло саднило от сухости, но ему казалось, что он всё ещё чувствует на языке приторно-сладкий привкус этой дешёвой карамели, хотя сам не съел ни одной. — Мы знаем. Чонсон посмотрел на них обоих, переведя взгляд с одного бледного лица на другое, покачал головой и снова запустил руку в пачку, так что крошки, наверное, забились под ногти. — Ладно, — сказал он с набитым ртом. — Живите как хотите. Я только за попкорном схожу. — Чипсы ешь, — буркнул Джеюн, выстраивая новое основание из трёх штук. — Чипсы — это не попкорн. Попкорн — это для сериалов, а вы для меня сейчас как сериал. Драма с элементами комедии. Ну или артхаус про шизофреников, я ещё не определился. — Иди ты. — Сам иди. Я здесь живу, между прочим, и имею право на культурную программу. Хисын слушал эту привычную, вялую перепалку краем уха. Весь этот шум — шуршание, хруст, глупые подколки — обычно раздражал его до зубной боли, но сейчас он служил чем-то вроде белого шума. Его внимание было сосредоточено на другом: на покрасневших пальцах Джеюна, которые продолжали методично перебирать фантики; на его лице, с которого постепенно сползала глухая, глубинная усталость; на том, как он сидел — уже не сжавшись в тугой, оборонительный комок, а как-то расслабленно, свободнее. — Дай чипс, — сказал Хисын, внезапно для самого себя протягивая руку к чужому столу. Чонсон не стал спорить — просто молча пододвинул пачку ближе к краю. Хисын взял один чипс. Тот был неровный, маслянистый, густо покрытый оранжевым химическим порошком со вкусом сыра. Вкус был отвратительный — слишком солёный, жирный, бьющий по рецепторам после целой недели овсянки на воде, растворимого кофе и дешёвого рамёна из пластиковых стаканчиков. Но Хисын заставил себя прожевать и проглотить это, чувствуя, как Чонсон пялится на него с неприкрытым, почти детским изумлением. — Ты жив? — осторожно спросил Чонсон, будто ожидал, что Хисын сейчас начнёт плеваться. — Нет, я умер от переизбытка холестерина, — ровно, без единой эмоции ответил Хисын. — Очень солёные. Чонсон коротко хмыкнул, оценив шутку, но развивать тему не стал. — Джеюн, будешь? — он ткнул пачкой в сторону пола. Джеюн моргнул, с трудом отрывая взгляд от земли. На лбу у него пролегла тонкая складка. — Что? А, нет, спасибо. Я не очень люблю чипсы, они пальцы пачкают. — Все любят чипсы. Это база. — Я люблю конфеты. — Так ты же их не ешь, — Чонсон кивнул на очередную недостроенную пирамидку. — Ты их строишь. Это не еда, это у тебя кирпичи какие-то. Джеюн посмотрел на свои ладони. Его пальцы снова шевельнулись, бережно поглаживая помятый край нижней обёртки, расправляя заломы на фольге. — Я потом, — тихо, почти интимно сказал он, словно выдавал страшную тайну. — Когда всё будет правильно. Чонсон только пожал плечами. За четыре года в одном блоке общежития он научился принимать чужие странности без лишних вопросов и косых взглядов. Хотят сходить с ума по-своему — пускай. — Как знаешь. Он снова методично захрустел, и комната наполнилась этим монотонным, дурацким, но каким-то до странного уютным звуком. Хисын откинулся назад, упершись затылком в прохладную стену, и посмотрел в окно. Небо за немытым стеклом окончательно потемнело, налилось тяжёлой, свинцовой синевой и набухло дождём. Где-то там, далеко за серыми коробками университетских корпусов и линиями электропередач, собиралась настоящая летняя гроза — душная, с резкими порывами ветра. Но до их третьего этажа она ещё не добралась. Здесь воздух был неподвижным и тёплым. Хисын лениво думал о том, что сегодня суббота. Что ему впервые за месяц не нужно бежать к первой смене в кофейню, не нужно торчать до полуночи в душной студии, вытягивая чужие фальшивые ноты на записи. Что он может позволить себе эту непозволительную роскошь — просто сидеть здесь, на старом матрасе, слушать, как Чонсон чавкает чипсами и несёт какую-то несусветную чушь про сериалы, и смотреть, как Джеюн с упорством заведённого автомата строит свои бесполезные башенки из конфет. Он думал о том, что это, наверное, и есть та самая нормальность, о которой все говорят.***
