Игра для пар на сближение

Истинное желание редко бывает громким.

Чаще всего это тихий взгляд,

случайное прикосновение и неловкая шутка,

за которой прячется целая вселенная надежд.

      Прямо в тот момент, когда Минхо собрался с духом, чтобы сделать откровенный шаг — произнести то самое, прямое, недвусмысленное предложение, которое сорвало бы последние маски и унесло их прочь из этого шума, — их приватный мирок на углу дивана был грубо и ярко нарушен.       К ним подошёл Бан Чан. Хозяин квартиры, человек, которого в этот вечер невозможно было игнорировать. Он был воплощением новогоднего спортивного хаоса: мощный, накачанный торс, обтянутый простой чёрной майкой, спортивные штаны и нелепый светящийся ободок с оленьими рогами на голове, который Бан, кажется, носил с ироничным достоинством полководца. В руках он сжимал мешок из-под подарков, теперь уже полупустой.       — Ну что, пацаны, с праздником! — прогремел его бас, заглушая музыку с соседней колонки. Он остановился перед ними, отбрасывая тень от гирлянд. — Дед Мороз пришёл с подарками! — он запустил руку в мешок и с торжествующим видом достал два маленьких, забавно упакованных свёртка. — Джисон, держи! — хозяин швырнул один свёрток в сторону бармена. Тот пьяно, но ловко поймал его одной рукой. Внутри оказалась миниатюрная бутылочка коньяка и пара забавных носков с оленями. Джисон рассмеялся, искренне, по-детски обрадовавшись.       — Чан, да ты волшебник! Как раз для коллекции! — Хан тут же примерил один носок на свободную руку, сделав из него куклу, и поклонился. Затем взгляд Чана упал на Минхо. Его выражение стало чуть более участливым.       — А тебе, новичок, — выдержал небольшую паузу, — за мужество. Выдержать нашего Хенджина в полном разгаре вечеринки — подвиг, — Чан протянул второй свёрток. Внутри была тёплая, мягкая маска для сна в виде панды и шоколадка. Простой, но чуткий жест заботы о том, кто, возможно, устал от шума.       Минхо вежливо, с лёгкой, чисто социальной улыбкой, принял подарок. «Спасибо, очень мило». Но его мысли были далеко. Его взгляд, лишь на секунду оторвавшись от Джисона, тут же вернулся к нему, будто притягиваемый магнитом. Он наблюдал, как тот возится с носками, как его пьяное лицо светится беззаботным смехом, и чувствовал под кожей невыносимый, почти физический зуд нетерпения.       Внутренне он закипал. Каждая секунда этой вынужденной паузы, эта милая, дурашливая отсрочка, казалась ему личным оскорблением. Ли мысленно уже держал Джисона за запястье, уже вёл его через толпу к лифту, уже чувствовал холодную ручку двери машины и пьяное, тёплое дыхание у своего уха. Этот дурашливый, домашний уют, который так щедро создавал Чан, был той самой золотой клеткой вежливости и социальных условностей, из которой Минхо отчаянно, почти яростно, хотел вырваться.       Но его интровертная натура и вбитые с детства правила приличия сковывали его намерения стальным обручем. Минхо не мог просто встать, грубо перебить хозяина, взять Джисона за руку и увести. Такое публичное, прямолинейное действие было для него тактически провальным и психологически невозможным. Оно привлекло бы всеобщее внимание, заставило бы Джисона либо публично отказаться (и разрушить всё), либо смущённо подчиниться под взглядами других. Это была не та победа, которую Ли хотел.       Поэтому он сидел, сжимая в руке свёрток с пандой, внешне — вежливый, слегка отстранённый гость. Внутри же — напряжённая, молчаливая машина, перемалывающая секунды и просчитывающая новый момент для атаки. Его нетерпение не угасло — оно сжалось в твёрдый, холодный шар решимости. Он ждал. Всего минуту. Пока Чан уйдёт. Пока шум вокруг ненадолго стихнет. Пока можно будет, не привлекая внимания, наклониться к Джисону и сказать то, что не услышит никто, кроме него: одно-единственное слово, приказ или вопрос, который не терпит шуток. А до того момента ему приходилось терпеть эту пытку — видеть, как объект его желания растворяется в милом, всеобщем веселье, в которое у Минхо не было ни малейшего желания вливаться.       Бан, удовлетворившись вручением подарков, перевёл взгляд на стол. Его бровь поползла вверх.       — Ох, Хан, а я собирался брать бутылку поменьше, но слава богу, передумал, — сказал он, глядя на почти опустевший джин с одобрением хозяина и знатока. Джисон, пьяный, весёлый и теперь ещё и с носком на руке, сиял в ответ.       — Джин прекрасен. Спасибо, Чан, за такой двойной подарок.       — Ты же сам скинул мне марку джина в придачу с деньгами на карту и сказал, что если я его не куплю на праздник, то мне крышка, — парировал Чан с лёгкой усмешкой, проверяя мешок на остальные подарки. — Чанбин, кстати, хочет попробовать твой нахваленный джин, — он покрутил пустой стакан, случайно оказавшийся у него в руках, в своих больших, привыкших к работе ладонях.       — Скажи, что я его уже выпил, — отмахнулся Джисон с пьяной небрежностью, снимая носок с руки. — Или пусть сам сюда приходит, а не тебя, хозяина, заставляет бегать. Ты же перестал быть официантом уже давно.       — Ладно, я ему передам, — кивнул Чан, и его взгляд снова переключился на Минхо. Внимательный, спокойный, опытный взгляд человека, который чувствует настроение в своём доме.       Он сразу уловил то напряжение, что исходило от гостя, словно тихое, но упорное электромагнитное поле. Минхо сидел, внешне собранный, вежливый, сжимающий в руке маску-панду. Но его поза была немного скованной, взгляд — слишком острым, направленным куда-то в пространство между смеющимся Джисоном и дальней дверью, ведущей в прихожую. Чан, видевший ранее, как Хенджин буквально висел на Минхо, изливая душу, а теперь наблюдающий, как Хан, известный болтун и «душа компании», приковал к себе внимание парня, всё понял неправильно. В его голове сложилась простая, жалостливая картина: бедный новичок, застрявший между двумя энергетическими вампирами. Надоели ему, бедолаге, — подумал Чан с сочувствием. Сначала один нытик, теперь этот неугомонный бармен. Надо человека вызволить, дать передохнуть.       И тут Минхо, краем глаза уловив этот внимательный, сочувствующий взгляд, ощутил новую, леденящую волну напряжения. Что ему от меня нужно? Что он заподозрил? — молнией пронеслось в его голове. Его собственное состояние — это кипящий котёл желания и нетерпения — должно было быть очевидным. Минхо чувствовал себя обнажённым, пойманным на месте преступления, хотя внешне ничего не произошло. И он смотрел на Джисона, который, казалось, был совершенно неуязвим.       Минхо не понимал, как Джисон это делает. Как можно было быть таким пьяным, таким открытым в своих флиртующих откровениях, таким… очевидно заинтересованным — и при этом оставаться для Чана всего лишь «неугомонным болтуном», который просто слегка достал нового гостя. Джисон каким-то магическим образом умудрялся балансировать на самой грани, не переступая её в глазах окружающих. Его шутки, его жесты, его пьяная весёлость — всё это было идеальным камуфляжем, скрывавшим истинную, раскалённую суть их разговора.       И эта способность Джисона сохранять публичное алиби, в то время как сам Минхо едва не дымился от внутреннего напряжения, сводила его с ума. Он чувствовал себя непрофессионалом в этой игре на два фронта. Ему хотелось либо всё бросить и уйти, либо одним движением стереть с лица Джисона эту дурашливую улыбку и показать Чану, что на самом деле происходит на этом углу дивана. Но Ли не мог сделать ни того, ни другого, и это бессилие заставляло его внутренне сжиматься ещё сильнее.       — Слушай, Минхо, — обратился к нему Чан своим прямым, не допускающим возражений тоном. — Ты же любитель настолок, я помню. Так вот, в спальне у меня как раз собирается квиз по фильмам, народу трезвого больше, чем здесь. Не хочешь присоединиться? Отдохнёшь от… всего этого, — Бан обвёл рукой пространство вокруг дивана, вложив в жест всю симпатию и желание помочь.       Это был спасательный круг, брошенный из самых добрых побуждений. Но для Минхо, чьи планы висели на волоске, это прозвучало как приговор отсрочке. В его теле случилась резкая, почти физиологическая перемена. Острое, дразнящее напряжение, что копилось в его паху и сжимало низ живота, внезапно спало, будто с него сорвали натянутую тетиву. Стояк ушёл, сменившись неприятной пустотой, холодной от раздражения и досады. Он был готов взять Джисона прямо сейчас — нежно, грубо, как угодно — лишь бы эта невыносимая пауза кончилась. Но внешне Минхо лишь слегка напряг челюсть и выдавил ровным, почти бесстрастным тоном:       — Нет, всё хорошо. Спасибо.       Его ответ был таким коротким, сухим и лишённым эмоций, что лишь укрепил Чана в мысли, что гостю не просто нужна, а требуется срочная передышка от социального ада. В глазах хозяина квартиры читалось неподдельное сочувствие: Бедняга, он даже протестовать устал.       Состояние Минхо в этот момент было противоречивым. С одной стороны, его тело, лишённое главного стимула — почти хищной близости и флирта Джисона, — немного успокоилось. Острый, требовательный позыв, мешавший ясно мыслить, отступил, и ему стало проще дышать. С другой — это же успокоение превратилось в новый источник внутреннего раздражения. Чан, со своим сочувствием и желанием помочь, лишь всё усложнял, превращаясь из случайного препятствия в постоянную помеху. Минхо начинал раздражаться на него всерьёз. Не за доброту, а за её абсолютную неуместность. За то, что Бан, с его «гениальным лидерским» чутьем, видел лишь поверхностную картину —уставшего новичка, но был слеп к настоящей буре под ней.       Джисон же, сидя рядом, ничего не замечал, утонув в алкогольной эйфории и глубинном удовлетворении от удавшегося вечера. Он лишь лениво улыбался, наблюдая за разговором, его мысли уже плыли куда-то далеко.       — А Ликс-и где? — спросил Джисон вдруг, откинувшись на спинку дивана с видом человека, выполнившего важную миссию. Информация собрана, досье в голове составлено. Теперь можно было закрывать гештальт и доложить заказчице. — Мне с ней поговорить надо.       Чан, опёршись ногой о диван, нахмурил брови, обдумывая. Он ещё раз бросил взгляд на Минхо, словно проверяя, не передумал ли тот, и, видя его каменное лицо, внутренне вздохнул. Его роль заботливого хозяина сталкивалась с желанием гостя остаться в самом, казалось бы, некомфортном углу вечеринки. В воздухе повисло недоумение.       