Chapter III: To Survive
28 июня 2026 г., 18:00
Утро следующего дня навалилось на Хисына глухой, свинцовой тяжестью. Он проснулся за час до будильника и сразу понял, что больше не уснет. За тонкой стеной общежития уже копошилась чужая жизнь: кто-то шлепал босыми ногами по линолеуму в туалет, в дальнем конце коридора надсадно хлопала входная дверь, кашлял старый водопровод.
В голове липкими, несвязными обрывками крутилось вчерашнее. Душный салон автобуса, чужое лицо слишком близко, внезапный спазм в груди, от которого перехватило дыхание, работа, гул машинки… и Джеюн. Его пальцы, перехватившие запястье, слишком прямой, не оставляющий путей к отступлению взгляд.
«Не лезь».
Хисын до боли сжал кулаки под колючим одеялом. Да, он обрубил все слишком резко, но по-другому было нельзя. Стоит дать слабину, позволить кому-то подойти на шаг ближе, чем положено, и всё полетит к чертям. Стена, которую он по кирпичику возводил годами, держалась на честном слове. Одно лишнее движение, один мягкий, сочувствующий вопрос — и по всему фундаменту поползут трещины.
В половине седьмого он наконец заставил себя подняться. В умывальнике долго держал лицо под струей ледяной воды, пока кожа не онемела, а в висках не застучала мелкая, отрезвляющая боль. Одежду выбрал не глядя — всё черное, глухое. Так проще: не нужно тратить остатки ресурса на выбор сочетаний, да и в толпе так легче раствориться. На завтрак была привычная размазня из овсянки на воде, без соли и сахара. Хисын ел ее прямо у раковины, торопливо проглатывая пресные комки, просто чтобы заглушить голодный спазм в желудке. Чонсон на соседней кровати даже не пошевелился — только глубже зарылся носом в подушку и ровно, сонно посапывал.
Университетский двор встретил его сыростью. Небо над городом разбухло, налилось тяжелой свинцовой синевой, обещая затяжной холодный дождь. В аудитории на третьем этаже Хисын привычно забился на самый дальний ряд у окна. Вокруг постепенно нарастала предпарная суета: одногруппники сбивались в кучки, кто-то со смехом пересказывал подробности вчерашней пьянки, кто-то уныло выпрашивал скинуть лабы. Хисын раскрыл ноутбук и уставился в бесконечные строчки старых конспектов, выстраивая между собой и миром невидимый, но осязаемый барьер.
Пальцы механически вбивали лекционный текст, но мысли упрямо соскальзывали назад, к вчерашнему вечеру в студии. К тому, как Джеюн разглядывал татуировку на его руке. В этом взгляде не было привычного для Хисына подтекста — ни брезгливого сочувствия, ни сального любопытства, ни осуждения. Только какая-то чистая, почти детская растерянность. И это пугало сильнее всего. Обычно люди либо стыдливо отводили глаза, делая вид, что ничего не заметили, либо начинали лезть в душу с дурацкими расспросами. А Джеюн просто спросил, и получил глухой удар под дых.
«Это личное. Не лезь».
У Хисына свело челюсть. По загривку прошел колючий холодок. На самом деле он не хотел быть колючим и вечно огрызающимся зверем, не хотел отталкивать, но животный, въевшийся под кожу страх оказывался сильнее любых цивилизованных порывов. Страх, что если кто-то раскопает то, что скрывается за этими плотными чернильными узорами, за его идеальной ледяной маской, то увидит не человека, а месиво из старых травм, гниющего мяса и сломанных костей. И либо сбежит в ужасе, либо, что еще невыносимее, попробует «пожалеть» и «починить».
Часам к трём он дотащился до тату-салона. За стойкой администратора, лениво перелистывая глянцевый журнал с эскизами, сидел Ёнджун. Заслышав скрип входной двери, он вскинул голову и привычно сощурился в ухмылке:
— О, живой. Думал, тебя вчера унесло.
— Не дождёшься, — глухо отозвался Хисын, сбрасывая капюшон.
— Ясно, — Ёнджун отложил журнал, завозился под стойкой и выудил оттуда яркую пластиковую упаковку кофейных карамелек. — Держи, твой вчерашний клиент оставил.
Хисын принял пачку и пальцы невольно поджали плотный пластик. На обороте скотчем была прикреплена сложенная вдвое бумажка — вырванный из какого-то блокнота листок в клетку. В неровных, размашистых буквах угадывался поспешный почерк: «Съешь, когда снова накроет паничка, мне помогает. Джеюн»
Хисын замер на месте, чувствуя, как взгляд намертво прилипает к этим одиннадцати словам. Джеюн всё понял: он видел, в каком состоянии Хисын привалился к косяку студии накануне вечером; заметил и серую кожу, и то, как ходуном ходили пальцы, когда он настраивал машинку. И вместо того, чтобы лезть с дурацким сочувствием, вместо того, чтобы устраивать допрос, он просто молча купил эти конфеты.
«Мне помогает». У Джеюна тоже бывают приступы?
Упаковка карамели негромко хрустнула в кулаке. Внутри груди, прямо под ребрами, что-то странно ворохнулось: жарко и одновременно колко, словно туда плеснули кипятка вперемешку со льдом.
— Милый парень, — вкрадчиво подал голос Ёнджун, внимательно отслеживая каждое изменение на лице коллеги. — Переживал, в порядке ли ты. Спрашивал, можно ли мне передать это тебе.
Хисын ничего не ответил. Он молча запихал пачку в боковой карман рюкзака, саму записку, тщательно разгладив пальцем, сунул глубоко в карман джинсов и быстрыми шагами ушел в свою рабочую зону.
«Съешь, когда снова накроет паничка, мне помогает».
Да что вообще не так с этим парнем? Этот дурацкий вопрос, как заевшая пластинка, крутился в мыслях весь вечер. Он помогал держать концентрацию, пока Хисын дезинфицировал стол, пока собирал инструмент, пока принимал первого на сегодня клиента. Привычный, ровный гул заполнил тесную комнату, игла мерно ходила вверх-вниз, оставляя за собой глубокие угольные следы, но сознание всё равно упрямо соскальзывало в сторону.
Джеюн ведь приходил в кофейню каждый божий день, всегда заказывал один и тот же напиток, всегда оборачивался у дверей, чтобы глупо помахать рукой на прощание. Хисын искренне надеялся, что история с татуировкой станет точкой. Что парень получит свой рисунок, удовлетворит интерес и просто растворится в тумане, как сотни других клиентов до него.
Но он оставил конфеты и эту чертову записку. Зачем? Какую игру он ведет и чего хочет добиться от человека, который прямым текстом послал его подальше?
«Мне помогает». Значит, панические атаки, изуродованная шрамом спина, проблемы со сном. Что еще? Сколько еще тяжелого, темного дерьма этот мальчишка прятал за своей вечной сияющей улыбкой и распахнутыми глазами?
Когда сеанс подошел к концу, часы показывали половину девятого. Парень, разглядывая свежую работу в зеркале, долго рассыпался в благодарностях, оставил щедрые чаевые и наконец ушел. Хисын принялся за уборку. Работал медленнее, чем обычно, методично отмывая инструменты. У раковины он застрял надолго: включил горячую воду почти на максимум и тер ладони с мылом до тех пор, пока кожа не пошла пунцовыми пятнами, а суставы не заломило от жара.
Только тогда он перекрыл кран. Вытер руки жестким бумажным полотенцем, поднял глаза на зеркало. Из глубины стекла на него смотрело всё то же серое, осунувшееся лицо с въевшимися тенями под глазами.
Полупустой вечерний автобус дотащил его до студгородка минут за пятнадцать. Хисын привычно миновал сонного вахтера в холле, поднялся по разбитым ступеням на третий этаж. Длинный коридор общежития тонул в полумраке, пахло жареным луком и старой пылью. Большинство обитателей уже разбрелись по комнатах или уехали в центр на выходные.
Хисын шел к своей двери, лениво перебирая в кармане ключи, когда заметил темный силуэт у широкого окна в самом конце галереи. Кто-то сидел прямо на широком подоконнике, поджав под себя одну ногу и низко наклонив голову к светящемуся экрану телефона.
Он сделал еще несколько шагов по затертому линолеуму и узнал этот разворот плеч. Джеюн. Тот был в своей неизменной свободной футболке, растрепанный, домашний, с каким-то застывшим, потерянным выражением лица. На экране мобильника быстро мелькали строчки — то ли какая-то игра, то ли бесконечная лента новостей.
Услышав тяжелые шаги, Джеюн вскинулся. На долю секунды на его лице промелькнуло чистое удивление, которое он тут же попытался прикрыть своей привычной, немного виноватой улыбкой.
— Привет, — сказал он тихо, неловко шмыгнув носом от оконного сквозняка.
— Привет, — Хисын замер в паре метров, не снимая рук с лямок рюкзака. — Что ты здесь делаешь?
Джеюн неопределенно повел плечом, и улыбка его стала совсем натянутой.
— Сижу. Сосед по комнате… ну, он привёл девушку. Сказал, что им нужно «личное пространство» на пару часов. Вот я и гуляю.
Он вывалил это с такой обезоруживающей, глуповатой честностью, что Хисын против воли коротко и сухо фыркнул. «Личное пространство». Старая как мир история.
— На пару часов? Уже девять вечера.
— Ну, они начали в семь, — Джеюн тихо вздохнул, утомленно потирая затекшую шею ладонью. — Думал, скоро закончат, но, видимо, нет. Не хочу им мешать. Да и… неловко как-то возвращаться, когда они там.