Понедельник не задался с первой же секунды. Хисын проспал. Будильник пропел своё, но сознание зафиксировало это слишком поздно — минут на десять позже, чем следовало. Но этого короткого зазора хватило, чтобы годами выверенная, почти сакральная утренняя рутина, которую Хисын выстраивал по кирпичику, треснула и посыпалась. Когда он сорвал с себя одеяло, Чонсон уже застегивал куртку у двери, полностью готовый к выходу. Это зрелище чужой собранности окончательно выбило почву из-под ног. Умывание, обычно занимавшее ровно пять минут медитативного созерцания струи воды, сжалось до двух хаотичных плесков в лицо. Одежда — не тщательно подобранный накануне комплект, отражающий внутренний настрой, а первая попавшаяся под руку безразмерная толстовка, выуженная со стула. О завтраке не шло и речи: желудок сжался в тугой узел еще до того, как Хисын успел подумать о еде. Он практически летел по гулкому коридору общежития, на ходу борясь с непослушной молнией на груди. Внутри привычно, с самого низа живота, поднималась липкая, душная тревога. Весь его день, расписанный в голове до минуты, был осквернен этим опозданием. «План нарушен. Сейчас придется открывать тяжелую дверь аудитории, когда там уже будет стоять тишина. Профессор прервется на полуслове, все повернут головы…» Возле самого выхода на улицу Хисын резко затормозил. Прижался лопатками к прохладной, крашеной стене и заставил себя закрыть глаза. — Это не страшно, — едва слышно прошептал он в пустоту фойе. — Просто день, просто пары. Он толкнул тяжелую дверь и вышел наружу. Снаружи раскинулся типичный демисезонный морок. Небо налилось тяжелым свинцом, облака висели так низко, что казалось, их можно задеть рукой. Воздух был пропитан сыростью и скорым, неизбежным дождем, но капли пока медлили. Хисын прибавил шаг, почти переходя на бег по направлению к автобусной остановке. Кампус встретил его привычным, оглушающим шумом: обрывки чужих разговоров, шарканье сотен кед по гранитной плитке, смех. До нужной аудитории он добрался ровно за две минуты до того, как профессор Чхве открыл свой рот. Хисын бесшумно скользнул на свое привычное место на заднем ряду у окна, вытащил из рюкзака видавший виды ноутбук и замер, уставившись в пустой документ. Вся лекция по социальной психологии прошла мимо него. Профессор что-то монотонно вещал о групповой динамике, феномене конформизма и экспериментах Аша, но для Хисына это был просто набор гласных и согласных. Пальцы механически вбивали термины в файл, пока взгляд стекленел, намертво приковавшись к серому пейзажу за стеклом. В мыслях настойчиво крутилась суббота: Джеюн, сжавшийся в комок на холодных бетонных ступенях, с мокрыми от слез щеками, и эта его странная, пугающе аккуратная башенка из конфет. Шесть золотистых оберток, выстроенных в безупречные столбики, которые едва заметно подрагивали под порывами ветра. Что-то в этой картине было глубоко неправильным, ломающим привычную логику вещей. В час дня мучения закончились. До начала рабочей смены в кофейне оставалось два часа. Хисын заглянул в столовую, взял поднос с остывающим рисом, курицей и пресными овощами и забился за угловой столик, спиной к стене — так, чтобы контролировать всё помещение. Он ел медленно, методично пережевывая пищу и не отрывая взгляда от окна, за которым постепенно темнело. Ровно в три он уже перешагнул порог кофейни. Быстрый ритуал в раздевалке: форменный фартук, плотно сидящая, слегка натирающая лоб кепка, которую он искренне ненавидел, и дежурное рабочее лицо. В эту смену на смене стояли Юна и Вонхи — девчонки шумные, но исполнительные. Вонхи приветливо вскинула брови, едва он подошел к кассовому аппарату: — Привет, Хисын! Как дела? — Нормально, — коротко бросил он, даже не пытаясь изобразить дружелюбие. Девчонки знали его характер, поэтому лишних вопросов задавать не стали. Первые пару часов проглотила рутина, поток людей был плотным, но предсказуемым. Руки Хисына двигались с точностью заводного механизма, выверенной месяцами практики. Мозг в этом процессе не участвовал, отдыхая где-то в глубоком анабиозе. В половину пятого над дверью отчетливо хлопнул жестяной колокольчик. Хисын поднял глаза и сразу увидел тёмно-синий оверсайз-бомбер. Под курткой — всё та же простая белая футболка, волосы немного растрепаны ветром, а на губах мягкая, едва заметная улыбка, предназначенная скорее пространству, чем кому-то конкретному. Джеюн уверенно двинулся к кассе, и Хисын, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, еще до того, как парень открыл рот, потянулся к картонному стакану среднего объема. — Латте, средний, без сахара, с собой, — ровно произнес Хисын, опережая его. Джеюн на секунду