Атмосфера накалялась, но не от страсти, а от непонимания: один хотел спасти, другой — чтобы его наконец оставили в покое. И вопрос Джисона о Ликс-и, заданный так не вовремя, мог стать той самой искрой, которая взорвёт этот и без того хрупкий треугольник.       — Если не ошибаюсь, то тут шептались, что она куда-то пропала с Хенджином, — Чан фыркнул, словно отгоняя абсурдную мысль. — Я в это особо не верю. Хван пропасть может, но точно не с ней. Они на настольных играх-то особо не разговаривают, только если их персонажи как-то взаимодействуют.       — Согласен, — Джисон кивнул, и на его лице появилось понимающее, слегка насмешливое выражение, как у взрослого, слушающего детскую небылицу. — Странное зрелище.       — Подожди… — Чан прищурился, всматриваясь в Джисона. — Ты это видел? Ты же вроде тут с Минхо был.       Джисон лишь расплылся в своей фирменной, лучистой улыбке, от которой даже светящиеся рога на голове Чана казались тусклее. Он не ответил «да» словами, но всё его существо — лёгкий кивок, блеск в глазах, расслабленная поза — кричало: Конечно видел. Я же всё вижу. Даже подговорил ее на это. Хан обладал магией не просто быть в центре внимания, а создавать это внимание вокруг себя, затягивая людей в свою орбиту.       — Да, — наконец произнёс он, просто и непринуждённо, словно делился невинной подробностью.       Минхо, молча наблюдавший со стороны, снова ощутил тот самый почти гипнотический эффект Джисона. Это была не просто общительность — это было лёгкое, почти магическое умение растворять дистанцию и менять реальность вокруг себя. Всего одним словом, одной улыбкой он заставлял людей чувствовать себя соучастниками какой-то маленькой тайны, доверять ему мгновенно. Чан, обычно собранный, слегка отстранённый и всегда настороже хозяин, сейчас смотрел на Джисона с неподдельным интересом и лёгким шоком, словно его только что посвятили в закрытый клуб, о существовании которого даже не подозревал.       Минхо с особой, болезненной остротой осознал разницу. С Чаном — сильным, спокойным, но живущим в своём ритме и своих чётких правилах — разговор у Минхо никогда не клеился. Темы возникали и глохли, как искры на сырых дровах. Не потому что Бан был плохим собеседником — он был просто другим. Между ними не возникало того самого тока.       Но сейчас это несоответствие его бесило. Минхо видел, как этот самый ток возникает у Джисона с Чаном за секунды, и не понимал, куда он направлен. А главное — зачем Джисону сейчас вообще нужна эта Ликс-и?! Этот вопрос начал сводить Минхо с ума. Ли уже не знал, что его бесит больше — сам Чан как помеха или то, что Джисон, казалось, совершенно не спешит эту помеху устранить и вернуться к тому, что было по-настоящему важно.       Зачем он это делает? — пронеслось в голове Минхо. Он же сам говорил, что терпеть не может, когда всё тянется как жвачка, что скучает от медлительности. Так почему сейчас, когда между нами всё ясно, когда можно просто взять и уйти, он сидит и затягивает этот бессмысленный диалог с Чаном?       А затем, Хан ловко повернув голову, перевёл взгляд на Минхо. Его глаза, чуть затуманенные алкоголем, но всё ещё невероятно живые, словно поймали Ли на крючок.       — Минхо может подтвердить, ведь так? — бросил он, ловко втягивая молчаливого наблюдателя в водоворот диалога. Это был не вопрос, а мягкое, но неотвратимое приглашение присоединиться, стать частью их маленького заговора.       Минхо почувствовал этот лёгкий, но уверенный толчок. Отказаться было невозможно — да и не хотелось. Джисон умел создавать ощущение общности, лёгкого соучастия, от которого трудно было уклониться. Минхо кивнул, подхватывая брошенный мяч, чувствуя странное удовлетворение от того, что его «взяли в игру».       — Да, она его взяла под руку и увела куда-то, — подтвердил он ровным тоном, делая глоток из стакана, где оставался лишь лёд, окрашенный в бледно-оранжевый цвет. — Я даже не понял, что происходит, — маленькая ложь во спасение интриги. Он всё прекрасно понял, и мысленно уже поставил той девушке плюс в карму. Но раскрывать свои догадки не входило в его планы — особенно когда Джисон ведёт эту партию так виртуозно.       — Жаль, что мы больше ничего не застали, — с преувеличенным, почти театральным сожалением надул губы Джисон. Его взгляд скользнул по лицу Минхо, задерживаясь на мгновение, полное молчаливого, игривого понимания. И в этот момент эти губы, чуть полные, блестящие от коктейля, снова на секунду стали для Минхо единственным объектом во вселенной.       Но это очарование было подпорчено новой, кислой ноткой. Минхо наблюдал, как Джисон ведёт эту лёгкую, изящную игру, как Чан с готовностью и почти детским азартом включается в неё. И в глубине души Минхо почувствовал нечто вроде укола. Он ревновал.       