Игра для пар на сближение

Он целовал не его,

а свою навязчивую идею.

И та отвечала ему стонами,

которых никогда не издавало чужое тело.

      Пока они пробирались к выходу через шумную, разгорячённую толпу, Минхо с удивлением наблюдал, как Джисон одевается. Парень был пьян — это читалось в несфокусированном блеске глаз, в чуть замедленных движениях век и лёгкой, едва заметной неустойчивости в плечах, но его действия не были хаотичными. Напротив. Хан ловко, одним движением, натянул на себя куртку, не промахнувшись мимо рукавов ни на миллиметр, уверенным, отточенным жестом застегнул молнию снизу доверху. Никакой пьяной возни, никакой помощи не потребовалось. Это маленькое, бытовое проявление самоконтроля и мышечной памяти вызвало у Минхо острую, неожиданную волну уважения и… жгучего предвкушения.       Значит, вечер будет не таким уж пьяным со стороны Джисона, как можно было предположить. Значит, реакция будет живой, осознанной. Эта мысль, как капля бензина в костёр, разожгла его желание ещё сильнее, превратив из терпеливого, стратегического ожидания в навязчивую, физическую потребность, которая пульсировала в висках и сводила живот. Именно в тот момент, когда Джисон защёлкнул последнюю застёжку на запястье и они уже потянулись к холодной металлической ручке двери, их настигли.       — Джисон! Вот ты где.       К ним подлетела Ликс-и, её лицо было оживлённым, глаза широко раскрыты и искали поддержки, одобрения, любого знака. Минхо почувствовал, как всё внутри него мгновенно превратилось в один сплошной, туго натянутый нерв. Мускулы на спине напряглись, челюсть сжалась до хруста. Не сейчас. Черт возьми, только не сейчас, когда мы уже у самого порога. Ярость, острая и иррациональная, вспыхнула у него в груди, направленная на эту милую, ничего не подозревающую девушку, которая своим появлением грозила разрушить всё.       Они начали шептаться, отойдя на полшага в сторону. Минхо не слышал слов — в ушах у него стоял лишь собственный гул крови, — но видел, как Джисон наклоняется к ней, и его выражение лица меняется. Из пьяного, игривого и немного размытого оно стало сосредоточенным, серьёзным, профессиональным — точь-в-точь как у бармена, который отчитывается постоянному клиенту о выполнении поручения.       Минхо уловил обрывок, просочившийся сквозь шум: «в подробностях лучше расскажу на трезвую, а пока мы с ним поедем в магазин…»       В голове у Минхо мгновенно сложилась картина, от которой по спине пробежал горячий, одобряющий трепет. Он рассказывает ей. Рассказывает, как всё прошло. Значит, их маленькая игра, их заговор — когда Ликс-и так вовремя увела Хенджина, освободив меня для Джисона, — был не просто удачным стечением обстоятельств. Это был план. И сейчас Джисон, пьяный, но собранный, отчитывается своей подруге-сообщнице об успешном выполнении миссии. Делится деталями нашего флирта, моей реакции, тем, как ловко всё получилось.       Эта мысль — что они спланировали это, что Джисон так хотел этого уединения, что устроил его с помощью подруги — ударила в Минхо волной такого интенсивного, жгучего удовлетворения, что на миг даже затмила нетерпение. Ему это понравилось до дрожи. Он почувствовал себя желанной добычей, на которую была устроена прекрасная, хитрая охота.       Ирония ситуации, однако, била ледяной водой. Потому что заблуждение Минхо было прекрасным и полным, тогда как на самом деле Джисон в этот самый момент просто добросовестно выполнял просьбу подруги, которая хотела больше узнать о Ли и понять, как правильно к нему подкатить. Он не отчитывался о совместном плане — он давал отчёт по просьбе третьего лица.       Но терпение, и без того истощённое часами флирта, намёков, игры и этой невыносимой сладкой пытки, оборвалось с тихим, внутренним щелчком. Ослеплённый своим приятным заблуждением, Минхо действовал на чистом, первобытном инстинкте. Его взгляд, холодный и быстрый, как лезвие, выхватил в толпе знакомую, несколько поникшую фигуру — Хенджина. Минхо быстрыми, решительными шагами подошёл к нему, наклонился к самому уху, игнорируя всё остальное, и выдохнул тихо, но с такой неоспоримой, железной властностью в голосе, что это не звучало даже как приказ — это звучало как факт:       — Уведи её. Сейчас же. Она мне мешает.       