Игра для пар на сближение

Со стороны других это выглядело как лёгкий флирт.

Со стороны Джисона — как миссия.

Со стороны Минхо — как разгадка.

Ни один из них не был прав до конца.

      Атмосфера на углу дивана сгустилась, стала почти осязаемой. Музыка и новогодняя вечеринка отступили на второй план, превратившись в приглушённый фон для их приватной вселенной. Но сейчас Минхо зацепился не за вопрос, а за кое-что другое. Его аналитический ум, всегда работающий на опережение, ухватил деталь, обработал её и выдал обжигающий вывод.       Ли Минхо.       Джисон назвал его по имени. Полностью. Четко и уверенно. Но он же не представлялся. И в тот первый раз, когда Минхо появился в их компании на настольных играх, Джисона не было — он отлучился в туалет. Значит, узнал его имя от кого-то. Выяснил. Специально. Мысль ударила с новой силой, подтверждая гипотезу о преднамеренном сближении. Это было целенаправленное внимание. Он потрудился узнать это. Значит, Минхо его заинтересовал ещё до этого разговора. Значит, всё это — и разговор, и игра, и этот обжигающий флирт — было продумано, инициировано из-за него.       Заблуждение было абсолютным, прекрасным и таким убедительным. Минхо даже представить себе не мог, что имя ему назвала тихая Ликс-и в момент своей робкой просьбы, и что весь этот ослепительный интерес был лишь блестящим выполнением поручения.       — Начали с размаху они, — фыркнул Джисон, разглядывая карту. Его щёки порозовели от алкоголя, взгляд стал более влажным, расплывчатым, но не потерял своей остроты и игривости. Он прочитал вопрос, и в его голосе появился низкий, бархатистый оттенок: — Нежность, грубость или боль: что больше нравится и возбуждает?       Минхо не просто услышал вопрос. Он мгновенно проанализировал, как Джисон его произнёс: без смущения, с лёгким вызовом. Он проверяет границы. И своё восприятие, и мою реакцию.       — Грубость, — ответил Минхо без тени колебаний. Его собственный голос прозвучал чуть ниже, твёрже. Он смотрел на Джисона, изучая его реакцию, пытаясь заглянуть за фасад лёгкой пьяной игривости. Что ты об этом подумаешь? Испугаешься? Или заинтересуешься?       — Тоже, — парировал Джисон, и его губы растянулись в понимающей, почти хищной ухмылке. Внутри же его мысли метались. Грубость… Сильное заявление. Ликс-и нежная, она может испугаться такого напора. Но с другой стороны… он явно доминант, лидер. Может, ей как раз нужен кто-то решительный, кто будет вести? Пока непонятно.       Слово «тоже» ударило в мозг Минхо, мгновенно породив настолько яркую и детальную картинку, что кровь прилила к вискам. Он почти физически ощутил, как это могло бы быть не просто грубость, а их грубость — взаимная, агрессивная, лишённая нежности, где захлёбывающееся дыхание смешивалось бы со стуком головы о стену, а в воздухе висела бы только влажная тяжесть пота и сдавленных стонов. Это видение было настолько живым и властным, что он почувствовал внезапное, почти болезненное нетерпение. Ему надоели слова. Надоели эти карточки, которые лишь намекали на то, что он уже видел с кристальной ясностью. Ему захотелось более явных действий.       — Так дальше… — бармен уже тянулся к следующей карте, но Минхо остановил его.       Его рука легла на запястье Джисона — движение быстрое, твёрдое, не оставляющее сомнений в намерениях. Взгляд Минхо был уже не изучающим, а требовательным, прямым. В нём не осталось места для игры. Было только это пьянящее, обжигающее «тоже», витавшее между ними, и нетерпеливое желание превратить его во что-то большее, чем слова.       — Давай отвечать на вопросы вдвоём, — предложил Минхо. Его тон был ровным, но в нём звучал вызов, приглашение к более честной, парной игре. — Так интереснее, да и игра же для пар. Нужно отвечать на вопросы вдвоем, — бросил он мысленный вызов, внимательно следя за малейшим изменением в выражении лица Джисона.       А Хан на мгновение замер, его затуманенный взгляд прояснился от искреннего удивления. Он, привыкший вести игру, не ожидал такого прямого захвата инициативы. Но это ему, видимо, понравилось — уголки его губ дрогнули в одобрительной улыбке.       — Ну, если хочешь… — он лишь пожал плечами с преувеличенной небрежностью, всё ещё не осознавая, что для Минхо это не просто «интереснее». Это стратегия. Он зачитал следующий вопрос: — Любишь брать инициативу в руки? Или предпочитаешь отдавать её партнёру?       — Первое, — отрезал Минхо, не отводя взгляда. Его глаза, тёмные и сосредоточенные, пристально изучали лицо Джисона, ловя малейшую тень реакции. Я актив. А ты? Какая твоя позиция? Это был ключевой вопрос. Ему нужно было знать. Чтобы не оплошать в их возможный первый раз. Чтобы всё сделать правильно и без лишних разговоров.       Джисон медленно кивнул, и в его взгляде промелькнуло что-то вроде уважительного признания. Он выпил ещё один глоток, и Минхо заметил, как его рука дрогнула сильнее. Нервное возбуждение? Или просто усталость от алкоголя и напряжения?       — Ну, это логично. Даже очень, — протянул Джисон, и его голос стал немного хриплее. — Я… тоже обычно сам всё начинаю. Беру то, что хочу, — парень сделал паузу, и его взгляд на секунду стал задумчивым, уносясь куда-то в сторону, будто он видел не гирлянды на стене, а что-то внутри себя. — Но знаешь… иногда было бы интересно узнать, каково это — наоборот. Просто… отдать контроль.       Эта фраза, брошенная почти шёпотом, прозвучала как самое откровенное признание за весь вечер. Для Минхо она была подобна вспышке света, освещающей потайную комнату. Он получил ответ. И этот ответ был восхитителен.       Джисон — актив. Но… он намекнул на желание попробовать быть пассивом. Эта двойственность, эта щель в его уверенной броне, была бесценной информацией. Внутри Минхо что-то ликовало — не просто радовалось, а торжествовало. Это была возможность, вызов, почти интимное поручение. Мысль о том, чтобы стать тем самым «другим», тем, кому Джисон отдаст контроль, зажгла в Минхо азартный, почти властный огонёк. Он не просто хотел его разгадать. Он уже строил планы. Проверить свою силу на том, кто казался таким сильным. И, возможно, завоевать эту редко отдаваемую привилегию — его доверие в самом буквальном смысл. Ли не просто хотел его разгадать. Он хотел проверить. И, возможно, завоевать.       — Пять вещей, которые тебя возбуждают? — прочёл Минхо следующую карту, уже чувствуя, как напряжение между ними натягивается, как струна. Он задал вопрос, но сам был готов к ответу как к шифру, который нужно немедленно расшифровать и вписать в свою внутреннюю, уже пылающую картину.       — Хм… — Джисон призадумался, потирая лоб. Алкоголь явно замедлял его мысли, делая откровенность более лёгкой, нефильтрованной. — Сразу пять… Ноги, уж точно. Обожаю красивые ножки, — он вдруг наклонился к Минхо, сократив расстояние до минимума. От него пахло джином, цитрусом и собственным легким парфюмом. Его губы почти коснулись уха Минхо, когда Хан прошептал: — Ты только никому не говори, об этом никто не знает… Мне нравятся… ступни. Массировать их. Или просто смотреть. В общем, они меня… возбуждают.       Минхо почувствовал, как по его спине пробежал разряд. Этот шёпот, эта доверительная близость были сильнее любого прямого признания. Его аналитический ум тут же зафиксировал: Сексуальный фетиш. Интимное доверие. Он делится тем, о чём, по его словам, никто не знает. Со мной. Но это была не просто холодная констатация. Тело Минхо отреагировало раньше разума. При слове «ноги» в его памяти вспыхнуло, как яркая вспышка: теплое, уверенное прикосновение ладони Джисона к его бедру, тот самый лёгкий шлепок, голос, сказавший «твои накачанные ноги, красавчик». Минхо сходил с ума. От близости, от запаха, от этой пьяной, щедрой откровенности, которая казалась ему исключительно их общей территорией.       — Ну… дальше, наверное, по стандарту. Попа, грудь… и всё такое, — Джисон откинулся назад, но недалеко, их колени теперь соприкасались. Его взгляд был мутным.       Слово «грудь» на секунду застряло в сознании Минхо. О чём он? О накаченной мужской груди? Или о женской? Вопрос повис в воздухе.       — Интересно, — проговорил Минхо, его собственный голос звучал приглушённо. — А у тебя есть… предпочтения в этих «стандартах»? — он продолжал изучать Джисона, жаждая новых деталей. Ему было интересно узнать про грудь, но Хан был непоколебим в своей мнимой открытости. Джисон фыркнул, но не как от шутки, а скорее с ленивым любопытством, и Минхо ловил каждое движение его губ, каждое изменение в выражении глаз, уже не просто анализируя, а полностью поглощённый этим человеком и тем влечением, которое он в нём разжигал.       — А почему я один тут как на исповеди? — он ткнул пальцем в грудь Минхо, как будто зная, что творится у того в голове, жест был лёгким, но его прикосновение обожгло через тонкую ткань водолазки. — Твоя очередь. Пять твоих вещей. Детально.       Минхо на секунду закрыл глаза, собираясь с мыслями. Он мог бы сказать что-то общее, но ему внезапно захотелось ответить с той же откровенностью, на которую, как ему казалось, пошёл Джисон. И его ответ вышел не отфильтрованным разумом, а вырвался из того тёплого, азартного комка в груди.       — Хорошо, — Минхо открыл глаза и посмотрел прямо на Джисона. — Первое… шейные позвонки. Когда они выпирают, когда человек наклоняет голову. Второе… нижняя губа, которая чуть полнее верхней. Третье… выражение глаз, когда в них есть смесь уверенности и усталости одновременно. Четвёртое… родинки в неожиданных местах. И пятое… — он сделал короткую паузу, взгляд скользнул от лица Джисона вниз, а затем снова встретился с его глазами, — когда у человека упругая, округлая попа, которая идеально облегается тканью брюк.       