Это была иррациональная, глупая ревность. Не потому что Чан представлял какую-то угрозу (они были разными мирами), а потому что Джисон уделял своё магическое, всепоглощающее внимание кому-то ещё. И не просто уделял, а делал это с той же самой виртуозной лёгкостью, с какой час назад разговаривал с Минхо. Я-то думал, это только со мной он так, — мелькнула ядовитая мысль. А он со всеми так. Даже с Чаном, который в три раза его шире.       Пока Чан, стоявший рядом, наблюдал за этой немой сценой с лёгким, заинтересованным любопытством, сам того не замечая, попав под обаяние созданной Джисоном атмосферы, то Минхо сидел, внешне спокойный, но внутри сжимаясь от этого нового, неприятного чувства. Ревность делала его внимание к Джисону ещё более острым, почти болезненным. Теперь он следил не только за тем, что тот говорит ему, но и за тем, как он говорит с другими.       — Тогда пойду на разведку, — заявил Чан, и в его обычно спокойном басе прозвучал неожиданный азарт охотника за сплетнями, так контрастирующий с его мощной, солидной фигурой. Джисон умел и это — заражать других своим любопытством, превращать рутину в маленькое приключение.       — И Чанбину… — начал Джисон, не заканчивая фразу, а лишь сделав многозначительный, плавный жест рукой.       — И Чанбину скажу, что джина больше нет, — с понимающей улыбкой закончил за него Чан, полностью подыгрывая этой немой игре.       — Вот за это я тебя и люблю, — легко, почти небрежно бросил Джисон, подмигивая. Слово сорвалось с его языка привычно, как отлаженная фраза из барного лексикона, где «люблю» означает «ты молодец» или «мы с тобой на одной волне».       Но для Минхо, сидевшего в тисках собственного напряжения и нарастающего желания, это слово ударило с неожиданной, почти физической силой. Оно прозвучало как щелчок выключателя в тихой комнате — резко и оглушительно. В груди что-то ёкнуло, короткий, острый укол чего-то тёмного и совершенно иррационального. Он так легко это говорит, — пронеслось в голове Минхо, холодной и быстрой мыслью. «Люблю». Чану. Потому что тот понимает его с полуслова, вписывается в его ритм.       Внезапно огромная, спокойная фигура Чана в дурацком ободке показалась Минхо не просто дружелюбной помехой, а каким-то глупым, но значимым соперником на уровне необъяснимой химии. Он тут же, внутренне, с силой отшвырнул это чувство, мысленно назвав себя идиотом.       Минхо наблюдал за этой сценой не просто как сторонний зритель, а как участник, которого обошли. Он видел, как Чан ловит настроение Джисона, как они обмениваются этим немым взаимопониманием, и его собственная, только что установившаяся связь с Ханом внезапно казалась хрупкой. А что, если я для него просто ещё один интересный человек за вечер, как и Чан сейчас?       Бан, однако, не отступал. Его чувство долга хозяина и просто человеческая порядочность не позволяли оставить гостя в такой явной, пусть и молчаливой, агонии.       — Минхо, слушай, серьёзно, — Чан снова обратился к нему, на этот раз с настойчивостью старшего брата, который видит, что младший мучается и не может попросить о помощи. Его голос, глубокий и уверенный, на мгновение перекрыл лёгкую, игривую ауру, созданную Джисоном. — Я вижу, тебе некомфортно. Не надо геройствовать. Пойдём, я тебя на кухню провожу, там спокойнее, и угощение есть получше, чем эти чипсы, — он кивнул на опустевшую, смятую пачку. — Давай, вставай.       Это была не просьба, а прямая, доброжелательная команда. Спасение, навязанное силой лучших побуждений. Минхо почувствовал, как его терпение, и так висевшее на тончайшем волоске, вот-вот лопнет с сухим треском. Он уже открыл рот, готовый выпалить что-то короткое, резкое и неоспоримое, что раз и навсегда отвадит этого доброго великана.       Но его опередил Джисон. Тот, казалось, наконец вышел из своего пьяного транса и включился в ситуацию с мгновенной барменской чуткостью. Он даже не изменил позы, лишь лениво потянулся и положил свою руку — ту самую, что только что держала стакан, тёплую и слегка влажную от конденсата, — на голую лодыжку Чана, упирающуюся на диван. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но удивительно стопорящим, как якорь.       — Чан-и, — произнёс Джисон, и его голос, обычно окрашенный лёгким флиртом или иронией, теперь звучал с тёплой, но неоспоримой убеждённостью. В нём не было ни капли пьяной распущенности — только ясное, спокойное понимание. — Оставь человека в покое. Ты сейчас навязываешься сильнее, чем Хенджин в разгаре своей драмы. А это, поверь мне, уже плохой знак.       Он не повысил голос, не стал спорить. Джисон просто констатировал факт, глядя Чану прямо в глаза с лёгкой, понимающей улыбкой. И в этой улыбке, в этом спокойном тоне была такая бездна уверенности и такого… знания людей, что Чана она обезоружила. Он привык быть тем, кто берёт на себя ответственность, кто решает проблемы. Но здесь Джисон мягко, но недвусмысленно давал понять: проблема, которую Бан видит, — возможно, вовсе и не проблема. А его попытка помочь — уже переход границ.       