Внутри Хисына что-то глухо отозвалось. Это душное, липкое чувство он помнил слишком хорошо. Чувство, когда ты абсолютно лишний в месте, которое по документам зовется твоим домом, и когда ты просто мешаешь чужой, нормальной жизни. В детстве, когда мать приводила в их крошечную коммуналку очередного временного отчима, у Хисына часто не оставалось других вариантов, кроме как часами сидеть на холодных ступенях лестничной клетки или считать проезжающие машины на уличной скамейке.
Хисын внимательно всмотрелся в парня. Тот сидел, глубоко засунув руки в карманы джинсов, плечи были напряжены, и, несмотря на дежурную улыбку, выглядел он сейчас брошенным, как домашний пес, которого выставили за дверь на время генеральной уборки.
Слова сорвались с губ прежде, чем Хисын успел включить привычный внутренний фильтр и взвесить все «против»:
— Можешь зайти к нам, когда Чонсон вернётся, — сказал Хисын ровно, стараясь, чтобы голос звучал максимально обыденно и бесстрастно. — Через полчаса, наверное.
Джеюн удивленно моргнул, его глаза округлились.
— Я не хочу мешать…
— Не мешаешь. Просто зайди.
Не дожидаясь ответа, Хисын развернулся, шагнул к своей двери, быстро провернул ключ и скрылся в комнате, тут же прижавшись спиной к закрытому полотну. Сердце почему-то стучало быстрее положенного. Зачем он это сделал? Какого черта он тащит этого парня в свое личное пространство? Это было абсолютно на него не похоже, он никогда не звал к себе чужих, никогда добровольно не лез в чужие неурядицы и не раздавал долги вежливости.
Сбросив рюкзак на пол, он снял тяжелую толстовку и прошел к раковине в углу комнаты. Снова плеснул в лицо водой, поднял глаза на свое отражение. Кожа бледная, под глазами залегли серые тени, но дикого, животного ужаса в зрачках, как вчера, уже не было.
Он расстегнул молнию рюкзака, достал яркую упаковку кофейных карамелек и положил её в центр пустого стола. Несколько секунд просто гипнотизировал её взглядом. Потом аккуратно надорвал край, достал одну штуку, развернул шуршащий фантик и отправил конфету в рот. Густой, горький, почти ожоговый вкус концентрированного кофе тут же заполнил рецепторы.
«Мне помогает». Что ж, может, сработает и на нем. Он раскусил карамельку, проглотил осколки и запил их теплой водой из чайника. После чего сел за стол, откинул крышку ноутбука и принялся методично вбивать лекционный материал, стараясь с головой уйти в привычную механическую рутину.
Время тянулось медленно. Примерно через час в коридоре раздался заливистый смех, дверь распахнулась, и в комнату ввалился Чонсон с тяжелым крафтовым пакетом из круглосуточного кафе.
— Хён, привет! Купил нам ужин, — он с размаху опустил пакет на стол, шумно выставляя пластиковые контейнеры с рисом, острой курицей и какими-то салатами. — Ешь, пока горячее.
Хисын коротко кивнул, сворачивая рабочие вкладки. Они устроились друг напротив друга и принялись за еду. Чонсон, как обычно, не затыкался ни на минуту: взахлеб рассказывал про душного препода, который обещал полпотока срезать на зачете, про какую-то первокурсницу, которая умудрилась разлить кофе прямо на журнал посещаемости, про планы на выходные.
Хисын слушал его отрывисто, изредка вставляя короткие, односложные реплики, просто чтобы поддерживать видимость диалога. Но его взгляд против воли то и дело возвращался к темному дверному косяку. Часы на стене размеренно отсчитывали минуты, прошло уже гораздо больше обещаных тридцати минут, но Джеюн так и не постучал.
Наверное, передумал. Или у соседа все закончилось быстрее, чем планировалось. Или парень просто решил не навязываться человеку, который еще несколько часов назад смотрел на него волком.
Хисын молча доел свою порцию, собрал пустые контейнеры, тщательно вымыл и вытер раковину. Чонсон к этому моменту уже с размаху рухнул на свою кровать и полностью ушел в телефон. Хисын вернулся на свое рабочее место, снова открыл ноутбук. Схемы, термины, латынь, конспекты — обычный вечер.
Но мысли упрямо, раз за разом, возвращались к пустой оконной раме в конце темного коридора.
***
Следующие четыре дня тянулись странно. Это не было плохим временем, но и однозначно хорошим его назвать не поворачивался язык — скорее, дни казались какими-то зыбкими, выбивающимися из привычной колеи. Джеюн снова начал приходить в кафе каждый день, часы можно было сверять: ровно в половину пятого на пороге звенел колокольчик. В первый день Хисын стоял за стойкой. Пальцы привычно взбивали молоко, питчер приятно грел ладонь, а в голове лениво крутились мысли о заказах. Мелодичный перезвон над дверью заставил его поднять взгляд, и точно — Джеюн. На нём был всё тот же заношенный тёмно-синий бомбер, из-под которого виднелся ворот простой белой футболки. Каштановые волосы, вечно непослушные, торчали в разные стороны, а на губах блуждала мягкая улыбка. Он шёл к кассе, глубоко засунув руки в карманы куртки, и его карие глаза почти сразу, безошибочно выхватили Хисына из предвечерней полутьмы зала. Подойдя ближе, он застенчиво улыбнулся, пряча взгляд. — Привет. Латте, средний, без сахара, с собой. Хисын молча кивнул. Черкнул маркером короткое имя на картонном боку стаканчика и передал заготовку Юне, стоявшей на раздаче. Джеюн привычным жестом приложил карту к терминалу, расплатился и отошёл к стойке выдачи, чуть в сторону от потока людей. Когда над пластиковой крышкой поплыл ароматный пар, он забрал свой напиток и снова перевёл взгляд на Хисына. — Спасибо, — сказал он тихо, а потом подался чуть вперёд и добавил, понизив голос до едва различимого шёпота: — Извини, что не пришёл вчера. Мой сосед… ну, у него затянулось, я не хотел мешать вам с Чонсоном допоздна. Хисын лишь качнул плечом, не отрываясь от протирания рабочей поверхности. — Ничего. Джеюн коротко кивнул, развернулся на пятках, намереваясь уйти. Сделал широкий шаг к выходу — и в следующую секунду чуть не размазал весь свой латте по полу. Он умудрился споткнуться буквально о собственные ноги. Корпус резко качнулся вперёд, и горячая кофейная пена угрожающе плеснулась к самому краю пластиковой крышки. Джеюн судорожно, в каком-то нелепом балетном па выпрямился, намертво прижав стаканчик к груди обеими руками. Глаза у него в этот момент стали круглыми, как два блюдца. Хисын, наблюдавший за этим аттракционом из-за стойки, не выдержал и из его горла вырвался невольный фыркающий звук. Джеюн, обладавший, видимо, поразительным слухом, обернулся. Посмотрел на Хисына, и на его лице медленно, сантиметр за сантиметром, расцвела широкая, невероятно сияющая улыбка. В ней не осталось ни капли прежней робкой застенчивости — она была открытой, обезоруживающе счастливой, словно этот нелепо спасённый стакан кофе был как минимум выигрышным лотерейным билетом. — Пока, — сказал он, махнув рукой, и попятился к выходу, всё ещё светясь изнутри. Хисын проводил его взглядом до самой стеклянной двери, после чего устало покачал головой, возвращаясь к работе. На второй день сценарий повторился с пугающей точностью: тот же час, тот же заказ. Но на этот раз, забирая свой стаканчик, Джеюн умудрился полностью проигнорировать габариты пространства. Разворачиваясь от стойки, он в упор не заметил стоящую чуть позади пожилую женщину с тяжёлой хозяйственной сумкой. Крутанулся слишком резко и едва не впечатался в неё плечом. — Ой! Извините! — Джеюн испуганно отпрянул назад, задев локтем стойку и чуть не сметя на пол высокую стопку бумажных салфеток. — Простите, я не видел! Женщина лишь недовольно фыркнула, поправила сумку и отошла к столикам, не став раздувать скандал. Джеюн мгновенно залился краской до самых ушей и виновато, как нашкодивший щенок, посмотрел на Хисына. Хисын застыл у кофемашины. На его губах снова заиграла та самая, едва заметная полуулыбка, которую он так тщательно пытался скрыть последние месяцы. Он поспешно отвернулся, делая вид, что увлечён чисткой холдера, но где-то в груди, под рёбрами, шевельнулось забытое, глухое тепло. Третий день побил все рекорды неуклюжести. Джеюн возник на пороге, как обычно, ровно в 16:30, вот только на улице зарядил унылый осенний дождь, и подошвы посетителей натащили в тамбур целые лужи. Пол у входа превратился в каток. Джеюн, уткнувшийся носом в экран телефона прямо на ходу, эту деталь ландшафта упустил. Шаг — и его правая нога предательски поехала вперёд по глянцевой плитке. Парень отчаянно взмахнул руками, выписывая в воздухе безумные кренделя в попытке поймать равновесие, но это лишь усугубило ситуацию. Центр тяжести сместился, тело завалилось назад, и в самый последний момент он мёртвой хваткой вцепился в металлическую ручку входной двери. Он скрипнул зубами, но устоял. Кое-как выпрямился, судорожно обдёрнул куртку и затравленно огляделся по сторонам. Несколько студентов за угловым столиком прервали беседу и с откровенным любопытством уставились на него. Джеюн покраснел так густо, что, казалось, от