Терпение лопнуло. Каждая секунда этой милой, невинной болтовни вонзалась ему в кожу, как тысяча иголок. Эта девочка с её широко распахнутыми глазами, это дружеское шептание — всё это превращалось в невыносимую преграду на пороге свободы. Всё его существо вопило о том, чтобы сейчас же вырваться из этого шумного ада, утащив Джисона с собой в тишину и темноту, где можно наконец перестать притворяться.       Не было «пожалуйста», не было объяснений. Только требование. Хенджин, годами привыкший к командному, не терпящему возражений тону Минхо в настольных играх и слегка ошарашенный происходящим, лишь кивнул. Без лишних вопросов, почти как запрограммированный, он подошёл к Ликс-и, с неожиданной для его обычно хлипкой позы силой обхватил за талию и, подхватив почти на руки, с лёгким вскриком удивления с её стороны, уволок вглубь квартиры, бормоча что-то невнятное про срочную проверку пунша на предмет наличия в нём алкоголя.       Джисон обернулся, глядя в след этой странной, почти комичной сцене, и его брови поползли вверх в искреннем, пьяном изумлении. Минхо лишь искоса наблюдал за этим.       — Ну нихуя себе, что это с ним? — пробормотал Джисон, потирая ладонью лоб, будто пытаясь стереть галлюцинацию.       — Не знаю, — отозвался Минхо, и его голос прозвучал нарочито ровно, плоским, контролируемым тоном, за которым скрывалась настоящая буря раздражения и звериного нетерпения. Внутри всё кипело от ярости на эту задержку, на этих людей, которые словно сговорились сегодня помешать ему. — Может быть, просто порыв страсти. Или внезапная любовь.       — Был бы я на её месте, то ударил бы Хенджина по лицу, — фыркнул Джисон, но в его тоне не было настоящего осуждения или беспокойства, скорее пьяное, отстранённое недоумение перед абсурдом жизни.       Минхо уже нажимал на холодную металлическую ручку. Тяжёлая дверь открылась, впустив в душную атмосферу вечеринки струю свежего, холодного воздуха подъезда. Это было как глоток свободы. Он обернулся к Джисону, и в его глазах, наконец, сквозь слой холодного контроля, пробилось то самое нетерпение.       — А ты? — спросил Минхо, и его голос приобрёл низкую, тёплую, почти манящую ноту. — Тоже ударишь, если я попробую тебя куда-нибудь утащить?       — Ну во-первых, ты этого никогда не сделаешь. А во-вторых… если сделаешь, то реально ударю.       Минхо фыркнул, но в его глазах вспыхнул опасный, заинтересованный огонёк. Ответ Джисона — дерзкий, полный пьяной уверенности, — не обескуражил, а наоборот, подлил масла в огонь. Отлично, — пронеслось в его голове. — Играешь в недотрогу. Но ты уже здесь, рядом, и этот вечер принадлежит нам.       Эта самоуверенность Джисона, эта лёгкость, с которой он бросал вызов, зажигала в Минхо всё более жгучее и настойчивое желание — не просто обладать, а именно сломить, доказать, кто на самом деле диктует правила в этой игре, в которую, казалось, Джисон играл с таким насмешливым азартом.       Они вышли на заснеженную, немую улицу. Резкий морозный воздух врезался в лёгкие, как лезвие, но оказался бессилен против того пьяного, густого тепла, что разливалось по сосудам Джисона. Казалось, он даже протрезвел на пару градусов от этого ледяного шока, и теперь бодро, почти игриво припрыгивал по рыхлому, хрустящему снегу к указанной Минхо машине. Его пьяная уверенность, казалось, превращала его в беззаботного, слегка шатающегося духа ночи, абсолютно не чувствующего напряжённую ауру, исходящую от Минхо.       