Минхо «подобрел» не в смысле стал мягче к Чану, а в смысле его внутренняя буря стихла, уступив место сосредоточенному, почти благоговейному наблюдению. Его раздражение на Чана сменилось безразличием, потому что всё его внимание теперь было приковано к Джисону — к тому, как тот справляется, как он, одной фразой и прикосновением, меняет расстановку сил в комнате, делая это ради него. В этот момент Минхо понял, что он не просто хочет этого человека. Ли хочет быть под защитой этой его уверенности. И это желание было куда сильнее и слаще, чем любая ревность.       Чан замер, его брови поползли вверх. Он посмотрел на свою лодыжку, где лежала рука Джисона, затем на его лицо, а потом перевёл взгляд на Минхо. Тот, к удивлению Чана, не выглядел спасённым или благодарным. Напротив, в его обычно холодных глазах читалось что-то вроде… раздражённого нетерпения. И в этот момент до Бана, наконец, начало доходить. Может, он и правда полез не в своё дело? Может, эта тишина и напряжённость Минхо — вовсе не знак бедствия, а часть какой-то другой, невидимой ему игры? Секунду он колебался, а затем хмыкнул, снимая руку Джисона с ноги лёгким, необидным жестом.       — Ладно, ладно, сдаюсь, — пробурчал он, но в его тоне уже не было прежней настойчивости, только лёгкая досада и принятие. — Тогда я пойду, а то тут меня уже в тираны записали.       Он бросил последний оценивающий взгляд на их дуэт — на расслабленного, но бдительного Джисона и на всё ещё собранного, но теперь явно сосредоточенного только на одном человеке Минхо — и, наконец, развернулся, растворяясь в праздничной толпе, отправившись на свою «разведку» с уже другим настроением.       А Минхо остался сидеть рядом с Джисоном, вновь один на один в своём углу, но воздух между ними теперь был другим. Гуще. Он смотрел на профиль Джисона, на его руку, которая только что так легко отклонила целого Чана, и его охватило новое, острое осознание. Этот человек своей кажущейся лёгкостью, щедростью на слова и прикосновения был не просто обаятелен. Он обладал властью. Властью успокоить, отвлечь, увести в нужную сторону, вызвать бурю незначительной фразой в чужой душе. И эта сила, которую Джисон тратил так непринуждённо, как воду, одновременно пугала Минхо своей неконтролируемостью и заводила до дрожи. Потому что теперь эта сила была направлена на него. И он, холодный стратег, пойманный в сети, уже не хотел от неё спасаться. Он хотел её приручить.       — Принеси ещё сок, — похлопал Джисон по ноге Минхо, и это прикосновение, лёгкое и бесцеремонное, прожгло ткань брюк, словно прямое касание кожи.       Минхо молча встал и направился на кухню, его движения были чёткими, быстрыми, лишёнными обычной аналитической медлительности. Приказ, обёрнутый в доверительное похлопывание, прозвучал не как просьба, а как естественное ожидание, как часть неписанного договора, который возник между ними за последний час. «Принеси ещё сока». И Минхо пошёл. Без вопросов, без внутренних дебатов, почти на автопилоте, подчиняясь магнитному полю, которое Джисон генерировал так же легко, как дышал.       Но когда он взял в руки прохладную, почти пустую коробку апельсинового сока, стоящую среди бутылок, крошек и разлитого вина на заляпанном столе, осознание накрыло его волной. Оно пришло не как отвлечённая мысль, а как физическое ощущение — сначала лёгкий, но отчётливый удар под диафрагмой, а затем по телу разлилась горячая, почти восхищённая дрожь.       Он меня заставил.       Джисон так виртуозно вёл свою жизнь, так искусно манипулировал пространством и людьми с помощью одной лишь улыбки и непринуждённости, что даже его, Ли Минхо, того, кто всегда держал руку на пульсе и просчитывал варианты, заставил встать и пойти за соком. И не потому, что Минхо хотел пить. А потому что между ними шла эта тихая, но яростная игра — игра в флирт, в невысказанные обещания, в возможное продолжение, которое висело в воздухе гуще, чем запах алкоголя и хвои. Выполняя эту простую, бытовую просьбу, Минхо невольно становился исполнителем в сценарии Джисона. Он инвестировал своё время, своё действие в их общее пространство, подпитывая его, подтверждая свою готовность играть по этим новым, негласным правилам.       Стоя один посреди кухонного хаоса, под смех и гул голосов из гостиной, Минхо с холодной, почти болезненной ясностью понял суть этого обаяния. Джисон был не просто человеком. Он был активом, солнцем в этой социальной вселенной, к которому тянулись все планеты. Хан излучал такую врождённую уверенность и лёгкость бытия, что люди просто начинали двигаться в его орбите, выполняя его волю, даже не замечая этого. Это было гениально. Это было прекрасно. И одновременно в этом активном, ведущем начале, как тот самый намёк на изнанку медали, таилась другая, спрятанная потребность — та, о которой Джисон обмолвился сдавленным шёпотом: желание иногда сдаться, отдать бразды правления. Но не сразу. И не первому встречному.       Минхо начинал понимать, что Джисон проносит его по эмоциональным качелям. От невыносимого возбуждения к раздражению и ревности. От момента благодарности и умиротворения, когда тот защищал его, к этому подчинению и ощущению себя шестерёнкой в чужом, изящном механизме. И всё это, каждое колебание, было расчётливо. Каждое действие держало Минхо на крючке, не давая остыть, не давая отступить, подогревая желание и интерес до опасного накала.       