его кожи сейчас пойдёт пар. Хисын за стойкой изо всех сил прикусил внутреннюю сторону щеки. Губы не слушались, плечи мелко дрожали от сдерживаемого, рвущегося наружу хохота. Джеюн на негнущихся ногах подошёл к кассе, уставился в деревянную столешницу и едва слышно пробормотал: — Латте, средний, без сахара, с собой. Тут Хисына прорвало. Тихий, хриплый смешок всё-таки вырвался на волю. В нём не было издёвки или желания уколоть — только чистое, искреннее веселье человека, который слишком долго держал всё в себе. Джеюн вскинул голову, встречаясь с ним взглядом. И снова — эта сумасшедшая, сияющая улыбка, из-за которой его глаза сузились в забавные полумесяцы. — Я неуклюжий, да? — спросил он, неловко потирая ладонью затылок. — Да, — честно ответил Хисын, даже не пытаясь стереть улыбку со своего лица. — Ну хоть ты честный, — Джеюн коротко, звонко рассмеялся, и этот звук на мгновение перекрыл шум проезжающих за окном машин. К четвёртому дню Хисын поймал себя на мысли, что заранее ждёт этого появления. Внутреннее ожидание подтачивало привычную собранность, и он действительно ждал очередного казуса. Ожидания оправдались на сто процентов: Джеюн переступил порог ровно в половину пятого, получил свой неизменный латте из рук Вонхи, расплатился, забрал стаканчик. А потом развернулся к выходу, сделал два шага и умудрился намертво зацепиться свободным рукавом куртки за выступающую фурнитуру стеклянной двери. Дверь под его весом качнулась вперёд, увлекая парня за собой. Джеюн опять споткнулся, взмахнул стаканом, едва не выронив его, и в последний момент свободной рукой впечатался в косяк. — Серьёзно? — донёсся до стойки его глухое, полное искренней обиды на физику этого мира бормотание. — Ну что за день! Хисын, наблюдавший за этой пантомимой от начала до конца, сдался. Он сначала тихо фыркнул, а затем рассмеялся в голос. Негромко, без надрыва, всего на несколько секунд — но это был полноценный, свободный смех человека, у которого свалился с плеч стотонный груз. Вонхи, насыпавшая в этот момент корицу в органайзер, удивлённо замерла и уставилась на коллегу. — Хисын, ты… смеёшься? — она пару раз моргнула, словно проверяя, не галлюцинация ли это. — Я не знала, что ты умеешь. Лицо Хисына мгновенно вернуло маску привычного, гранитного безразличия. Он резко развернулся спиной к залу и принялся протирать и без того чистый пароотвод кофемашины. — Заткнись, — буркнул он, хотя в голосе не было привычной ледяной злости. Джеюн, распутывающий свой рукав у двери, этот смех поймал. Он обернулся через плечо, и на его лице в четвёртый раз за неделю распустилась та самая, фирменная улыбка. Он коротко помахал рукой и скрылся за дверью. Хисын проводил его взглядом сквозь стекло, и внутри, где-то в районе солнечного сплетения, разлилось глухое, умиротворяющее тепло, будто сделал глоток хорошего горячего чая после долгих часов на пронизывающем ветру. «Что со мной не так?» — хмуро подумал он, силой заставляя себя сосредоточиться на холдере. Он не должен был так реагировать на этого парня, не должен был высчитывать минуты до половины пятого, не должен был ловить этот глупый, детский смех от чужой неуклюжести, но остановиться уже не получалось. Ближе к десяти вечера, когда Хисын наконец дополз до своего этажа в общежитии после тяжёлой смены, история получила продолжение. В самом конце тускло освещённого коридора, на том же самом облупившемся подоконнике, сидел Джеюн. Он уткнулся в экран телефона, лениво свайпая какую-то ленту новостей. Услышав тяжёлые шаги, Джеюн вскинул голову. Узнал Хисына, и его лицо мгновенно посветлело. — Привет. — Опять выгнали? — Хисын остановился в паре шагов, устало оперевшись на стену. Джеюн коротко рассмеялся, виновато кивнув: — Ага. Мой сосед решил, что у него роман века. Попросил освободить комнату до одиннадцати. Хисын смерил его долгим взглядом. Посмотрел на ссутуленные плечи, на поджатые ноги в серых трениках. — Чонсон в комнате. Можешь зайти. Джеюн удивленно моргнул, явно не ожидая такого поворота. — Правда? — Да. Ты не будешь нам мешать. Джеюн медленно сполз с подоконника, привычным жестом отряхнул ладонями штанины и сделал неуверенный шаг вперёд. — Спасибо. Правда, спасибо. Я не хотел… — Заткнись и идём, — перебил его Хисын, разворачиваясь и направляясь к своей двери. Джеюн послушно двинулся следом. Шёл тихо, чуть ли не на цыпочках, словно боялся неосторожным вздохом разрушить это хрупкое, внезапно возникшее доверие. Хисын толкнул дверь и вошёл первым. Чонсон обнаружился за столом — он с головой ушёл в конспекты, что-то быстро строча в тетради, однако на звук шагов обернулся. — О, Джеюн! Привет! — его лицо расплылось в широкой ухмылке. — Мне освободить комнату? Потом проветрите и презервативы выкиньте. Джеюн вспыхнул так яростно и мгновенно, что это бурое пунцовое пятно за секунду залило шею и щёки даже в неверном свете дешёвой настольной лампы. Он судорожно зажмурился, спрятал лицо в ладонях, и из его горла вырвался задушенный, бесконечно смущённый звук: — Чонсон! Это было нечто среднее между возмущённым писком и страдальческим стоном. Наконец он отнял ладони от лица, открыл глаза и уставился на хозяина комнаты таким тяжёлым, обвиняющим взглядом, словно Чонсон только что заставил его раздеться посреди площади. — Я не для этого! — выпалил Джеюн, всё ещё тяжело дыша от прихлынувшей к лицу крови. — Просто Сонхун снова меня выгнал! Чонсон откинулся на спинку стула и весело расхохотался. — Знаю, знаю, шучу, — он примирительно махнул рукой. — Они с Вонён как кролики, честное слово. Каждый божий день. У меня уже уши вянут от её стонов. Хисын, успевший дойти до своего угла и теперь стягивавший через голову тяжёлую толстовку, глухо фыркнул в ткань. — Завидуете? — бросил он в пространство, даже не оборачиваясь к парням. Джеюн и Чонсон на секунду замолчали, обменявшись быстрыми взглядами. Затем Джеюн обречённо вздохнул и ничком повалился на свободную кровать Чонсона. Он перевернулся на спину, чинно сложил руки на груди — точь-в-точь пациент на классическом приёме у психоаналитика — и уставился в серый потолок. Его голос зазвучал с преувеличенным, почти театральным драматизмом: — Он превратился в животное. Он не может прожить и дня без секса. Каждый вечер он выгоняет меня, будто я какой-то бездомный пёс. «Джеюн, дружище, свали на пару часов, ладушки?» — он довольно точно, хоть и карикатурно, переоценил интонации своего соседа. — А куда мне сваливать? На улицу? В библиотеку? Библиотека закрывается в девять! Я уже подумываю о том, чтобы снимать комнату в другом общежитии, но у меня нет таких денег! Чонсон хмыкнул, устраиваясь на стуле поудобнее и подпирая подбородок ладонью. Шоу явно пришлось ему по вкусу. — А ещё он ест мою еду, — не затыкался Джеюн, продолжая гипнотизировать потолок в той же позе мумии. — Я покупаю лапшу — он жрёт. Покупаю печенье — он жрёт. Я специально подписал свою еду маркером, написал огромными буквами «НЕ ТРОГАТЬ», и знаете, что он сделал? Он съел её и оставил записку: «Извини, братан, был голоден после секса». После секса! Как будто это оправдание! Хисын возился у своего стола, делая вид, что с особой тщательностью перебирает вещи в рюкзаке. Но его лопатки под тонкой футболкой заметно подрагивали. Он до боли закусил изнутри щеку, удерживая каменное выражение лица, хотя внутренне его уже просто разрывало от хохота. — И самое ужасное, что он не моет посуду, — Джеюн трагично вздохнул и с размаху припечатал тыльную сторону ладони ко лбу. — Никогда! Я прихожу утром, а там стопка грязных тарелок, вилок, и эта липкая сковорода с остатками яичницы! Я не подписывался на это! Я думал, что жить в общежитии будет весело, что у меня будет классный сосед, с которым мы будем играть в видеоигры и смотреть фильмы! Но нет! Вместо этого я получил ходячий гормон на ножках! Чонсон хохотал уже в голос, согнувшись пополам и держась за занывший от смеха живот. Джеюн, услышав этот заливистый звук, оторвал голову от подушки, посмотрел на него и сам не выдержал, прыснув со смеху. Хисын наконец соизволил обернуться. Его лицо оставалось абсолютно непроницаемым, брови сошлись у переносицы, он скрестил руки на груди, опёрся поясницей о край стола и уставился на распластавшегося на кровати Джеюна с убийственной серьёзностью. — А вас били в детстве? — осведомился он тем самым тоном, каким врачи обычно спрашивают о наличии хронических заболеваний. Джеюн осёкся на полуслове, так и замерев с приподнятой головой. Чонсон тоже мгновенно притих, переводя заинтересованный взгляд на друга. Хисын выдержал профессиональную паузу и продолжил в той же ледяной манере: — Это всё из-за вашего отца. Разберём эту проблему на следующем сеансе. С вас сто пятьдесят тысяч вон. В комнате повисла секундная, почти осязаемая тишина. Джеюн пару раз моргнул, силясь переварить услышанное. Затем он рывком сел на постели, скрестив