Ли же шёл следом, и каждый его шаг, каждое движение выдавали колоссальное внутреннее напряжение, которое вот-вот должно было сорвать крышу. Он неаккуратно, почти с раздражением проваливался в сугробы, морщась так, будто под ногами у него были не снежинки, а осколки стекла. Весь этот путь — какие-то жалкие двадцать метров от освещённого подъезда до тёмного силуэта машины — казался ему мучительным, бесконечным маршем. Каждая секунда промедления, каждое это дурацкое, пьяное подпрыгивание Джисона, эта игра, которая, казалось, никогда не кончится, отзывалась в нём физической болью. Когда же ты наконец перестанешь играться? Когда прекратишь дразнить? Мы уже почти у цели, а ты ведёшь себя, как на детской площадке, — прошипела ядовитая мысль где-то на пределе сознания.       Он втиснулся за руль, резко, почти с силой повернул ключ зажигания, и мотор отозвался низким, мощным урчанием, которое отдалось в его костях облегчением. Первым делом Минхо щелчком включил печку на максимальную мощность, направляя потоки ещё холодного, но обещающего стать тёплым воздуха на запотевшее лобовое стекло и в салон. Гул заполнил тесное, приватное пространство, создавая белый шум, который должен был заглушить всё, кроме них. Он сделал короткий, сфокусированный выдох, уже представляя Джисона на соседнем сиденье, и повернул голову, чтобы удостовериться, что тот сел.       Но сиденье было пустым.       Сердце Минхо на мгновение ёкнуло от непонятной паники. Его взгляд метнулся в боковое зеркало заднего вида. И он увидел его.       Джисон стоял, прислонившись спиной к холодному металлу, и этот бесконечно томительный для Минхо момент для него был просто паузой. В голове у него гудел лёгкий, приятный алкогольный туман, и Ли в этом тумане был просто интересным новым знакомым, возможно, потенциально близким другом. Всё напряжение, исходившее от парня, эта стальная тишина, пропитанная ожиданием, — Джисон списывал это на естественную неловкость. Ну, мы же почти не знакомы, — думалось ему сквозь хмельную дымку. — Парень просто немного скованный, зажатый. Хороший, в целом друг. Сейчас поедем до магазина, может, поболтаем ещё… Он даже не допускал мысли, что каждое его движение, каждая улыбка и каждая секунда промедления взвинчивают Минхо до состояния, близкого к животной ярости.       Когда Минхо вышел из машины, Джисон увидел лишь напряжённое лицо, но интерпретировал это как раздражение от холода или общую усталость от вечера.       — Что случилось? — голос Ли прозвучал резче и ниже, чем он планировал. Вопрос повис в морозном воздухе. На лице Джисона играла странная, полупьяная, полузадумчивая улыбка. Он пожал плечами, и это движение было нарочито небрежным.       — Хм… не знаю, — протянул он, а потом его взгляд скользнул от лица Минхо к запотевшему боковому стеклу машины и обратно. И в его глазах вспыхнул тот самый знакомый, озорной, дразнящий огонёк. — Где в тебе джентльмен? Даже пьяному другу не можешь открыть дверь.       Он сказал это с такой преувеличенной, почти театральной обидой, будто Минхо совершил непростительное нарушение этикета на королевском приёме. И для Ли это стало последней каплей. Вся его сдержанность, весь расчёт, всё его изматывающее нетерпение сконцентрировалось в одну точку. Он не ответил. Не пошутил. Он просто шагнул вперёд по скрипящему снегу, его шаги были быстрыми и решительными. Взгляд не отрывался от Джисона. Он обошёл машину, его пальцы, холодные от металла, нащупали ручку пассажирской двери. Щёлкнул замок. Он открыл дверь настежь.       Но вот Минхо оказался рядом. Слишком близко. Пространство между дверью вдруг стало тесным, интимным, отрезанным от всего мира. И тон, каким прозвучало «Проходи», заставил что-то внутри Джисона насторожиться. Это был не тон друга или просто знакомого. Это был голос, полный незнакомой, тёмной властности, в которой не оставалось места для его шуток.       На секунду пьяная беззаботность спала с его лица, уступив место мимолётному, инстинктивному удивлению. Но алкоголь и врождённое упрямство взяли верх. Он фыркнул, всё ещё пытаясь сохранить игривость, и шагнул вперёд, чтобы сесть на пассажирское сиденье.       Джисон сделал шаг к открытой двери, тут же качнулся вперёд, упёршись ладонью в крышу машины. От резкой смены температуры — из тёплой духоты квартиры в колючий мороз — алкоголь, до этого дремавший в крови, ударил в голову с новой, сокрушительной силой. Мир на секунду поплыл.       — Ой… — выдохнул Хан с пьяной, растерянной улыбкой, закрывая глаза. — Кажется, мне плохо. Температура… смена… всё кружится.       Ладонь Минхо легла на спину Джисона, чуть ниже лопаток, чтобы поддержать. Прикосновение было твёрдым, властным, но в этой ситуации — необходимым. Они оказались слишком близко. Ближе, чем были за весь вечер. Между ними не было ни стола, ни дивана — только слой зимней одежды, пар от дыхания и это внезапное, непреднамеренное вторжение в личное пространство.       Минхо почувствовал, как под его рукой мышцы спины Джисона напряглись, а затем расслабились, будто смиряясь с поддержкой. Он смотрел на затылок Хана, на тёмные волосы, припорошенные снегом, и чувствовал жар его тела сквозь ткань. Всё его существо кричало от этого контакта. Каждая секунда этой нелепой, пьяной неловкости растягивалась для него в пытку. Его терпение, истерзанное часами игры, было на исходе, а эта новая заминка — из-за головокружения, чёрт возьми! — казалась последней, злой насмешкой судьбы. Его нервы были натянуты до предела, и каждый вздох Джисона, каждый его шатающийся жест отзывался в Минхо резкой, почти болезненной вибрацией.       Его взгляд в отчаянии метнулся к дому, к освещённым окнам, за которыми горела их прежняя жизнь. Сдавленным, хриплым голосом, в котором дрожала едва сдерживаемая ярость на эту отсрочку, он спросил:       — Окна Чана… они на эту сторону выходят?       — Н-нет… — с трудом выдавил Джисон, не открывая глаз, будто сосредоточившись на том, чтобы не упасть. — На… противоположную.       Слова едва долетели до его сознания, затуманенного и тошнотой, и странным ощущением, что происходит что-то не то. Рука Минхо на его спине казалась слишком тяжёлой, слишком приковывающей. Тон вопроса был слишком резким, слишком напряжённым для простого любопытства о виде из окна. В нём дрожала какая-то дикая, непонятная энергия, которая пугала и сбивала с толку ещё больше, чем головокружение. Джисон не понимал, что происходит, но его инстинкты, приглушённые алкоголем, всё же подавали смутный, тревожный сигнал.       Тишина после его слов была недолгой. Даже снег, казалось, замедлил ход, завис в воздухе. Для Минхо это не стало решением — это был обрыв. Последняя хлипкая дамба рухнула, и его не понесло потоком. Его выстрелило. Всё его тело, до того скованное стальным напряжением, сорвалось с невидимой привязи. Движение было резким, лишённым всякой элегантности. Рука на спине Джисона не притянула, а рывком приковала его к себе, словно Минхо боялся, что он растворится в метели. Ладонь, обхватившая его щёку, не просила — она заявляла права. Не осталось и следа от игр и намёков, только голая, накопленная за долгие часы потребность, вырвавшаяся на волю.       Его губы врезались в губы Джисона, холодные и слегка шершавые от мороза, но мгновенно согретые его собственным пылким дыханием.       Хан вздрогнул, будто от удара током. Всё в нём застыло и отвердело. Губы сомкнулись в одну упрямую, непроницаемую линию. Из груди вырвался приглушённый звук — смесь шока, протеста и алкогольного оцепенения. Он стоял столбом, глаза широко раскрыты, глядя в никуда, не в силах осознать, что граница была пересечена с такой грубой, неоспоримой силой. Секунда, другая — и сознание догнало реальность. Он попытался отклониться, но движения его были тягучими и непослушными, утопающими в хмельной тяжести. Ладони упёрлись в грудь Минхо, но в этом толчке не было силы — лишь слабый, дезориентированный жест. Голова его отворачивалась, губы сжимались с новой силой. Это была не воля, а рефлекс, последний судорожный вздох всех его защит.       Минхо не отступал. Его поцелуй не смягчался. Он оставался таким же твёрдым, требовательным, грубым. Ли знал — не умом, а животным чутьём, — что эта напористость, эта бескомпромиссность пробьёт любую стену отторжения у такого, как Джисон. Он не просто целовал, а подавлял, заставлял принять, лишал выбора одним лишь постоянным, неотступным давлением. Его пальцы вцепились в волосы на затылке Джисона, удерживая его на месте, не давая ускользнуть. Губы двигались с жестокой целеустремлённостью, не обращая внимания на сопротивление, показывая, что отступление невозможно.       