Хан растягивает удовольствие, — с абсолютной, леденящей ясностью осознал Минхо, и от этой мысли по его спине пробежали мурашки, смешанные с волной жара. Каждым прикосновением, каждым двусмысленным взглядом, каждой лёгкой просьбой Джисон вёл его к самому краю, но не толкал. Он заставлял Минхо хотеть сильнее, гадать, предвкушать, сводил с ума этой сладкой, мучительной неопределённостью. И даже сейчас, отправив его за соком, Джисон делал не просто бытовое дело. Он проверял границы, укреплял свою позицию ведущего в этом танце, зная, что Минхо уже достаточно вовлёкся, достаточно «купился», чтобы подчиниться даже в такой мелочи.       И самое безумное, самое головокружительное было в том, что Минхо это нравилось. Его разум, всегда требовавший контроля, восстал бы против такой манипуляции. Но всё остальное в нём — тело, нервы, та самая тёмная, инстинктивная часть — отзывалась на это сладким, дразнящим трепетом. Ему нравилось это чувство добровольной потери контроля, эта отдача инициативы в обмен на смутное, но невероятно сильное обещание чего-то гораздо большего.       И его тело отозвалось на эту мысль мгновенно и предательски. Стоя у стола, он почувствовал, как знакомое, острое возбуждение наливается теплом и тяжестью в низу живота. Как кровь приливает, вызывая явную, неудобную твердость под тканью узких брюк. Это было реакцией не на сок, а на саму ситуацию, на его собственную покорность и на власть, которую Джисон так легко над ним применил, и на понимание этой игры.       Он не мог вернуться к дивану в таком состоянии. Сначала Минхо резко, почти механически, сделал глубокий, медленный вдох, задержал его на несколько секунд, глядя в тёмное окно, за которым кружила снежная метель. Он успокаивал свой пульс, пытался загнать обратно прилив адреналина и желания. Затем, убедившись, что на кухне никого нет, Ли быстро, почти незаметно поправил брюки, ослабив давление ткани и изменив их посадку, чтобы скрыть слишком очевидный изгиб. Его движения были отточенными, практичными — привычка человека, который всегда держит себя в руках даже в самых неподходящих ситуациях.       Только когда он почувствовал, что снова способен на спокойное, почти каменное выражение лица и что его внешний вид не выдаёт внутренней бури, развернулся, крепко сжимая коробку сока в руке, и пошёл обратно. Каждый шаг был шагом назад в поле притяжения Джисона, и теперь Минхо шёл уже не просто как послушный исполнитель, а как участник игры, который осознал правила и был готов играть до конца, даже если эта игра сводила его с ума.       Вернувшись к дивану, он молча протянул коробку сока Джисону. Углы его губ дрогнули в едва уловимой, сугубо приватной улыбке, которую видел только один человек. Да, Джисон сводил его с ума. Выводил из равновесия, играл на его нервах, как на струнах. Но Минхо больше не хотел, чтобы это прекращалось. Он хотел посмотреть, как далеко их заведёт эта игра, и был готов сыграть свою роль до конца — даже если эта роль пока что заключалась в том, чтобы быть тем, кто приносит апельсиновый сок. Потому что следующая роль, он чувствовал это кожей, будет куда интереснее.       — Черт, серьезно? — Джисон взял из рук Минхо почти пустую коробку, и его брови поползли вверх в преувеличенном, пьяном расстройстве. Он потряс упаковку, и жидкость внутри булькнула жалобно, одиноко. — Его осталось так мало?       — Да, там больше нет, — подтвердил Минхо, стоя перед ним.       — Мне хватит только на один, — откидываясь на спинку дивана говорил Хан с видом человека, объявляющего о всемирной катастрофе, а в голове у Минхо, поверх всех расчётов и восхищения, вспыхнула простая, чистая мысль.       Он милый.       Не «манипулятор», не «виртуоз», не «актив». А именно милый. Этой своей детской, пьяной обидой на пустяк, этим раздуванием мухи в слона, этим нелепым возмущением из-за сока. В нём была какая-то невыносимо притягательная уязвимость, которую он скрывал за широкими жестами и громкими словами. Алкоголь делал его эмоции ярче, объёмнее, а грани между шуткой и правдой — настолько размытыми, что Минхо ловил каждое слово, пытаясь отделить игру от настоящего желания, но теперь он видел и это — наивную, почти трогательную искренность в этих преувеличениях.       — Вот говорил же Чану идти барменом, а не официантом на подработку ко мне в паб. Знал бы нормально пропорции, — он возмущался с такой забавной, искренней обидой, будто речь шла о государственном преступлении, а не о количестве сока на вечеринке.       И эта фраза, эта претензия к другу за то, что тот не купил достаточно сока для его «плана» (а план, как догадывался Минхо, заключался именно в том, чтобы растянуть их общение), была настолько нелепой и в то же время бесконечно милой, что Минхо почувствовал, как в груди что-то странно сжимается, а по лицу, несмотря на все усилия самоконтроля, пытается расползтись настоящая, не сдержанная улыбка. Он её подавил, но уголки глаз всё равно смягчились.       