ноги по-турецки, и недоумённо переспросил: — Психолог? Хисын коротко и веско кивнул. Джеюн на мгновение ушёл в себя, а затем тихо, как-то надломленно фыркнул. Прежняя весёлая маска скользнула с его лица, оставив лишь тень грустной, блеклой улыбки. — Нет у меня отца, — сказал он просто, коротко поведя плечом. Воздух в комнате будто сразу стал гуще. Чонсон тут же перестал ухмыляться, его лицо как-то разом подобралось и посерьёзнело. Хисын внешне никак не изменился, но где-то глубоко внутри словно провернулось тупое лезвие. Он слишком хорошо знал это чувство. Знал эту глухую, привычную пустоту — каково это, расти без человека, который по определению должен быть рядом, но которого никогда не существовало в твоей реальности. У Хисына была мать, но её присутствие в его жизни было страшнее любого отсутствия. Она была живым, дышащим доказательством того, что биологическое родство не делает людей родителями. Джеюн, видимо, уловив, как стремительно падает ментальный градус в помещении, поспешно натянул улыбку обратно, стараясь вернуть разговору прежнюю лёгкость: — Но это ладно, я не жалуюсь. У меня есть мама, она… она крутая. В его голосе, обычно мягком, сейчас прорезалась такая острая, беспримесная гордость, замешанная на чём-то ещё, что Хисын невольно зафиксировал этот тон. Чонсон негромко кашлянул, стремясь как можно скорее увести разговор с опасной территории: — Ну, значит, проблема не в папе, а в том, что твой сосед — животное, — он криво ухмыльнулся. — Может, тебе стоит найти другого соседа? Или просто начать брать плату за то, что освобождаешь комнату. Десять тысяч за вечер, и ты в плюсе. Джеюн негромко рассмеялся, качая головой. — Если бы всё было так просто. Сонхун мой друг ещё со школы, я не могу просто взять и съехать. Да и денег на аренду отдельной комнаты у меня нет, стипендии хватает только на общежитие и немного на еду. — А почему не устроишься на подработку? — спросил Чонсон. Он подался вперёд, упираясь локтями в колени и внимательно глядя на парня. Джеюн тяжело вздохнул, запуская пальцы в каштановые вихры на затылке. — Пробовал. Но у меня пары, гора домашки… Времени совсем нет. Да и боль в спине иногда обостряется. Пробовал работать в магазине — продержался неделю. Не могу долго сидеть или стоять в одной позе. Хисын слушал этот монолог молча, по-прежнему подпирая спиной край стола. Он изучал Джеюна: тот, когда говорил, отчаянно жестикулировал, его мимика менялась со скоростью калейдоскопа — от бесшабашного веселья к глухой тоске и обратно. Этот парень казался абсолютно открытой, незащищённой книгой. Никаких двойных смыслов, никакой брони, никаких тяжёлых масок, к которым сам Хисын привык с детства. «Как он вообще умудрился выжить в этом мире, оставаясь таким?» — промелькнула циничная мысль. — Ладно, хватит ныть, — Джеюн резко хлопнул ладонями по коленям и поднялся с кровати. — Извините, что загрузил вас своими проблемами. Я просто… устал, наверное. — Не извиняйся, — Чонсон небрежно махнул рукой, откидываясь назад. — Мы тут все устали. Студенческая жизнь, знаешь ли. Одно сплошное страдание, приправленное лапшой быстрого приготовления. Джеюн понимающе усмехнулся: — Точно. Он неторопливо подошёл к окну и уставился во двор. За стеклом давно воцарилась глухая ночь, редкие фонари выхватывали из темноты пустые асфальтовые дорожки общежития. Парень выудил из кармана мобильный, скользнул взглядом по экрану. — Почти десять. Думаю, ещё полчаса, и можно возвращаться. Сонхун обычно к этому времени заканчивает. — «Обычно», — язвительно передразнил Чонсон, демонстративно закатив глаза к потолку. — Как будто у него расписание. — Ну, как бы да, — Джеюн качнул головой, в его голосе послышалась чистая ирония. — Сонхун очень пунктуален. Даже в сексе. Хисын коротко фыркнул и демонстративно отвернулся к своему столу. Достал из недр рюкзака толстый учебник, с шумом раскрыл его где-то посередине, делая вид, что погружается в учёбу. Но слух оставался обострённым — он ловил каждое движение за спиной. Джеюн всё так же замер у окна, глядя в темноту. Его плечи опустились, фигура выглядела расслабленной, но в самом контуре тела сквозила колоссальная, многолетняя усталость, словно он уже очень долго волок на себе какой-то невидимый, неподъёмный тюк. — Джеюн, — неожиданно подал голос Чонсон. — Да? — А ты… ты когда-нибудь думал о том, чтобы снять квартиру с кем-то? Не в общежитии, а отдельно? Может, найти соседа поадекватнее? Джеюн развернулся, опёршись поясницей о подоконник и скрестив руки. — Думал. Но, опять же, денег нет. Аренда в городе дорогая. Даже комната в общей квартире стоит больше, чем я могу себе позволить. Плюс коммуналка, еда… Мне бы на гитарные струны хватало, а то я их меняю раз в месяц, и это прилично бьёт по кошельку. — Дорогое хобби, — понимающе протянул Чонсон. — Это точно, — Джеюн мягко улыбнулся собственным мыслям. — Но мне это нравится. Когда я играю, всё остальное уходит. Все проблемы, все тревоги. Остаётся только музыка. И я чувствую себя… целым. Понимаете? Хисын, не поднимая головы от ровных строчек учебника, замер. Пальцы плотно прижались к бумаге. Он понимал так остро и отчётливо, как Джеюн не смог бы представить и в самом диком сне. Для самого Хисына такой отдушиной всегда было рисование. Когда игла впервые касалась чужой кожи, когда подрагивающий контур начинал складываться в единый узор, весь внешний мир с его грязью, воспоминаниями и страхами просто переставал существовать. Не было прошлого, была только линия, глубина тени и абсолютный контроль. — Понимаю, — негромко произнёс Хисын, сам удивляясь собственной откровенности. Джеюн удивлённо повернул голову в его сторону: — Правда? Хисын едва заметно кивнул, продолжая сверлить глазами страницу. — У каждого есть то, что делает его целым. На лице Джеюна медленно появилась улыбка. — Круто. Значит, мы оба немного ненормальные. Чонсон коротко рассмеялся, нарушая интимность момента: — Все креативные люди немного ненормальные. Нормальные — это скучные офисные работники, которые мечтают о пенсии с сорока лет. — Эй, я буду офисным работником! — шутливо возмутился Джеюн, вскинув подбородок. — После универа буду сидеть в душном офисе, делать презентации в PowerPoint и мечтать о выходных. — Жалко будет смотреть, — резюмировал Чонсон. — Ну хотя бы у меня будет стабильная зарплата, — Джеюн упрямо повёл плечом. — И я смогу помочь маме. Она столько для меня сделала… Хочу её отблагодарить. Купить ей дом, чтобы она не снимала квартиру. Чтобы у неё была своя, с садом, который она всегда хотела. В его интонациях было столько этой чистой любви, что Хисын слишком сильно сжал край страницы. У него самого внутри никогда не рождалось ничего подобного. Его мать никогда не давала ему повода для благодарности. Напротив, когда её не стало, Хисын ощутил лишь дикое, пьянящее облегчение, словно с шеи наконец сняли удавку. Он рад был избавиться от её вечно пьяных, пустых глаз и абсолютного, леденящего душу равнодушия, а этот нелепый парень всерьёз мечтал купить матери дом с садом. Джеюн снова скользнул взглядом по экрану телефона. — Ладно, уже, думаю, можно возвращаться. Спасибо, что приютили, — он поочерёдно посмотрел на Чонсона и Хисына. — Правда, спасибо. Было приятно посидеть в нормальной компании. — Не за что, — Чонсон лениво махнул рукой. — Заходи в любое время. Только предупреждай заранее, а то мы тут с Хисыном тоже можем устроить… — он заговорщицки вскинул брови, делая максимально двусмысленную мину. Хисын, не меняясь в лице, точным, отработанным движением запустил в него плотно смятой бумажной салфеткой. Снаряд со свистом преодолел расстояние и прилетел Чонсону точно во льдышку лба. Тот покатился со смеху, вскидывая руки. — Шучу, шучу! Джеюн тоже негромко рассмеялся, уже пятясь к выходу. На самом пороге он притормозил, ухватившись за ручку двери, и негромко позвал: — Хисын? Тот нехотя оторвался от книги и поднял глаза. — Спасибо. За то, что пригласил. И… за всё. Он не стал расшифровывать, что скрывалось за этим расплывчатым «за всё», но взгляд карих глаз был весомым, серьёзным. Хисын просто коротко кивнул в ответ. Джеюн в последний раз улыбнулся, скользнул в коридор и бесшумно притянул за собой дверь. В комнате снова воцарилась привычная тишина, нарушаемая лишь гулом старого холодильника. Чонсон несколько минут тупо пялился в стену, крутя в пальцах ручку, а затем медленно повернулся к другу. — Он хороший парень, правда? Хисын ответил не сразу. Он медленно, с каким-то особым тщанием перевернул страницу, делая вид, что вчитывается в текст. Мысли в голове путались, упрямо возвращаясь к одному и тому же силуэту. — Да, — наконец глухо выдохнул он. — Хороший. — Тебе нравится? Пальцы Хисына намертво застыли на уголке листа. Вопрос разрезал тишину комнаты так обыденно, так просто, словно Чонсон интересовался прогнозом погоды на завтрашнее