замер, затем его улыбка стала шире, и он согласно кивнул. Приложил карту к терминалу, дождался писка и отошел к зоне выдачи. Когда Юна поставила напиток на стойку и позвала его, Джеюн перехватил стакан, отыскал взглядом Хисына сквозь пар от кофемашины и коротко помахал ладонью. Хисын ответил едва заметным движением головы. Дверь закрылась, колокольчик звякнул. Снова потянулись заказы. Вечерний час пик — потянулись уставшие студенты после последних пар, клерки из соседних офисов с серыми лицами, редкие парочки, выбиравшие десерты у витрины. Около шести вечера, когда очередь наконец иссякла, Хисын почувствовал, что в помещении становится душно. — Вонхи, я на пару минут. Подышать, — глухо сказал он. Девушка понимающе кивнула, протирая стойку. На улице встретил резкий, бодрящий холод. Влажный воздух пах близкой грозой, небо налилось чернильной темнотой. Хисын прислонился затылком к кирпичной стене кофейни, достал из кармана смартфон и принялся бездумно скроллить бесконечную ленту новостей, пытаясь занять пальцы. И тут взгляд зацепился за силуэт напротив. На деревянной лавке через дорогу — той самой, где обычно торчали курящие студенты — сидел Джеюн. В его руках был все тот же стакан с логотипом их кофейни, купленный добрых полтора часа назад. Он медленно, почти гипнотически крутил его в ладонях, то сжимая, то отпуская картонные бока. По весу стакана было видно, что он почти полон. Хисын замер, наблюдая: вот Джеюн подносит напиток к губам, делает крохотный, аккуратный глоток и тут же едва заметно кривится, опускает стакан обратно на колени. Хисын нахмурился. Прошло полминуты, Джеюн повторил ритуал: поднес, пригубил, поморщился, опустил. На его лице не было отвращения — скорее глубокая, увязающая озабоченность и полное отсутствие удовольствия. Хисын спрятал телефон в карман, оттолкнулся от стены и неторопливым шагом направился через узкую улочку. Джеюн не поднимал головы, полностью поглощенный созерцанием серого асфальта под своими кедами и мерным вращением картона. — Плохой? — негромко спросил Хисын, остановившись прямо перед ним. Джеюн вздрогнул всем телом, плечи резко дернулись вверх. Он вскинул голову, моргая и глядя на Хисына так, словно тот материализовался из воздуха. — Что? — Кофе. Плохой? — А… нет, нет, — Джеюн зачастил головой, испуганно мотая волосами. — Вкусный. Как обычно. Хисын не уходил. Он молча сканировал его взглядом: тяжелый, почти до краев полный стакан, это странное выражение лица, этот поджатый кончик носа при каждом глотке. — Зачем тогда покупаешь? — спросил он и, не дожидаясь приглашения, опустился на самый край деревянной скамьи. — Если не нравится. Джеюн удивленно округлил глаза, будто этот вопрос застал его врасплох: — Мне нравится. — Не похоже. Джеюн опустил взгляд на свои ладони, снова погладил пальцами гладкую поверхность крышки. — Раньше нравилось, — очень тихо, почти интимно произнес он, обращаясь к стакану. — Очень. Я всегда заказывал латте, с самого первого курса. Это было… моим напитком, понимаешь? Хисын молча кивнул, хотя логика происходящего все еще ускользала от него. — А сейчас? — Сейчас не знаю, — Джеюн неопределенно передернул плечами. — Вкус изменился. Или я изменился, не уверен. Но я не хочу заказывать что-то другое. — Почему? Джеюн замолчал надолго. Казалось, он физически ищет в голове нужные конструкции, вытягивая их из какого-то запутанного лабиринта. — Потому что если я выберу что-то другое, — заговорил он медленно, тщательно взвешивая каждый слог, — мне нужно будет решить, что именно. А для этого нужно понять, что мне нравится сейчас, а я не знаю. Раньше я знал, а сейчас не знаю. И если я попробую что-то новое и оно мне не понравится, я потрачу деньги и время, и останусь без кофе. А если оно мне понравится, то мне придётся менять привычный заказ. И каждый раз, когда я буду заходить в кафе, мне нужно будет помнить, что теперь я пью не латте, а что-то другое. А если я забуду и скажу «латте», а потом вспомню, что уже не пью латте, я не смогу это исправить, потому что заказ уже будет принят и кофе уже начнут готовить. И тогда либо мне придётся пить то, что я уже не люблю, либо объяснять бариста, что я ошибся, и они будут на меня странно смотреть, и я буду чувствовать себя неловко, и в следующий раз мне будет страшно заходить в это кафе, потому что они меня запомнят как того странного парня, который