Он милый, — снова и снова отбивалось в его сознании, как назойливый, но приятный ритм. И от этой мысли всё остальное — раздражение, анализ, восхищение стратегом — отходило на второй план, уступая место чему-то более простому и тёплому. Хотелось не разгадывать его, а… наблюдать. Смотреть, как он продолжает эту комедию. Быть рядом. Это было опасно. Потому что если раньше Минхо видел в Джисоне равного по силе противника или сложный объект для изучения, то теперь он начал видеть в нём человека, которого, черт возьми, хочется обнять, несмотря на всё его мастерство манипуляции. И эта мысль была куда страшнее и слаще любой другой.       — Да и там же есть яблочный сок. Почему ты его не пил? — вопрос прозвучал как нелепое обвинение, но в его тоне сквозило чистое, почти детское любопытство и каприз. Он не просто спрашивал — он втягивал Минхо в логику своего маленького мира, где выбор сока имел значение.       — А то есть… здесь я тоже виноват? — парировал Минхо, и в его собственном, обычно ровном и контролируемом голосе, появилась лёгкая, почти неуловимая струйка иронии. Он позволял себе играть по этим новым, абсурдным правилам. Потому что каждая такая реплика, каждый обмен взглядами приближали его к тому, чего он хотел всё сильнее с каждой проходящей минутой. Желание, тлеющее где-то в глубине с первых карточек, теперь разгоралось ярче, подпитываемое каждым жестом, каждой улыбкой Джисона.       — Процент твоей вины здесь тоже есть, — с непоколебимой серьезностью объявил Джисон, указывая на него пальцем. Палец слегка дрожал — от усталости, алкоголя или скрытого напряжения, Минхо не мог понять, и эта неизвестность лишь подстёгивала интерес. — И как будешь решать эту проблему? — спросил Джисон, и в его вопросе сквозила не просто шутка, а настоящее, пусть и игрушечное, ожидание.       И тут Минхо понял. Это был не просто вызов или продолжение игры. Это был сдвиг. Это была та самая, оброненная ранее фраза, воплощённая в действие: «Иногда было бы интересно узнать, каково это — наоборот. Просто… отдать контроль.» Джисон не просто ждал инициативы, а перекидывал её на Минхо. Он говорил, своим тоном, своим ожидающим взглядом, своей пьяной серьезностью: «Я устал что-то решать. Сделай это за меня. Вытащи нас из этого кризиса, который я сам же и создал».       Эта мысль ударила Минхо с новой силой, смешав восхищение с острым, почти животным удовлетворением. Так вот где спрятана та самая, желанная изнанка. Под маской «солнечного мальчика», ведущего всех за собой, лежала простая, уставшая потребность — чтобы кто-то другой, наконец, взял руль. И Джисон, всей своей игрой, подводил Минхо именно к этой роли.       — Я? — Минхо приподнял бровь, делая вид, что поражён до глубины души таким поворотом. Внутри же всё сжималось в тугой, горячий комок предвкушения, в котором уже не было места сомнениям. — Почему я?       — Ну не я же, — развел руками Джисон, как будто это было самым очевидным и неоспоримым фактом в мире. На его губах играла пьяная, самодовольная и бесконечно обаятельная ухмылка, а в глазах, несмотря на алкогольную пелену, светился ясный, озорной огонёк. Огонёк, который приглашал, дразнил и говорил: Ну же, прояви себя. Покажи, на что ты способен. Возьми то, что я тебе предлагаю.       И в этот момент Минхо снова поймал себя на мысли, которая грела его изнутри, как глоток крепкого, неразбавленного виски: Он меня хочет. Не просто заигрывает — хочет. И хочет именно так — чтобы Минхо был тем, кто действует.       Он наслаждается этим моментом сдачи полномочий. Растягивает его, как конфету. Джисон мог бы уже давно замолчать, перестать флиртовать, отпустить его или самому уйти. Но он этого не делал. Хан дразнил, проверял границы, вовлекал в эти дурацкие, но невероятно интимные диалоги, строил мостик из слов и взглядов, который вёл только в одном направлении — к этому самому моменту, когда инициатива мягко, но необратимо перетекала в другие руки.       Это знание, эта уверенность в взаимном и конкретном влечении, действовали на Минхо сильнее любого алкоголя. Это был чистый, концентрированный афродизиак. Джисон, пьяный и неотразимо искренний в своей игре, вёл тончайшую, изощрённую партию соблазнения, кульминацией которой было его собственное, добровольное отстранение от командования. Минхо, всегда ценивший сложность, стратегию и красивую игру, не мог не восхищаться виртуозностью «противника», который мастерски подвёл игру к капитуляции, сделав её самой желанной победой.       Но Минхо больше не хотел быть просто зрителем или пешкой. Желание, которое теперь пульсировало в нем ровным, настойчивым жаром, требовало действий. Оно требовало решить эту дурацкую проблему с соком так, чтобы игра наконец перешла на новый, долгожданный уровень — уровень, где он, Минхо, будет тем, кто решает, куда они пойдут и что будут делать дальше. Он чувствовал вес этой переданной инициативы на своих ладонях. И был готов, был более чем готов играть дальше. До самого конца. Каким бы тот ни был.       — Поехали тогда со мной в магазин. Здесь же есть поблизости круглосуточный?       