утро. — Что? — Хисын резко развернулся на стуле, опасно сузив глаза. Чонсон лишь беззаботно повёл плечом, на его губах играла понимающая, чуть лукавая ухмылка. — Ну, ты же понял, о чём я. Ты смеёшься, когда он приходит в кафе. Ты пригласил его сюда. Ты вообще с ним разговариваешь, а ты обычно не разговариваешь ни с кем, кроме меня. Хисын молчал, буравя друга тяжёлым, свинцовым взглядом. Где-то глубоко в груди ворочалось что-то холодное, колючее, похожее на панику. — Не неси чушь, — наконец процедил он сквозь зубы и резко отвернулся обратно к столу. — Ладно, ладно, не злись, — Чонсон примирительно поднял раскрытые ладони. — Просто говорю, что вижу. Ты изменился с тех пор, как он появился. Стал… не знаю, живее что ли. — Заткнись. — Окей, молчу. Чонсон послушно уткнулся обратно в свой телефон, теряя интерес к спору. Хисын сидел неподвижно, уставившись в раскрытый том, но печатные знаки расплывались перед глазами, превращаясь в сплошное серое марево. В ушах набатом стучал дурацкий вопрос Чонсона. «Тебе нравится?». Нравится ли ему Джеюн? Он, чёрт возьми, понятия не имел. Он просто не умел классифицировать подобные вещи. Всё, что он выучил назубок за свои неполные двадцать лет, сводилось к простым пунктам: страх, физическая боль и глухая оборона ради выживания. Но Джеюн не укладывался в эти схемы. Этот неуклюжий, вечно измазанный в кофе парень заставлял Хисына что-то чувствовать. Не привычное глухое отвращение к миру, не желание закрыться на засов, а что-то слабое, едва уловимое, но определённо тёплое. Будто в его грудной клетке, где годами сквозила ледяная, выжженная пустота, кто-то чиркнул сырой спичкой. Огонёк был крошечным, дрожащим на ветру, но он был живым. И именно это пугало сильнее всего, потому что позволить себе чувствовать — означало добровольно содрать бронежилет и стать уязвимым. А уязвимость в мире Хисына всегда, абсолютно всегда заканчивалась новой порцией боли. Хисын с сухим, резким стуком закрыл потрепанный переплет учебника. Пронзительная тишина комнаты общежития тут же заложила уши. Он поднялся, на негнущихся ногах подошел к раковине в углу и до упора крутанул кран. Вода хлынула ледяной, почти обжигающей струей. Он зачерпнул её пригоршнями, резко плеснул в лицо, силой вытирая ладонями налипшую усталость. Над краном на честном слове держалось маленькое зеркало в пластиковой раме. Из мутной глубины на него взглянуло собственное отражение: серая, истончившаяся кожа, глухие темные полукружья под глазами и взгляд — выцветший, стеклянный, ни за что не цепляющийся. Тяжелый махровый хлопок полотенца на секунду скрыл этот вид. Хисын вернулся за стол. Движения были отточенными, механическими. Щелчок крышки ноутбука, ровный гул кулера, мерное выстукивание клавиш — он забивал текстовый документ конспектом лекций. В этом предсказуемом ритме было безопасно. Здесь всё подчинялось его воле, здесь не существовало сюрпризов. Но подспудно, вопреки ритму печати, мысли всё равно соскальзывали к Джеюну. Память упрямо подсовывала обрывки: вот Джеюн заливисто, чуть неловко смеется, вот задевает локтем край стола, вот его голос меняет регистр, становясь глубже и увереннее, стоит ему заговорить о музыке. «Идиот», — мысленно вынес вердикт Хисын, уже сбившись со счета, в какой раз за сутки повторяет это слово. Только теперь внутри не осталось прежней привычной досады или глухого раздражения. Слово легло на душу мягко, оставив после себя странный, почти пугающий осадок, похожий на нежность.***
Следующие сутки покатились по давно наезженной колее. Процессия безликих пар, скрип мела по доске, монотонный шелест страниц. Хисын существовал словно в коконе, включив абсолютный автопилот: тело вовремя переходило из аудитории в аудиторию, рука вовремя записывала тезисы, пока сознание дрейфовало где-то на периферии. Ровно в три часа дня он уже перешагнул порог кофейни. Короткий кивок сменщикам, привычная жесткая ткань форменного фартука, козырек кепки, затенивший глаза. Рабочее место за стойкой встретило его привычными запахами жженого сахара и молочной пены. Сегодня на смене с ним были Вонхи и Юна. Последняя сразу забрала на себя кассу и щебечущих клиентов, а Вонхи сосредоточенно, хмуря лоб, возилась со сложной панелью новой кофемашины, которую управляющий привез только на днях. Первые пару часов пролетели в глухом рабочем шуме. Обычный предвечерний поток: сонные студенты с соседнего потока, заскочившие за дозой кофеина офисные клерки в накрахмаленных воротничках, пара пожилых наряженных дам. Хисын довел свои действия до абсолютного автоматизма — принять чек, взбить молоко, протереть паровую трубку питчера, смахнуть салфеткой невидимую пыль со столешницы. Всё шло строго по плану. Около половины пятого — время, когда на пороге обычно вырастал Джеюн, — Хисын поймал себя на том, что его взгляд сам собой метнулся к стеклянной двери. Колокольчик над притолокой заливисто звякнул, но вместо знакомого силуэта в объемном темно-синем бомбере в зал ввалилась стайка шумящих девушек, увлеченно перебивающих друг друга. Хисын едва заметно дернул уголком рта и уткнулся в работу. Взял заказ, передал Юне на сборку, принялся с излишним усердием драить и без того чистую глянцевую поверхность стойки. Глаза мазнули по настенным часам: пять тридцать три. Обычно Джеюн открывал эту дверь ровно в семнадцать тридцать. Минута в минуту, с погрешностью максимум в пять минут, если на перекрестке долго горел красный. «Может, задерживается», — мелькнуло в голове. Хисын тут же внутренне одернул себя, ломая брови к переносице. С какой стати он вообще ведет этот хронометраж? Какая ему печаль, придет этот парень или нет? Обычный гость, один из сотен за неделю. Однако внутренний голос на этот раз прозвучал фальшиво и никого не убедил. Минуты потянулись гуще. Хисын продолжал крутиться за стойкой, но взгляд против воли, словно привязанный на ниточку, каждые пару минут возвращался к стеклу витрины Колокольчик подавал голос еще раза три, запуская внутрь посторонних людей, никак не связанных с его глупым ожиданием. В пять сорок пять дверь глухо стукнула о косяк, и колокольчик буквально зашелся в захлебывающемся звоне. Это был он. Всё та же темно-синяя куртка, но весь его вид выдавал крайнюю спешку. Волосы спутались от ветра, на бледных щеках горел лихорадочный румянец, а грудь высоко вздымалась — парень явно бежал последние несколько кварталов. Джеюн подлетел к стойке, шумно переводя дыхание, и виновато посмотрел на Хисына, как напроказивший щенок. — Задерживаешься, — произнес Хисын. Голос прозвучал ровно, почти равнодушно, но где-то в самой глубине интонации колыхнулось глухое, едва осознаваемое облегчение. Джеюн растерянно моргнул, его ресницы дрогнули. — Ты… ты запомнил, во сколько я обычно прихожу? Хисын вместо ответа потянулся к полке и снял чистый картонный стаканчик среднего объема. В плечах появилась легкая свобода. — Ты предсказуем, — обронил он, и губ коснулась мимолетная, едва заметная полуулыбка. В ней не было открытого тепла — скорее привычная ирония, тонкая защитная насмешка. Но это была настоящая улыбка. Джеюн застыл, словно наткнулся на невидимую стену. Его глаза округлились, губы чуть приоткрылись, а взгляд намертво прикипел к лицу бариста. Он смотрел так, будто перед ним посреди убогого кафе только что разбили бесценную фарфоровую вазу. — У тебя… у тебя красивая улыбка, — выдохнул он совсем тихо, почти интимным шёпотом. Слова сорвались с языка раньше, чем включился контроль. Секундой позже до Джеюна дошел смысл сказанного. Его лицо в одно мгновение залило густой, яростной краской от воротника до корней волос. Он зажмурился, с силой прижал ладонь к лицу и издал глухой, полный отчаяния стон. — Боже… извини, — выдавил он сквозь плотно сжатые пальцы. — Я не хотел… это просто вырвалось… Хисын замер, так и не опустив стаканчик. Пальцы сильнее сжали картон. В груди, прямо под ребрами, что-то болезненно, но сладко потянуло — так бывает, когда в наглухо заколоченной, промерзшей комнате кто-то чиркает спичкой и зажигает крошечный огарок свечи. Он резко развернулся спиной к залу, чувствуя, как к ушам подступает непривычный, обжигающий жар. Это пугало. Ему никогда не говорили ничего подобного. Во всяком случае, без издевки, без скрытого умысла — так просто и обезоруживающе искренне. — Средний латте без сахара, с собой, — отчеканил Хисын, сосредоточенно глядя на маркировку стакана, лишь бы не пересекаться взглядом с пунцовым Джеюном. — Да, — эхо голоса Джеюна было совсем слабым, придавленным стыдом. — Спасибо. Хисын быстрым росчерком маркера черкнул имя на картоне и передал заготовку Юне, стоявшей у питчера. Джеюн расплатился, судорожно выуживая карту, явно мечтая провалиться сквозь землю прямо сейчас. Он тут же отступил к зоне выдачи, уткнув носы кроссовок в пол. Его уши продолжали полыхать неоновым огнем. Когда Юна выкрикнула его имя, Джеюн