сначала заказал латте, а потом передумал… Он осекся на полуслове, тяжело выдохнув через нос, будто у него внезапно кончился кислород. На щеках проступил слабый, лихорадочный румянец от того колоссального ментального напряжения, которое он только что вывалил наружу. — Прости, — глухо добавил он, отворачиваясь. — Я много говорю. Чонсон говорит, что я иногда не могу остановиться. — Ничего. Хисын рассматривал его профиль: тонкие пальцы, продолжающие мучить несчастный стакан, напряженная линия челюсти; этот абсурдный, титанический, почти детский страх перед малейшим изменением привычного порядка вещей, даже если этот порядок уже давно приносил одно разочарование. — Ты странный, — констатировал Хисын. Джеюн коротко, беззвучно усмехнулся: — Знаю. — Это не плохо. Джеюн резко вскинул на него глаза. В самой глубине его зрачков, среди вечной тревоги, на секунду блеснуло что-то удивительно теплое и хрупкое. — Спасибо. Они посидели в тишине еще пару минут. Джеюн баюкал свой остывающий латте, Хисын наблюдал за редкими прохожими, которые прибавляли шаг, спасаясь от первых предвестников дождя. — Мне пора, — Хисын легко поднялся со скамьи, поправляя фартук. — Смена ещё не закончилась. — Ага. Увидимся, — бросил Джеюн вслед, снова утыкаясь взглядом в носки своих кед. Хисын вернулся за стойку. Оставшееся время пролетело в том же механическом угаре: заказы, холдер, молоко, влажная тряпка. Еще три часа монотонного труда, который сейчас казался на редкость успокаивающим. Смена закрылась ровно в девять. Хисын стащил через голову фартук, бросил короткое «пока» девчонкам и толкнул дверь на улицу. Первым делом он посмотрел на лавку. Она была пуста, зато в пластиковой урне неподалеку отчетливо виднелся знакомый картонный стаканчик. Почти полный. До автобуса Хисын шел под начавшимся мелким, колющим дождем. Общежитие встретило его привычными запахами чужой еды и сырости. Он поднялся на свой третий этаж, мечтая только о горячем душе. Но в самом конце коридора, у большого панорамного окна, силуэт повторился. Джеюн сидел прямо на подоконнике, подтянув колени к подбородку и обхватив их тонкими руками. В одной ладони был зажат светящийся экран телефона, в пальцах другой дымилась тонкая сигарета. Он отрешенно смотрел в черное, залитое каплями стекло. Хисын непроизвольно сбавил шаг, остановившись в паре метров от него. По коридору потянуло горьковатым табачным дымом. — Снова выгнал? — негромко спросил он. Джеюн медленно повернул голову, узнавая его, и на лице отразилась слабая, едва заметная тень улыбки. — А? Нет, — он сделал глубокую затяжку, приоткрыл створку окна и выдохнул сизый шлейф наружу, в сырую темноту. — Просто вышел покурить. Хисын молча зафиксировал этот ответ. Постоял, переминаясь с ноги на ногу в нерешительности. — Спокойной ночи, — мягко произнес Джеюн, закрывая тему и снова отворачиваясь к окну. — Тебе тоже. Хисын тихо повернул ключ в замке и скользнул внутрь комнаты. Чонсон уже спал без задних ног — зарылся лицом в подушку, разметав по матрасу руки и ноги после тяжелого дня. Хисын быстро, стараясь не шуметь, скинул уличную одежду, натянул застиранные спортивки и старую футболку и рухнул на свою кровать. Скрестив руки на груди, он уставился в темный потолок. В голове, как на повторе, крутились обрывки этого дня. Джеюн с его несчастным кофе, который он пил через силу, просто потому что альтернатива казалась ему катастрофой. Джеюн с его субботней кондитерской архитектурой — идеальные башенки из конфет, выстраиваемые с упорством обреченного. Его руки, которые он протирал сначала сухой салфеткой, потом влажной, а затем снова сухой, до красноты. Его тихий, надломленный голос: «Раньше нравилось, а сейчас не хочу выбирать что-то другое». Он действительно был странным, словно в его черепной коробке стоял другой процессор, который воспринимал этот мир через какую-то свою, невероятно сложную и хрупкую призму, где любое простое действие превращалось в уравнение с сотней неизвестных. Хисын перевернулся на бок и закрыл глаза. Сознание отключилось не сразу, но когда он наконец провалился в тяжелый, вязкий сон, тот оказался на удивление спокойным. Без кошмаров и паники. Только сменяющие друг друга безмолвные картинки: Джеюн и его конфетные замки; Джеюн на лавке под свинцовым небом; Джеюн, смотрящий на него своей этой застенчивой, надломленной и такой беззащитной улыбкой.