Минхо произнёс это ровно, как самое логичное и простое решение проблемы, но под ледяной гладью его тона бушевала настоящая буря. Это был не просто поход за соком. Это был его шанс. Прямой, неоспоримый, социально приемлемый предлог увести Джисона из этой душной, шумной квартиры, из-под всех этих наблюдающих глаз, в тесное, приватное, тёмное пространство своей машины. Туда, где не будет Чана, Ликс-и, Хенджина… никого. Только они и эта невыносимая, натянутая струна между ними, которую можно было наконец отпустить.       Но терпение Минхо, это стальное, выдержанное качество, подходило к концу. Оно трещало по швам от каждого лишнего взгляда Чана, от каждого пьяного хихиканья Джисона, от каждой секунды, проведённой в этом аду общего веселья. Он хотел вытащить Хана уже сейчас. И если пьяные отговорки будут продолжаться, то Ли был готов найти более прямой, менее изящный способ. Мысленно он уже прикидывал, сможет ли просто взять его за запястье и поднять с дивана под каким-нибудь предлогом вроде «подышим воздухом». Он бы это сделал. Любым способом.       Джисон прищурился, изображая ленивое, пьяное нежелание шевелиться с насиженного места.       — А моё участие прям обязательно? — проворчал он, надув губы в преувеличенной думе. — Мне и на диване хорошо, да и Ликс-и нужно найти…       Но даже произнося это, он не сводил с Минхо своего затуманенного, но цепкого взгляда. Где-то на задворках его алкогольного сознания, как надоедливая муха, кружился долг: нужно найти Ликс-и, рассказать, что парень… немного грубоват, активен, умён… а ещё у него есть машина…       — Единственная проблема у Ликс-и может быть, если Хенджин будет без презерватива, — парировал Минхо, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала откровенная, почти циничная, мужская прямотa, лишённая всякой романтической шелухи. Он видел, как Джисон слегка вздрогнул, будто от лёгкого удара током. Такая грубая конкретика в устах обычно сдержанного Минхо была шокирующей. — Но она не пьяна и очень скромна, поэтому сильно сомневаюсь, что у них до секса вообще дойдёт, — Минхо произнёс это, словно ставя точку в чужой, неинтересной ему истории. Он вычёркивал Ликс-и из уравнения. Раз и навсегда.       Затем он сделал короткую, но мощную паузу, позволив своим словам и их откровенности повиснуть в густом воздухе между ними. И после этого наклонился чуть ближе, сокращая дистанцию до интимного минимума. Его голос упал до густого, тёплого шёпота, который был слышен только Джисону, несмотря на грохот музыки.       — А вот с тобой… — Минхо намеренно, медленно прикусил собственную нижнюю губу. Жест был сдержанным, почти задумчивым, но в контексте их разговора он превращался в откровенно соблазняющий, визуальный намёк. Его тёмные глаза, обычно холодные и аналитические, теперь горели ровным, тёплым, недвусмысленным огнём, в котором не осталось места для игр. — Лучше тебе поехать со мной. А то я куплю просто сок. А джин… — он сделал едва уловимую паузу, давая слову обрести вес, — джин — нет.       В голове Джисона мысли сплетались в безумный клубок. Одна его часть, пьяная и уже давно сдающаяся, кричала в экстазе: «Да, чёрт возьми, поехали! Куда угодно! В магазин на краю света, только купи мне выпить и сок!» Другая, более слабая, но упрямо цепляющаяся за остатки ответственности и самообладания, пыталась ухватиться за призрачный образ тихой Ликс-и и чувство долга перед старой подругой. Но этот образ таял, как иней на горячем стекле, под неумолимым давлением этого взгляда, этого голоса, этого грубого, прямого «с тобой», которое звучало как приговор и обещание одновременно.       — Умеешь же ты уговаривать, — наконец выдохнул Джисон, и его голос сорвался на низкую, хриплую ноту, в которой слышалось и поражение, и восхищение. Он сдался. Не полностью, не безоговорочно в его капитуляции ещё оставался налёт пьяной иронии, но сдался. — Ещё и так быстро… Честно, я думал, что продержусь дольше.       В этой капитуляции не было унижения — было гордое, почти уважительное признание силы. А Минхо, слыша это, чувствовал, как по его телу разливается волна победного, почти животного торжества. План сработал. Он взял контроль, который тот так небрежно предложил, и довёл дело до конца, не дав ускользнуть в очередную шутку.       Мысли о Джисоне, которые уже давно перестали быть просто мыслями, а превратились в навязчивую, сладкую одержимость, теперь кричали в нём в полный голос. Мысли о том, чтобы, наконец, коснуться его кожи не мимолётно, а по-настоящему. О том, чтобы сорвать с него эту маску обаятельного, всё контролирующего бармена и увидеть того, кто хотел «отдать контроль». О том, чтобы самому стать причиной его потери самообладания. Это желание сводило с ума, пульсировало в висках и горело внизу живота ровным, нестерпимым жаром, который он едва сдерживал.       Осталось лишь сделать последний, решительный шаг — выйти за дверь, спуститься и оказаться в тишине запертой машины, где эта игра должна была наконец получить своё закономерное, жаркое продолжение. И Минхо был готов сделать этот шаг немедленно, не дав Джисону ни секунды на то, чтобы передумать. Он уже вставал с дивана, его движения были быстрыми и уверенными, как у хищника, который уже видит свою добычу в пределах досягаемости.