схватил стакан, скомканно, куда-то в сторону бросил «Спасибо» и буквально вылетел к выходу. Но у самого порога, когда рука уже легла на ручку двери, он притормозил и обернулся. Их взгляды скрестились через пустой зал. Джеюн слабо улыбнулся — застенчивой, изломанной смущением улыбкой — и коротко, рвано взмахнул ладонью. Хисын ответил ему едва заметным, безличным кивком подбородка. Дверь захлопнулась, колокольчик выдал прощальную трель. Бариста остался стоять на месте, гипнотизируя взглядом пустое стекло. Внутри ворочалось что-то совершенно новое, не поддающееся классификации. Не хорошее и не плохое. Непривычное. — Друг? — из-за плеча внезапно вынырнула Юна. Её лицо лучилось неприкрытым, въедливым любопытством. Хисын ощутимо вздрогнул, словно его поймали на краже кассы. На лицо тут же вернулась маска ледяного равнодушия. — Нет, — отрезал он, не глядя на нее. — Просто знакомый. Мы живём в одном общежитии, часто видимся. Юна понимающе хмыкнула, в её прищуре сквозила откровенная насмешка. — Ясно. Просто он на тебя смотрит не как на «просто знакомого», — она хмыкнула, убирая выбившуюся прядь под козырек. — И ты на него тоже. — Не неси чушь, — буркнул Хисын и демонстративно отвернулся к шумящему бойлеру кофемашины. Девушка лишь тихо рассмеялась, не став дожимать тему, и вернулась к недомытым питчерам. Работа покатилась дальше, но мысли намертво заклинило на признании Джеюна. Ему никто никогда не говорил таких слов. Собственное лицо, улыбка — Хисын никогда не оценивал их по шкале эстетики. Для него это была просто физиологическая данность, функциональный фасад, маска, за которой удобно прятать внутреннее пепелище. Удобный инструмент, чтобы мир не задавал лишних вопросов. А этот идиот разглядел там какую-то красоту. Хисын жестко мотнул половиной головы, сбрасывая наваждение. Нельзя позволять себе копаться в этом, нельзя привязываться к Джеюну. Любая привязанность — это тонкая трещина в броне, прямая дорога к уязвимости, а уязвимость всегда, без исключений, заканчивается острой, ломающей кости болью. Этот урок он выучил наизусть, с мясом и кровью. Стоило хоть раз ослабить хватку, хоть на йоту довериться человеку — и тебя обязательно использовали как боксерскую грушу или просто переступали, идя дальше. Дистанция — единственный способ выжить, одиночество гарантирует сохранность. Следующий рабочий день стартовал по той же схеме. Первые часы пролетели незаметно: чеки, холдеры, мытье поддонов. Хисын двигался как заведенный кухонный комбайн, но фокус его внимания — та его часть, что отвечала за слух и зрение, — караулил входную дверь. Половина пятого, четыре сорок, пять — проем оставался пустым. Хисын ловил себя на том, что его взгляд маятником ходит от циферблата к дверному стеклу. Это начинало откровенно бесить. С каких пор он превратился в Хатико? Почему его вообще колышет график посещений постороннего человека? Придет, не придет — его личное дело. Но избавиться от глупого зуда под кожей не получалось. Шесть вечера, половина седьмого, семь. Джеюн так и не появился. «Наверное, занят», — Хисын с силой протер сухую столешницу, совершая круговые движения. — «Или просто решил не приходить. Какая разница?». Однако в груди осел мерзкий, липкий осадок глухой, тягучей пустоты, какая бывает в заброшенных домах. Ощущение, что из привычной мозаики дня вытащили важный пазл. Он зло тряхнул головой, выметая мусор из мыслей, и с головой ушел в заказы. Принял чек у тихой пожилой пары, сварил два классических капучино, аккуратно вывел молоком сердечки на пенке, подал. Снова протер нержавейку стойки. Разобрал и вычистил рабочую группу машины. Стрелки часов словно увязли в сиропе. К восьми часам поток окончательно иссяк. Студенты разбрелись по комнатам и барам, улицы опустели. В полутемном зале остались всего двое: парень-старшеклассник, яростно строчивший что-то в ноутбуке в самом дальнем углу, и бледная девушка с потрепанным томиком романа у самого окна. Хисын стоял, спиной к залу, откручивая форсунки кофемашины для финальной ночной промывки, когда колокольчик над дверью звякнул — тяжело, неровно. В зал вошел мужчина. На вид ему было под сорок пять. Мятая куртка неизвестного цвета, густая недельная щетина и тяжелый, удушливый шлейф перегара, который мгновенно перебил аромат арабики. Посетитель двигался рвано, слегка заваливаясь на левый бок, глаза были мутными, затянутыми алкогольной поволокой. Он тяжело навалился животом на стойку, зафиксировал себя ладонями и уставился на Вонхи, дежурившую у кассового аппарата. — Здравствуйте. Что будете заказывать? — девочка выдала дежурную фразу, растянув губы в профессиональной, приветливой улыбке, которой встречала каждого посетителя. Мужчина уставился на нее, сильно прищурив один глаз, будто пытался поймать фокус. — Дай мне… экспрессо. Двойной. — Хорошо. С вас три тысячи вон. Посетитель полез в глубокий карман куртки, выудил оттуда горсть мятых, грязных купюр, кое-как пересчитал их по столу и недовольно выпятил нижнюю губу. — У меня только две. Не хватает. Вонхи натянуто улыбнулась, в ее голосе появилось легкое замешательство. — Извините, но без оплаты я не могу… — Да ладно тебе, — пьяно ухмыльнулся мужчина, подаваясь всем телом вперед и вторгаясь в ее личное пространство. — Мы же можем договориться, правда? Ты симпатичная девчонка. Может, сделаешь скидку? Или я могу чем-то… отблагодарить. Интонация стала липкой, грязной, с недвусмысленным сальным намеком. Вонхи резко отпрянула назад, ее вежливая улыбка мгновенно испарилась, уступив место чистокровному испугу. — Я… извините, но я не могу… — Да брось, не ломайся, — мужчина резко выкинул руку вперед, пытаясь перехватить ее тонкие пальцы, лежавшие на кассовой панели. Хисын, до этого момента стоявший неподвижно у парового крана, резко развернулся. Картинка сложилась мгновенно: вжавшаяся в стену испуганная девчонка и лезущее через стойку пьяное животное. В голове словно сработал старый, давно заржавевший тумблер. В три широких шага он отсек Вонхи от прилавка, встав живым щитом между ней и посетителем. Девочка тут же мертвой хваткой вцепилась в плотную ткань его фартука со спины, прячась, как напуганный ребенок за спину старшего брата. — У нас нет для вас скидок, — отчеканил Хисын. Голос упал до ровной, леденящей слух хрипоты. — Либо платите полную стоимость, либо уходите. Мужчина резко выпрямился, его брови сошлись у переносицы, а лицо налилось багровым гневом. — А ты кто такой? Её парень? — Её коллега. И я прошу вас покинуть заведение. — Да пошёл ты, — пьяно мотнул головой мужчина, сделав неопределенный взмах рукой. — Я клиент, у меня есть право… — У вас нет права приставать к персоналу, — Хисын жестко перерубил его тираду на полуслове, его голос стал тише, но в нем явственно зазвенел металл. — Уходите. Сейчас. Мужчина злобно сузил глаза, его грязные пальцы сжались в тяжелые, узловатые кулаки. — Ты чё, мелкий, борзеешь? Думаешь, я тебя боюсь? — Я не прошу вас бояться меня. Я прошу вас уйти. Мужчина выплюнул короткое сальное ругательство, его безумный взгляд заметался по прилавку и зацепился за тяжелый стеклянный стакан, туго набитый пластиковыми трубочками для напитков. Он сгреб его пятерней, резко замахнулся и со всей силы швырнул прямо в лицо Хисыну. Бариста успел среагировать на долю секунды раньше: рванул корпус вбок, уводя за собой и закрывая телом сжавшуюся Вонхи. Тяжелое стекло провизжало в паре сантиметров от его виска, с грохотом встретило кафельную стену позади и с оглушительным звоном разлетелось на тысячи мелких кусков. Осколки градом посыпались на пол, заполнив помещение резким эхом катастрофы. В кафе повисла звенящая, вакуумная тишина. Двое посетителей за столами замерли, боясь пошевелиться. Только парень-старшеклассник медленно, без лишнего шума начал подниматься со своего стула в углу. Хисын стоял неподвижно, не сводя глаз с нападавшего. Внутри него, пробивая все внутренние плотины, поднималась ярость. Не паника, не страх перед дракой — чистая, кристальная, ледяная ярость, которую он слишком долго держал на цепи. Он сделал короткий шаг, легко обогнул разграничительную стойку и вышел в зал, сокращая дистанцию. Мужчина стоял, тяжело и хрипло дыша, его лицо стало совсем пунцовым от прилива крови и алкогольного угара. — Ты сейчас уйдёшь сам, — произнес Хисын почти шепотом, глядя пьянице прямо в зрачки. — Или я помогу тебе уйти. Мужчина издал утробный рык и замахнулся тяжелым кулаком. Хисын прочитал этот замах еще на старте — траектория была смазанной, медленной, тяжелой от выпитого. Он легко, качнув корпусом, ушел с линии атаки, сделал быстрый шаг в сторону и на автомате вложил весь вес тела в резкий, короткий удар правой в чужой нос. Звук получился сухим и хрустким. Мужчина глухо охнул, зашатался, его ноги подкосились. Он схватился обеими руками за лицо, сквозь пальцы тут же толчками хлынула темная кровь. Он