Он только что, пункт за пунктом, описал Джисона. Шейные позвонки, которые он видел, когда тот наклонялся к его уху. Нижнюю губу. Его взгляд минуту назад. Родинку на шее, выглядывавшую из-под расстёгнутого ворота. И его ягодицы, которые он не мог не заметить и мысленно оценить ранее. Минхо сказал это с такой прямой, аналитической откровенностью, приправленной лёгкой, флиртующей улыбкой, будто вручал ему разгадку к собственному шифру. Его собственный пульс бешено колотился в висках, но внешне он сохранял спокойствие, бросая вызов. Он только что выложил на стол свою карту — карту своего пристального внимания, своего явного интереса. Теперь всё зависело от того, как Джисон её примет.       Джисон слушал, медленно кивая. Его пьяный мозг обрабатывал информацию с задержкой, воспринимая слова скорее как абстрактный список предпочтений, чем как прямое, личное послание.       Шейные позвонки… пронеслось у него в голове. Ликс-и ходит с высоко поднятой головой, шея у нее стройная, позвонки могут выпирать, если наклонит… Да, подходит. Нижняя губа… У нее губы нормальные, но нижняя чуть пухлее? Надо будет приглядеться. Уверенность и усталость во взгляде… Хм, вряд ли. Она скорее робкая. Родинки… У нее есть веснушки, это подойдет? Вроде да. И… пятое… Мысль о «попе» заставила его внутренне поморщиться. Ликс-и была стройной, изящной, но не обладала такими формами. Это был промах.       — Ох, — выдохнул он наконец, и его голос сорвался на хрипоту от напряжения и алкоголя. Хан отпил большой глоток. — Подробно. Очень… Вижу, ты человек внимательный к деталям, — его улыбка была скорее профессиональной, барменской — одобрительной и слегка отстраненной. Он все еще видел перед собой не объект флирта, а «объект исследования» для Ликс-и. — Значит, ты ценитель… анатомии, — продолжил Джисон, делая вид, что обдумывает услышанное, хотя на самом деле мысленно вычеркивал несовпадающие пункты. — Это… специфично. Не каждый так может с ходу сформулировать.       Его слова были комплиментом, но в них не было того личного отклика, того всплеска взаимопонимания, на который надеялся Минхо. Джисон полностью пропустил самый главный намёк — что этот список был портретом, срисованным с него самого. Он услышал лишь перечень качеств, которые теперь беспорядочно примерял на образ тихой подруги.       Минхо почувствовал, как его открытый, игривый вызов разбивается в пух и прах. Внутри что-то болезненно сжалось. Он ожидал большего — удивлённой ухмылки, смущённого смешка, хотя бы понимающего взгляда. Вместо этого получил холодноватую оценку «ценителя анатомии». Он делал мысленную пометку, горькую и недоумевающую: «Возможно, он просто не понимает таких прямых намёков. Хотя сам сыплет ими в мою сторону будто конфетти».       Игра продолжалась, но они, казалось, играли в совершенно разные игры на одном поле, и Минхо начинал чувствовать себя дураком, положившим на кон куда больше, чем Хан.       — Ладно, дальше, — сказал Минхо, чувствуя, как по его собственному телу разливается жар, густой и тягучий, как мёд. Раздражение — холодная, острая игла — кольнуло где-то внутри.       Он не понял. Он слушал, кивал, но не уловил самого главного. Эта мысль жгла сильнее любого флирта. Но вместо того чтобы отступить, она лишь разожгла в Минхо новое, почти яростное любопытство. Что с ним не так? Что за игру он ведет? Ли взял следующую карту, и его пальцы чуть дрогнули.       — Как ты показываешь, что хочешь секса, когда вы уже вместе? — вопрос висел в воздухе, наливаясь новым смыслом. Минхо не стал ждать. Его голос прозвучал тише, но гуще, окрашенный этой смесью обжигающего интереса и лёгкой, неосознанной обиды. — Я обычно просто беру и всё, — ответил он, глядя не на карту, а прямо на Джисона, как бы бросая ему вызов. — Мне кажется, по моему взгляду можно всё понять.       Что я делаю? Зачем отвечаю так грубо? — пронеслось у него в голове. Он флиртует, но слеп к самым очевидным сигналам. Зачем тогда всё это? Чтобы просто развлечься? Поиграть со мной? Минхо сходил с ума от этой неопределённости, от этой магнетической притягательности Джисона, который был так близко и так далеко одновременно. Каждое его прикосновение, каждый намёк были как наркотик, от которого кружилась голова и терялась логика. И эта неспособность докопаться до сути, пробить его гладкую оболочку, бесила.       Джисон притих. Вся его игривая, пьяная энергия на мгновение сконцентрировалась. Он пристально смотрел на Минхо, его глаза блестели в полумраке, и в них читалось не просто любопытство, а что-то более острое, почти научный интерес. Как Ли это делает? Какой у него «взгляд»? Это тоже важная деталь для понимания его типажа…       — А покажи этот взгляд, — попросил Джисон, и в его просьбе не было шутки. Было любопытство исследователя.       Злость вспыхнула ярче. Это было слишком для Минхо. Его откровенность игнорировали, его намёки не замечали, а теперь с ним ещё и продолжают играть, требуют демонстрации, как циркового трюка. И именно эта злость, смешавшись с неутолённым желанием и азартом, и дала рождение тому взору.       