шумно застонал, пытаясь удержать равновесие на ватных ногах. — Ты… ты сука… — прохрипел он из-под ладоней, но былая спесь из голоса улетучилась, осталась лишь жалкая, дрожащая растерянность. Старшеклассник к этому моменту уже вырос рядом с Хисыном. — Помочь вывести? Хисын коротко рубанул подбородком. Вдвоем они жестко перехватили пьяного под мышки и поволокли к выходу. Тот вяло брыкался, пачкая пол кровью и бормоча невнятные угрозы, но запал иссяк. Они одним рывком вытолкнули его на холодный тротуар и защелкнули замок двери. Парень-посетитель уважительно выдохнул, глядя на бариста: — Круто вы его, заслужил. Хисын ничего не ответил, лишь молча кивнул в знак благодарности и вернулся за стойку. Вонхи так и замерла у кассы, прижав кулачки к груди. Ее глаза были огромными, полными слез и запоздалого ужаса. Хисын подошел ближе, остановившись в паре шагов, чтобы не пугать ее еще больше. — Ты в порядке? Вонхи судорожно кивнула, но ее нижняя губа мелко дрожала. А затем она вдруг сделала шаг вперед, уткнулась лицом в его плечо и крепко обхватила руками за пояс. Ее всю колотило крупной дрожью. Хисын одеревенел. Любые тактильные контакты, тем более такие близкие, всегда были для него зоной отчуждения. Но сейчас он пересилил себя: остался стоять неподвижно, давая ей точку опоры. Медленно, с трудом слушаясь, его левая рука поднялась и пару раз неуклюже похлопала девочку по спине. — Всё хорошо. Он ушёл, он больше не вернётся. Вонхи шумно всхлипнула, согласно ткнувшись носом в его форменную толстовку. Спустя полминуты она нашла в себе силы отстраниться и быстро вытерла мокрые дорожки на щеках тыльной стороной ладони. — Спасибо, — прошептала Вонхи тихо. — Правда. Я не знаю, что бы я делала, если бы ты не… — Всё нормально, — сухо перебил её Хисын, отводя глаза. — Забудь. Ему физически претила мысль обсуждать это. Хотелось стереть инцидент из памяти, просто дождаться конца смены, закрыть кассу и убраться отсюда к чертовой матери. Оставшийся час до закрытия пролетел как в густом полусне. Хисын выполнял механическую работу: собирал веником крупные осколки стекла, замывал пол, протирал поверхности. Но сознание упрямо швыряло его назад, в те грязные закоулки его детства, где физическое насилие было единственной валютой и повседневной нормой. Туда, где действовало одно простое правило: бей первым и жестко, иначе забьют тебя. Девять вечера. Вонхи скрутила отчет по кассе, Хисын повесил сушиться последнюю чашку. Они вышли на улицу вместе, девушка дважды провернула ключ в замочной скважине. — Спасибо ещё раз, — повторила она, заглядывая ему под козырек кепки. — Ты… ты хороший человек, Хисын. Хисын промолчал. Внутри него эти слова вызывали лишь горькую усмешку. Он не чувствовал себя хорошим, он чувствовал себя чудовищем, которое просто научилось носить чистую одежду и вежливо здороваться с людьми. — Пока, — коротко бросил он, развернулся на каблуках и зашагал прочь. Улица встретила его глухой пустотой и сырым, пронизывающим холодом. Редкие фонарные столбы выхватывали из темноты куски щербатого асфальта. Хисын шел не прибавляя шагу, чеканя каждый метр. В голове гудело, мысли ворочались тяжело, как гранитные валуны. Он заново прокручивал сцену: перегар мужчины, его грязные намеки, свист стекла над ухом и точный, выверенный траекторией удар. Рука в районе костяшек отозвалась тупой, ноющей болью — видимо, вложился сильнее, чем показалось в угаре драки. Жалел ли он? Ни капли. Скотина получила ровно то, что напросилась. Он полез к девчонке, бросил стакан. Хисын просто ликвидировал угрозу. Это было логично. Это было… правильно. Но когда впереди показался массивный силуэт здания общежития, он замер у самого крыльца. Взглянул на серую кирпичную кладку, на разрозненные желтые квадраты окон, на беззвездное, глухое небо над головой, и внезапно почувствовал, как дыхание перехватило, а в самом горле встал жесткий, царапающий комок. Он разучился плакать еще в детстве, но сейчас, когда адреналиновый шквал окончательно улегся, оставив после себя выжженное поле и дикую, свинцовую усталость, внутри словно лопнула какая-то важная пружина, пришло глухое, запоздалое осознание. Всё могло повернуться иначе: тот ублюдок мог оказаться трезвее, мог достать нож, мог попасть тем стаканом точно в висок, и Хисын снова мог оказаться на полу — беспомощным, захлебывающимся собственной кровью слабым пацаном, каким он был много лет назад. Глаза обожгло и влага предательски поползла по щекам. Он резко, со злостью смахнул слезы рукавом куртки, почти царапая кожу жесткой тканью, задрал подбородок к небу, пытаясь заставить глаза впитать влагу обратно, и дышал шумно, сквозь зубы, считая секунды. — Всё хорошо, — прошептал он сам себе в пустой воздух. — Всё уже закончилось. Ты в порядке. Но тело не подчинялось приказам. Слезы продолжали катиться — беззвучно, упрямо, ломая его хваленую выдержку. Он снова выругался сквозь сжатые челюсти, пытаясь вернуть контроль над собственным лицом. — Хисын? Голос за спиной раздался внезапно. Хисын резко, как от удара тока, развернулся. Перед ним стоял Джеюн. Тот застыл в паре шагов от ступеней, сжимая в обеих руках ручки пухлой, наполовину забитой дорожной сумки. Волосы у него растрепались от ходьбы, на лице читалась сильная утомленность, но взгляд был прикован к Хисыну — в нем плескалось неприкрытое, острое беспокойство. Джеюн сделал осторожный шаг вперед, его глаза быстро просканировали лицо бариста, безошибочно заметив влажные, блестящие дорожки под глазами в тусклом свете уличного фонаря. — Всё… всё хорошо? — спросил он тихо, осторожно, словно боялся спугнуть. Хисын судорожным движением отвернулся в профиль, в последний раз протерев глаза ладонью. Сделал надрывный вдох, силой выталкивая воздух из легких. Когда он повернулся обратно, на его лице уже висела чужая, кривая, наспех скроенная полуулыбка. — Да, всё нормально, просто… долгий день. Джеюн не поверил ни единому слову — это было видно по тому, как дрогнули его брови, — но лезть в душу с расспросами не стал. Его взгляд смягчился, наполнившись глубоким, не требующим лишних слов пониманием. — Понятно, — сказал он тихо. Хисын перевел взгляд ниже, цепляясь за дорожную сумку. Джеюн держал ее мертвой хваткой обеими руками, но по его позе было очевидно, какой ценой дается каждый метр. Правое плечо парня было неестественно вздернуто вверх, вокруг губ залегли жесткие складки напряжения — старая травма явно устроила ему ад во время дороги. — Помочь? — спросил Хисын, кивнув на сумку в его руках. Джеюн удивленно моргнул, явно не ожидая такого шага. — Что? Нет, не надо, я сам… — Давай, — коротко бросил Хисын, шагнув вперед и просто перехватив плотные тканевые ручки из его пальцев. Джеюн не стал устраивать сцену и разжал пальцы. Хисын подхватил груз одной рукой — ноша не была запредельно тяжелой, но для человека с поврежденной спиной перенос в две руки явно превращался в пытку. — Спасибо, — Джеюн тут же прижал ладонь к правому плечу, едва заметно поморщившись от боли. — Спина убивает сегодня. Они толкнули тяжелую входную дверь, прошли мимо сонной вахтерши, которая даже не подняла головы от кроссворда, и начали подъем по бетонной лестнице. Шли в полном молчании, под аккомпанемент мерного шарканья подошв, гулко разносившегося по пустым пролетам подъезда. Хисын спокойно нес сумку, Джеюн держался на шаг позади, периодически бросая на бариста короткие, изучающие взгляды, но не решаясь нарушить тишину. Лишь изредка он тихо шипел, разминая затекшее плечо. Они преодолели третий пролет и вышли в длинный, тускло освещенный коридор крыла. — Ты сегодня не заходил, — неожиданно для самого себя произнес Хисын, продолжая смотреть строго перед собой. Интонация вышла ровной, без тени упрека, в которой, если прислушаться, угадывалось слабое, тщательно скрываемое любопытство. Джеюн резко повернул к нему голову, в глазах мелькнуло искреннее удивление. — А ты заметил? Хисын неопределенно пожал плечами, не сбавляя шага. — Ты обычно приходишь в половину пятого. Сегодня не пришёл. Джеюн на секунду притих, переваривая услышанное, а затем негромко, как-то очень тепло рассмеялся. — Я был дома. Мама попросила помочь с вещами, вот я и ездил к ней. Только вечером вернулся. — Понятно. Они остановились у деревянной двери с фанерной табличкой «317». Хисын аккуратно опустил дорожную сумку на линолеум. Джеюн завозился с карманами, выудил связку ключей, но вставлять ключ в замок не спешил. Он повернулся лицом к Хисыну, и на его губах снова расцвела та самая, знакомая до мелочей застенчивая улыбка. — Спасибо, что помог, — сказал он. — Правда. — Не за что. Джеюн замер на месте, переминаясь с ноги на ногу. Было видно, что в его голове крутится какая-то мысль, которую он отчаянно боится озвучить. Наконец, набрав в легкие воздуха, он выпалил, стремительно заливаясь краской: — Завтра обязательно найду время для