Ли медленно перевёл взгляд на него. Он отбросил все вопросы, все сомнения. Позволил злости — этой чёрной, горячей волне — раствориться во власти. В желании не просто прикоснуться, а взять. Он позволил себе подумать об этом. О том, чтобы не просто провести рукой по его щеке, а прижать его к спинке дивана, чувствуя под пальцами напряжение его мышц. О том, чтобы не просто поцеловать, а заглушить его смех своим ртом, чтобы наконец-то в его глазах появилось что-то, кроме этой спокойной, изучающей любознательности. О том, чтобы реализовать тот самый контроль, который тот так небрежно предложил отдать.       Взгляд стал не просто тяжёлым. Он стал хищным. Тёмным, неумолимым, полным абсолютной, лишённой нежности решимости и того самого вопроса, который сводил Минхо с ума: Чего ты хочешь от меня на самом деле?       Джисон замер. Лёгкая дрожь пробежала по его телу — непроизвольная, физиологическая реакция на такой прямой, нефильтрованный взгляд. Он аж привстал с дивана, сделав резкий, короткий вдох, будто ему не хватало воздуха. Хан отвёл глаза, будто обожжённый, и быстро, почти судорожно, выпил оставшееся в стакане, пытаясь смыть внезапную сухость во рту и странное сжатие в груди. Это было сильнее, чем он ожидал. Гораздо сильнее. И это выбивало его из роли.       С ним случилось то, чего не должно было случиться во время «сбора данных». Маска беспристрастного агента, бармена, дала трещину. Под ней оказалась простая человеческая реакция — взволнованное, почти испуганное выражение лица от того, что кто-то посмотрел на него с такой недвусмысленной, голодной прямотой.       — Ух… — выдохнул он сдавленно, и его голос сломался. Джисон протёр ладонью лицо, как бы стирая остатки маски. — Аж мурашки по коже. Серьёзный взгляд у тебя, Ли Минхо. Очень… убедительный.       Он казался смущённым, выбитым из колеи — впервые за весь вечер его непробиваемая, игривая уверенность рассыпалась, и сквозь щели проглянуло что-то настоящее, уязвимое. Это мгновение замешательства, эта потеря контроля — не могла ускользнуть от Минхо. Напротив, он поймал её, как драгоценный трофей, и его собственная, едва уловимая улыбка тронула губы, холодная и торжествующая. Вот он. Настоящий. Не бармен, не шутник. Просто человек, который на секунду потерял дар речи от его взгляда. И Минхо это безумно понравилось. Почувствовать эту власть. Увидеть, как гладкая поверхность Джисона трескается, открывая трепетную начинку.       Игра только начиналась. И он уже видел в ней победный ход. Но победа над чем? Над его загадкой? Или над ним самим? Минхо ещё не знал. Но ему безумно хотелось это выяснить.       Джисон потянулся к бутылке, и лёгкая, почти незаметная дрожь в его пальцах, наконец, перешла в отчётливое движение, когда он наливал себе очередную порцию. Звук льющегося джина, шипение тоника — эти знакомые барные звуки, казалось, были его якорем. Он цеплялся за них, пытаясь вернуть ускользающую иллюзию контроля. Хан заметил на краю стола забытую пачку чипсов и потянул её к себе, устроившись ещё комфортнее, будто готовясь к долгой, важной беседе. Но это была попытка вернуться в безопасную роль исследователя.       Минхо следил за каждым его жестом — как он опрокидывал стакан, как его горло работало при глотке, как его взгляд, слегка затуманенный, но всё ещё острый, искал следующую карту, пытаясь найти опору в игре, которую он сам начал, но уже перестал контролировать.       Между ними висело плотное, почти осязаемое интимное напряжение — электрическое поле, которое Минхо чувствовал каждой клеткой. И теперь он знал, что Джисон чувствует его тоже, каким бы ни было его поведение или слова. Джисон, укрытый алкогольной дымкой и упрямым, почти отчаянным намерением довести начатое до конца, упорно игнорировал это поле, переводя всё в плоскость «сбора данных».       — Так, — прочистил горло Джисон, беря новую карту. Вопрос заставил его хмыкнуть. — Твоя половая конституция. Сколько раз в неделю или месяц тебе хочется? — он прочитал это с насмешливой интонацией, словно оценивая вино, и в тот же момент сунул в рот горсть чипсов, мысленно добавляя: Важный показатель совместимости. Ликс-и не такая активная, наверное…       Минхо ответил без колебаний, его голос был низким и ровным, как будто он констатировал научный факт, направленный прямо в это напряжение:       — Я хочу каждый день.       Джисон, пережёвывая чипсы, закашлялся от неожиданности и прямоты. Каждый день… Напряжно. С Ликс-и точно не срастется, — мелькнуло где-то на задворках сознания.       Вместо того чтобы потянуться за салфеткой, он машинально, с привычной небрежностью бармена, который вечно что-то проливает, облизал свои пальцы. Язык скользнул по подушечкам, медленно, тщательно. Для Минхо это простое, бытовое действие внезапно стало одним из самых откровенно эротичных зрелищ за весь вечер. Его воображение мгновенно нарисовало, как эти же пальцы, тёплые и солёные, касаются его кожи, как этот язык… Он внутренне сжался, почувствовав внезапный, острый позыв просто встать, взять Джисона за руку и увести в первую же пустующую комнату, чтобы прекратить эту пытку намёками, которые тот, казалось, разбрасывал, сам того не осознавая.       — Ох… — наконец выдохнул Джисон, вытирая уже тыльную сторону ладони о джинсы, стараясь придать себе вид беззаботного малого. — Тяжело будет твоей девушке, — он похлопал Минхо по плечу товарищеским жестом, но его прикосновение теперь горело через ткань водолазки, опровергая все попытки сохранить дистанцию.       И тут Минхо понял. «Твоей девушке». Формулировка была не случайной. Она была тщательно откалибрована. Джисон, даже в полупьяном состоянии, продолжал мастерски контролировать не только себя, но и то, как их диалог выглядит со стороны. Он поддерживал видимость «просто дружеской» игры, невинной бравады между парнями, даже задавая самые интимные вопросы. Хан предусматривал, как отреагируют другие люди, если вдруг услышат обрывок их разговора: «А? О чём это вы? Да так, дурачимся, играем в карточки!».       И эта мысль — что Джисон настолько умен и расчётлив, что даже в этой ситуации, даже когда его пальцы дрожат, а взгляд срывается, — сводила Минхо с ума. Хан создаёт для нас секрет на виду у всех. Он превращал их раскалённое напряжение в частную шутку, понятную только им двоим. И от этого игра становилась ещё опаснее и слаще. Вместо того чтобы охладить его пыл, эта двойственность — горячий шёпот притворно-холодных формулировок — разожгла его ещё сильнее. Это была их общая тайна, зашифрованная в дымке алкоголя и шуме вечеринки. И Минхо был готов играть в эту шифровку до конца, наслаждаясь каждым моментом, когда Джисон балансировал на лезвии между «просто дружеским флиртом» и тем, чем это становилось на самом деле.       — Любишь обмениваться нюдсами? — прочитал следующий вопрос Минхо, перехватывая инициативу. Его взгляд был тяжёлым, не оставляющим места для шуток. Джисон отпил, пытаясь скрыть лёгкую неловкость, которую, казалось, уже не мог полностью контролировать. Нюдсы… Ликс-и стеснительная, вряд ли. Но кто знает…       — Люблю их получать, — признался он с пьяной искренностью, которая наконец прорвала плотину осторожности. — А отправлять в ответ… не особо. Стесняюсь, что ли.       — Все любят их получать, — спокойно констатировал Минхо, и на его губах появилась медленная, понимающая улыбка. Он не позволил Джисону взять следующую карту. Его собственная рука опередила, пальцы уверенно вытянули её из стопки. Он хотел слышать ответ сразу. Хотел видеть его реакцию вживую, без посредничества картона, хотел, чтобы между ними больше ничего не было. — Как ты относишься к сексу на одну ночь?       — Ничего не имею против, — выдохнул Хан наконец. Его голос звучал тише, хриплее, без привычных кокетливых переливов. Это была простая констатация факта.       Минхо медленно кивнул, не отводя взгляда. Он отложил карту, и его улыбка стала не просто понимающей, а почти что собственнической, полной тихого торжества и окончательной ясности. Игра для пар треснула и развалилась, обнажив голую, взаимную искру. Он согласен, — пронеслось в сознании Минхо, и это знание ударило по нему с новой, обжигающей силой. Это был не просто ответ. Это было разрешение.       Внезапно гипотеза превратилась в осязаемый, пылающий план. Он уже не просто хотел разгадать Джисона. Он хотел этой ночи. Хотел почувствовать под пальцами ту самую кожу, которую видел сквозь рубашку, те самые руки, за плавными движениями которых следил весь вечер, ту самую усталость от контроля, которую тот так странно обнажил. Желание стало физическим, тяжёлым и сладким комком внизу живота, пульсирующим в такт его сердцу. Он ощущал его каждой нервной клеткой — навязчивое, требовательное влечение.       — Я тоже, — сказал Минхо, и эти два слова прозвучали в наступившей между ними тишине не как ответ на вопрос, а как тихое, но недвусмысленное заверение. Как подписанный договор. Как будто их совместная ночь была уже не гипотезой, а предрешённым, неизбежным фактом, о котором они оба теперь знали.       Джисон смотрел на Минхо, и где-то в глубине, под толщей джина и этого внезапного, головокружительного притяжения, шевелилось холодное, профессиональное недовольство. Он тип, который спит и бросает. Не для Ликс-и. Совсем не для нее. Значит, для него норма провести с кем-то одну ночь. Не ищет ничего серьёзного. Может просто взять и уйти. С Ликс-и так нельзя — её это разобьёт.       Хан с преувеличенным спокойствием потянулся за чипсами, хрустнул ими громко, как бы разряжая напряжение, а его взгляд упал на следующую карту в руке Минхо. Тот, заметив это, медленно, почти демонстративно, поднял её и прочитал вслух, не сводя с Джисона тёмного, изучающего взгляда:       — Какой темп тебе комфортен? Быстрый или медленный?       Джисон проглотил чипсы, выпил большой глоток, и, казалось, алкогольное тепло окончательно растопило последние остатки осторожности и мыслей о какой-то там миссии. Теперь он отвечал начистоту, потому что ему было интересно разговаривать с Минхо.       — Быстрый, — выпалил он с пьяной прямотой. — Терпеть не могу, когда всё тянется, как жвачка. Становится скучно, и я могу просто улететь в свои мысли, даже если… ну, процесс в самом разгаре, — Хан развёл руками, и его жест был таким широким и небрежным, что он чуть не задел свой стакан.       — Хорошо, понял, — отозвался Минхо.       Его голос был ровным, но в нём прозвучала та самая тихая, внутренняя убеждённость. Он сказал это так, будто делал мысленную пометку, составляя чёткий, детальный план действий на будущее, которое уже перестало быть абстрактным. Он больше не просто задавал вопросы. Он собирал данные для реализации. Его аналитичный ум, тот самый, что обычно раскладывал всё по полочкам, теперь работал на одну цель: взять Джисона. И каждое признание — «быстро», «хочет попробовать быть пассивом», «грубость» — мгновенно превращалось в кирпичик, из которого он выстраивал картину их возможной близости.       Мысленно Минхо уже это представлял. Быстро. Решительно. Без лишних нежностей, которые могли бы дать Джисону время на отступление или игру. Прижать к стене, заглушить его смех своим ртом, почувствовать под ладонью то самое напряжение мышц, о котором он так много думал. Эта мысль, конкретная и властная, вызвала в его теле отклик — знакомое, усиливающееся возбуждение внизу живота.       Его собственный напор, та агрессивная аналитичность, с которой он начал, слегка смягчилась, уступив место глубокой, жадной удовлетворённости. Он здесь не для того, чтобы просто узнать меня. Хан здесь, чтобы познать. Всей этой пылкой, непосредственной ночью. Эта разгадка, этот сдвиг в мотивах Джисона, был для Минхо слаще любого признания. Ему нравилось это — нравилось видеть, как профессиональный интерес бармена растворяется в личном, пьяном, очень физическом любопытстве, направленном на него.       Джисон, будто вспомнив, что игра всё ещё идёт, потянулся к стопке карт. Его движения стали более размашистыми. Мысли плыли, как облака, не цепляясь ни за что конкретное, кроме лица напротив и тепла, разливающегося по телу. Он уже не думал о том, что ответит Ликс-и. Бармен просто существовал здесь и сейчас, в этом пузыре, созданном взглядом Минхо.       — А, да! Твои любимые позы? — пробормотал он, с трудом фокусируясь на тексте. Потом его лицо озарила пьяная, довольная улыбка. — О! Когда на четвереньках стоят, — Минхо молча кивнул, наблюдая, как вспыхивает энтузиазм в глазах Джисона. Это был уже не сбор данных. Это было искреннее обсуждение того, что их обоих заводило. — Тебе тоже нравится? — оживился Джисон, наклонившись вперёд так резко, что мишура с шеи съехала на плечо. Его глаза блестели чистым, нефильтрованным азартом. — Я обожаю её. Просто кайфую. Особенно когда можно… — он понизил голос до хриплого шёпота, забыв обо всём на свете, — когда можно схватить за волосы и потянуть. Чувствовать контроль.       Минхо слушал, и его собственное дыхание стало чуть глубже. Его воображение тут же услужливо нарисовало картину: Джисон под ним, на четвереньках, спина напряжена, кожа горит, а его собственные пальцы впиваются в тёмные волосы, чувствуя их шелковистую упругость, заставляя голову запрокинуться… Эта мысль, столь конкретная и визуальная, ударила прямо по нервам. Он почувствовал, как возбуждение в низу живота перешло в явную, неудобную твердость, стесняющую узкие брюки. Не отводя глаз от Джисона, Минхо с лёгким, почти незаметным движением пододвинул ближе декоративную диванную подушку, лежавшую между ними, и небрежно положил её себе на ноги, искусно скрывая физическую реакцию своего тела. Жест был безупречным — будто ему просто стало неудобно.       — Что тебе точно не нравится в сексе? — спросил Минхо, перехватывая карту, которую Джисон снова забыл взять, утонув в собственном откровении. Хан задумался, его взгляд поплыл куда-то в сторону гирлянды. Он явно пытался собрать мысли в кучу, но алкоголь делал своё дело.       — Даже не знаю… Я обычно… за эксперименты. Готов попробовать что угодно, если это не совсем уж из ряда вон. В общем, на любое безумие согласен. А ты? — он перевёл на Минхо мутный, но заинтересованный взгляд, в котором уже не было и тени расчёта, только пьяное любопытство.       — Не люблю, когда кусаются, — чётко ответил Минхо. — Это сильно отвлекает. И больно.       — Ой-ой-ой, — сюсюкающе протянул Джисон, и на его лице расплылась умилённая, пьяная ухмылка. Он протянул руку и потянулся к голове Минхо, уже не думая о границах, миссиях или чём-либо ещё. — Какой же ты у нас чувствительный мальчик. Давай-ка тебя по головке поглажу, бедняжка.       Его пальцы, тёплые и слегка липкие, запутались в волосах Минхо на секунду, нежно потрепали их, прежде чем он убрал руку. Жест был одновременно снисходительным и невероятно интимным, полным пьяной нежности. Минхо не отстранился. Он позволил этому случиться, чувствуя, как по спине пробегает разряд и как что-то в груди сжимается от этой бесцеремонной ласки. Под подушкой его состояние только усилилось от этого прикосновения. Затем Джисон, словно внезапно осознавший жажду, уставился на почти полный стакан апельсинового сока в руках Минхо, его внимание уже переключилось на следующую, сиюминутную потребность.       — О, а это что у нас тут? — с деланным удивлением произнёс он и, не дожидаясь ответа, просто забрал стакан из его рук с таким видом, будто это было его неотъемлемое право. — Это же мой секретный ингредиент! — Хан с торжествующим видом плеснул сок в свой почти пустой стакан с остатками джина, на ходу долил тоника из бутылки, не глядя, и лениво помешал указательным пальцем. Потом подмигнул Минхо, его взгляд был расплывчатым, но полным беззастенчивого веселья. — Ты не против?       Минхо лишь покачал головой, не в силах сдержать короткую, почти поражённую усмешку. Он не был против. А был заворожён. Этот человек, пьяный, бесцеремонный, абсолютно уверенный в своём праве брать то, что хочет (будь то карта, чипсы, сок или внимание), был самым неотразимым, что Ли видел за долгое время. Игра в вопросы превратилась в нечто большее — в ритуал соблазнения, где каждый ответ, каждый жест, каждая кража сока были шагом к неизбежному финалу, который они оба теперь, кажется, ясно видели, и который Минхо уже не просто анализировал, а страстно желал.       На мгновение, пока Джисон был занят своим импровизированным коктейлем, у Минхо появилась мнимая передышка. Он попытался отвлечься, сделать глубокий вдох, унять нарастающую, неудобную твердость под подушкой. Алкогольный угар Джисона, его детская радость от украденного сока, казалось, создавали безопасную, почти комичную паузу. Но это было обманчиво.       Джисон, окончательно растворившись в алкогольной волне, сильнее откинулся на спинку дивана. Его взгляд стал влажным и расфокусированным, но при этом невероятно цепким, когда он скользнул по фигуре Минхо, будто заново её оценивая.       — Что самое сексуальное в твоём теле? — пробормотал он вопрос с карты, но даже не дождался ответа. Его пьяный ум уже всё решил. — Ну, у тебя, ясное дело, ноги. Длинные, накачанные… идеальные, — он сделал глоток из своего «позаимствованного» коктейля, а потом его лицо озарилось внезапной мыслью. Хан поставил стакан, положил ладони себе на пояс и слегка прогнулся, демонстрируя линию своего торса. — А вот у меня… у меня, по-моему, талия. Говорят, красивая. Узкая. Видишь?       Он смотрел на Минхо ожидающе, как ребёнок, показывающий свою лучшую игрушку. И Минхо чувствовал. Он видел, как ткань рубашки обтягивает изгибы, и его пальцы почти физически ощутили желание впиться в это место, обхватить, ощутить эту хрупкую, но мужественную узость, чтобы потом, в порыве обещанной грубости, прижать к себе.       Вся краткая передышка была уничтожена. Мысль была настолько яркой и конкретной, что он почувствовал, как по всему телу разливается новый, более интенсивный жар. Стояк, который он тщетно пытался унять, вспыхнул с новой, почти болезненной силой, требуя выхода, действия, реализации всех тех картинок, что складывались в его голове за вечер. Нетерпение, которое копилось с первой шутки, с первого прикосновения, начало перехлёстывать через край, угрожая сорвать его железный контроль. Ему уже было мало намёков и приглашений. Ему нужны были действия. И тело требовало того же.       — Согласен, — хрипло выдавил Минхо, и его голос прозвучал неестественно низко от сдерживаемого напряжения. — Безусловно.       Джисон, удовлетворённо хихикнув, потянулся за следующей картой, но Минхо опередил его почти резким движением. Ему надоело ждать.       — Самое необычное место, где у тебя был секс? — спросил он, уже глядя не на текст, а прямо в глаза Джисону, впиваясь взглядом, полным нетерпения. Тот задумался, нахмурив брови в комичном усилии вспомнить.       — В примерочной, — выпалил Хан наконец, снова пожимая плечами, как будто это было ничем не примечательным. Минхо не смог сдержать короткого, удивлённого выдоха.       — Серьёзно? Даже стоны нормально не послушать, — он слегка покритиковал, и в его тоне проскользнула тень явного неодобрения при мысли о ком-то другом в тесном пространстве с Джисоном. — Такое себе.       — Да шучу я, а ты веришь, — с пьяной важностью сообщил Джисон, разводя руками, — кроме кроватей нигде не было. Чисто в квартире. Или в доме. Иногда, может, на диване. Всё очень стандартно и прилично, — Хан произнёс это так, будто немного скучал по этой самой «приличности», но в его глазах всё ещё плескалось море алкоголя и пробудившегося любопытства.       И тут Минхо, отбросив карточки в сторону одним решительным движением, задал вопрос уже от себя. Чисто из личного, острого интереса, натягивающего струну внутри него до предела. Его терпение кончилось. Он хотел перейти от слов к делу, и этот вопрос был последним мостиком.       — А не хотел бы попробовать в необычных местах?       Джисон медленно кивнул, его мутный взгляд прояснился на секунду, в нём вспыхнуло настоящее, живое любопытство, смешанное с азартом.       — Где именно? — настаивал Минхо, его голос стал тише, интимнее, отрезая их от всего вокруг, создавая барьер, сквозь который не проникал ни один посторонний звук.       — В машине, — почти прошептал Джисон, и на его щеках выступил румянец, смесь стыда и волнения. — Но у меня её нет. Права получил, а вот железного коня пока не приобрёл. Не судьба, видимо.       Вот он. Шанс. И Минхо не стал его упускать. Он больше не мог ждать. Его тело требовало контакта, а разум уже выстроил логическую цепочку, ведущую прямо к этой цели.       — У меня машина есть, — сказал он ровно, но так, чтобы каждое слово легло на вес золота, прозвучав как прямое, недвусмысленное предложение. — Я приехал на ней сюда.       Намёк висел в воздухе, густой и недвусмысленный, как предгрозовая атмосфера. Минхо почти физически ощущал, как его тело отзывается на эту близость, на эти разговоры, на мимолётные прикосновения. Сдерживаться становилось всё труднее. Каждая секунда промедления была мукой.       Он уже представлял, как ведёт Джисона по лестнице в тишине подъезда, как холодный ночной воздух бьёт им в лица, освежая пьяный жар, как они садятся в тесное, затемнённое пространство салона. Где, наконец, можно будет перестать говорить и начать действовать — грубо, быстро, как они оба признали, что любят, вдали от чужих глаз и ушей.       Минхо напирал, потому что больше не мог иначе. Потому что эта ночь, эта возможность были уже не просто желанием, а насущной, животной потребностью, и он готов был взять её прямо сейчас, не дожидаясь окончания вечеринки или курантов. Его контроль над ситуацией трещал по швам, уступая место более мощной, первобытной силе, которая требовала только одного — увести Джисона подальше от всего этого шума и наконец снять это невыносимое, сладкое напряжение.       Но Джисон, казалось, пропустил суть мимо ушей. Или сделал вид, что пропустил. Его пьяное лицо расплылось в лукавой, мальчишеской ухмылке.       — О! — воскликнул он с наигранным энтузиазмом. — Может, одолжишь её мне? Покататься с кем-нибудь? Хотя… Я уже, наверное, за рулём не смогу, — он закатил глаза, жестикулируя так, будто падает, явно играя на публику.       Разочарование, острое и горькое, кольнуло Минхо в груди, заставив на мгновение сжаться. Казалось, прямое предложение разбилось о стену пьяного непонимания. Но почти мгновенно его аналитический ум, заточенный на расшифровку скрытых мотивов, сработал на опережение, отбросив первую, эмоциональную реакцию. Минхо не просто понял — он увидел картину целиком.       Джисон не хочет палиться, — пронеслось в голове Минхо с кристальной ясностью, холодной и точной, как хирургический скальпель. Его взгляд метнулся по сторонам, сканируя пространство: мимо них то и дело проходили люди с бокалами, на соседнем диване кто-то громко спорил о фильме, общая атмосфера была шумной, публичной и полной случайных ушей. Этот громкий, дурашливый ответ о «покататься» был не глупостью. Это был щит. Идеально рассчитанная уловка. Джисон публично, нарочито громко, переводил всё в плоскость шутки, в лёгкий, безопасный флирт между «просто друзьями», чтобы никто из возможных свидетелей не заподозрил ту кипящую, интимную ярость желания, что клокотала между ними, делая воздух на их углу дивана густым и тяжёлым. Он создавал алиби.       И Минхо, холодный, расчётливый, уже почти выведенный из равновесия накопившимся физическим напряжением и этой игрой в кошки-мышки, решил, что ждать больше не будет. Он дал Джисону шанс увести всё в шутку, сохранить лицо на публике. Теперь настала его очередь действовать. Но не здесь, не на этой освещённой гирляндами арене. Нужно было место, где не будет ни посторонних глаз, ни ушей, где можно будет одним движением сорвать все эти нелепые маски. И машина, тёплая (или быстро ставшая тёплой), тёмная, абсолютно приватная, стоящая внизу под хлопьями снега, была идеальным решением. Продолжение их игры, но с новыми, куда более честными правилами.       Осталось лишь найти способ незаметно вывести туда своего пьяного, игривого, отчаянно желающего и отчаянно скрывающего это бармена. Джисон, в своём нынешнем состоянии, был непредсказуем. Он то прорывался искренними, обжигающими откровениями, то укрывался за стеной шуток, буквально не умея или не решаясь понимать прямые намёки, когда вокруг были люди. Но Минхо видел сквозь это. Он видел дрожь в его руках, влажный блеск в глазах, когда тот смотрел на него, когда демонстрировал свою талию. Этот человек хотел того же, что и Ли. Просто путь к этому для Джисона лежал через лабиринт социальных условностей и его собственной, ставшей второй натурой, привычки всё превращать в лёгкое представление.       Состояние Минхо сейчас — это смесь леденящей ясности ума и пылающего в жилах азарта. Его разочарование испарилось, превратившись в твёрдую решимость. Возбуждение никуда не делось, оно лишь стало более сфокусированным, острым, как заточенный клинок, направленный на одну цель. Он чувствовал каждое движение своего тела, каждый вздох, и каждую микрореакцию Джисона. Был готов взять на себя полный контроль, который тот так небрежно предлагал отдать. И первым шагом к этому контролю будет увести его из этого шума. Тихо. Решительно. Без лишних слов.