милого бариста. Хисын внутренне споткнулся. Фраза прозвучала настолько легко и на автомате, что Джеюн, похоже, выдал ее раньше, чем успел отфильтровать. Но осознание накрыло его лавиной уже секундой позже. Его глаза стали круглыми, как чайные блюдца, а щеки в один миг вспыхнули пунцовым пожаром. — Я… я не то хотел сказать! — он отчаянно замахал руками перед собой, словно пытался разогнать внезапно сгустившийся туман. — То есть, ты милый, конечно, но я не в том смысле… ну, в смысле, ты хороший человек, и… Слова окончательно спутались. Парень замолчал, с силой спрятав лицо в ладонях, и из его горла вырвался протяжный, полный муки и стыда стон. — Боже, я идиот. Хисын молча наблюдал за этой пантомимой, и в груди вопреки всей его хваленой логике разливалась густая, осязаемая теплота. Защитные барьеры дали сбой и он просто не смог это удержать внутри короткий, тихий смешок. Джеюн дернулся от этого звука, медленно развел пальцы и уставился на него. На его лице смешались крайняя степень смущения и глухая паника — зрелище было настолько искренним и забавным, что Хисын не выдержал и рассмеялся в голос. — Иди спать, идиот, — произнес он, чувствуя, как губы все еще держит мягкая полуулыбка. Джеюн, пунцовый до ушей, судорожно кивнул, быстро крутанул ключ в замке и буквально растаял за дверью своей комнаты, поспешно щелкнув замком изнутри. Хисын постоял в пустом коридоре еще секунд пять, глядя на крашеную древесину двери 317-й, а затем медленно, не узнавая собственного шага, направился к своей комнате. Внутренний компас определенно сбился. Та свинцовая, удушливая тяжесть, что камнем давила на плечи весь вечер после драки, куда-то испарилась. Глаза больше не жгло, дыхание шло ровно и свободно. Осталась лишь приятная, ватная усталость и это глупое, согревающее тепло прямо под сердцем. «Милого бариста». Хисын негромко фыркнул под нос, качая головой. Идиот. Абсолютный, невозможный идиот. Хисын мягко толкнул дверь своей комнаты и переступил порог. В помещении царил полумрак — верхний свет был выключен, и лишь настольная лампа со стороны Чонсона заливала небольшое пространство стола и край матраса мягким, золотистым сиянием. Сам Чонсон полулежал на своей кровати, устроив за спиной гору из подушек, и держал перед носом раскрытую книгу. Его веки заметно тяжелели, глаза то и дело закрывались, но он упрямо цеплялся за строчки, периодически шумно и сладко зевая. На звук шагов сосед встрепенулся, захлопал ресницами, пытаясь сфокусировать сонный взгляд на вошедшем. — Где тебя носило? — поинтересовался он. Голос после сна был сиплым, надтреснутым, но в нем отчетливо проскальзывало ленивое любопытство. Хисын прикрыл дверь на защелку, сбросил тяжелый рюкзак на пол у своей кровати и привычным движением перекинул толстовку через спинку стула. — Помогал Джеюну донести сумку, — лаконично отчитался он, направляясь к раковине в углу их комнаты. Чонсон коротко угукнул, возвращаясь взглядом к тексту, но уже через секунду его голова снова резко дернулась в сторону Хисына. — А его где носило? Хисын крутанул вентиль, пуская ледяную воду. Струя ударила по ладоням обжигающим холодом, приятно остужая ноющие костяшки. Он выдавил каплю жидкого мыла и принялся медленно, с особым усердием тереть ладони, смывая невидимую грязь прошедшего дня. — Сказал, что дома был. Помогал матери с вещами. В комнате на пару мгновений воцарилась тишина, нарушаемая лишь шорохом переворачиваемой страницы. Но затем Чонсон заговорил снова, и его сонная расслабленность мгновенно исчезла — голос стал собранным, глухим и непривычно тревожным: — С ним всё нормально? Хисын застыл. Мыльная пена замерла на его пальцах под бегущей струей воды. Он медленно повернул голову, глядя на соседа через плечо. Чонсон все еще сжимал пальцами переплет книги, но смотрел не на печатные знаки, а куда-то сквозь стену, его лицо заметно посуровело. — Что? — переспросил Хисын, решив, что ослышался. Чонсон поднял голову, фиксируя прямой взгляд на его лице. — С ним всё нормально? Он ничего не говорил? Хисын нахмурился, чувствуя, как внутри зарождается смутное недоумение. Вопрос прозвучал слишком прицельно, будто Чонсон наперед знал то, чего Хисын даже не предполагал. — Нормально, — он качнул плечом, пытаясь перевести тему в плоскость привычного сухого юмора. — По крайней мере, до комнаты он дошёл на своих двоих, со всеми конечностями, не рассыпался по дороге. Но Чонсон шутку не принял и даже не улыбнулся. Он продолжал сидеть неподвижно, сверля Хисына тяжелым, давящим взглядом, в глубине которого явственно читалась застарелая тревога. — Просто… — парень сделал паузу, словно взвешивал каждое слово на аптекарских весах, — у Джеюна проблемы с семьёй. Когда он домой ездит, обычно возвращается… не в лучшем состоянии. Хисын замер, так и не донеся руки до полотенца. Кожа мгновенно покрылась мурашками. Эта короткая фраза набатом отозвалась в его собственной голове, вскрывая старые шрамы. Он слишком хорошо, до мельчайших нюансов знал, какая бездна может скрываться за этими сухими словами. — С мамой? — спросил он негромко, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Память тут же подкинула недавний разговор, то, как Джеюн вдохновенно рассказывал о своей матери. С такой щемящей нежностью, с такой преданностью. Чонсон едва заметно мотнул головой, его губы превратились в бледную, жесткую линию. — С семьёй, — повторил он, явно уходя от конкретики и отводя глаза в сторону. — Не моя история рассказывать, просто… Если увидишь, что ему плохо, дай знать, окей? Он иногда закрывается, не говорит, когда ему тяжело. Хисын заставил себя сделать медленный кивок, ощущая, как внутренности стягивает тугим комом. Внутри все кричало от желания встряхнуть соседа за плечи, выпытать подробности, узнать каждую деталь этой скрытой стороны жизни Джеюна, но он вовремя наступил себе на горло. Это была та самая невидимая черта чужой приватности, которую он сам ненавидел, когда кто-то пытался пересечь ее без разрешения. — Хорошо, — выдохнул он, наконец сорвав полотенце с крючка. Чонсон шумно выпустил воздух сквозь зубы, потянулся всем телом, отчего его позвоночник отозвался сухим хрустом. — Ладно, я спать. Завтра рано вставать, — он глубже зарылся под одеяло и дотянулся до тумблера лампы. — Спокойной ночи, хён. — Тебе тоже. Щелчок — и комнату мгновенно поглотила темнота. Лишь сквозь тонкие щели пластиковых жалюзи пробивался блеклый синюшный свет уличного освещения, чертя на полу неровные полосы. Хисын на ощупь скинул джинсы, переоделся в застиранные домашние штаны со свободной футболкой и забрался под свое одеяло. Он лежал на спине, уставившись в глухую черноту потолка, чутко прислушиваясь к тому, как дыхание Чонсона на соседней кровати постепенно выравнивается, становясь глубоким и размеренным. Обычно этот мерный звук спящего соседа действовал на Хисына как транквилизатор, возвращая ощущение базовой безопасности и контроля, но сегодня система дала сбой. Мысли роились в голове, как потревоженные осы. «Проблемы с семьёй». Что, черт возьми, за этим скрывалось? Что происходило за закрытыми дверями его родного дома, когда Джеюн уезжал туда? Почему каждый такой визит превращал его в тень самого себя, заставляя возвращаться «не в лучшем состоянии»? Хисын мысленно вернул картинку их сегодняшней встречи на крыльце. Уставший, вымотанный дорогой парень с тяжелой сумкой, судорожно растирающий ноющее плечо. Но ведь в его глазах не было привычной скорби или затравленности. Обычная физическая усталость. Или… или Джеюн просто научился виртуозно носить свою собственную маску? «Он иногда закрывается, не говорит, когда ему тяжело». О да, эту науку Хисын знал получше многих профессоров в их университете. Он сам был дипломированным мастером по возведению железобетонных стен вокруг собственных травм, виртуозно пряча внутреннюю гниль за фасадом непроницаемого безразличия. Но Джеюн… Джеюн всегда казался ему полной противоположностью — абсолютно открытый, прозрачный, как чистая вода, парень. Каждая его эмоция, каждая вспышка смущения или радости мгновенно отпечатывалась на лице, звенела в интонациях голоса. Как человек с такой душой умудрялся носить в себе тяжелые тайны? Там явно крылось что-то страшное; что-то, о чем Джеюн предпочитал молчать, стиснув зубы; что-то, что Чонсон знал досконально, но хранил чужую тайну, свято соблюдая кодекс чести. Хисын до боли сжал пальцы в кулаки под плотной тканью одеяла. Ему до дрожи, до тошноты не нравилось то, что с ним сейчас происходило. Это глухое, ворочающееся внутри беспокойство за постороннего, по сути, человека. Дикое, не поддающееся контролю желание пойти и выяснить, все ли у того в порядке, защитить, оградить от мира. Эти чувства делали его уязвимым. Они заставляли его оживать, вытаскивая наружу из привычного, безопасного анабиоза. Но остановить этот процесс он был уже не в силах.