И тогда началось таяние.       Оно пришло не через разум, а через тело, на которое обрушилась двойная волна — агрессивная близость Минхо и разливающийся, опьяняющий жар алкоголя, вспыхнувший от адреналина. Сопротивление начало растекаться, как сахар в горячей воде. Напряжение в плечах Джисона не ушло, а обмякло. Стиснутые губы сначала дрогнули, затем разжались под неумолимым, постоянным напором. Минхо не штурмовал — он затапливал, заполняя собой всё пространство, не оставляя ни щели для сомнений. И в этот прорыв хлынула слабость, сладкая и беспомощная.       И наступила капитуляция.       Губы Джисона разомкнулись не для ответа, а для глубокого, сдавленного вздоха, который Минхо тут же вобрал в себя, сделал своим. Это был звук сломленного сопротивления. Алкоголь, кружившийся в крови, наконец вбил последний гвоздь в крышку его воли, притупив страх и сомнения, оставив только тупое, подчиняющееся ощущение. Вслед пришла мягкость, тягучая и всепоглощающая. Его тело, бывшее тугой струной, обвисло, безвольно и доверчиво прильнув к Минхо и ледяному боку машины. Его ответ был не движением, а разрешением — медленным, пьяным, тотальным. Губы начали двигаться в такт, лениво и неуверенно, уже не сопротивляясь, а слепо следуя. Поцелуй из захвата превратился в поглощение, где один диктовал, а другой, опьянённый и покорённый, лишь принимал.       А вокруг них жила зима. Ночь дышала ледяным паром, и снег падал беззвучным, неостанавливаемым потопом. Крупные хлопья кружились в свете фонаря, цеплялись за ресницы, таяли на разгорячённой коже. Мороз щипал щёки и руки, но между их телами, в сантиметре, где бились сердца, зарождалось иное. Там бушевала своя метель — из сплетающегося дыхания, из пара, что клубился между губами и тут же уносился ветром. Холод сжимал мир в ледяной кулак, но здесь, в пространстве их поцелуя, пылал оазис неистового, всепоглощающего тепла.       Они стояли, вмёрзшие в один бесконечный миг. Поцелуй перестал быть действием. Он стал состоянием. Атмосферой, где не было ни вчера, ни завтра. Было только сейчас — тяжёлое, густое, странное. Холод был снаружи. Внутри бушевало смятение, приглушённое алкоголем.       Джисон не отвечал на поцелуй, он позволял. Его губы оставались мягкими, податливыми под настойчивым напором Минхо. Сопротивляться было невозможно — тело отказывалось слушаться, отяжелевшее от выпивки, а твёрдая хватка Минхо не оставляла выбора. Но в этой вынужденной покорности была и своя странная, смутная приязнь. И в глубине спутанных мыслей мелькало: Друг… но какой странный друг…       Внезапно Джисон глубже вжался в поцелуй, неосознанно, ища хоть какую-то точку опоры в этом пьяном мире. Его язык лениво, почти неуверенно коснулся губы Минхо — не как приглашение, а скорее как потерянный жест, попытка понять границы этого нового, пугающего пространства. Минхо воспринял это как сигнал, как капитуляцию, и только укрепился в своей власти. Он захватил, углубил поцелуй, устанавливая полный контроль, наслаждаясь каждой секундой. Звук стал влажным, оглушительным в его собственных ушах — симфонией победы.       Исчезли диван, вечеринка, всё остальное. Существовало только это: снег, машина, и человек в его власти, который наконец перестал сопротивляться. Минхо наслаждался не столько поцелуем, сколько самим фактом этого успокоения, этой принятой покорности. Каждый расслабленный мускул Джисона, каждый тихий выдох был трофеем. Когда Минхо наконец оторвался, чтобы вдохнуть, его дыхание было хриплым от напряжения.       Они смотрели друг на друга в сантиметре расстояния. В тёмных глазах Минхо горел немой, торжествующий вопрос, от которого стыла кровь: Ну? Идем дальше?       Джисон, его сознание затуманенное и холод, пробирающий под одежду, издал короткий, невнятный звук. Что-то между стоном и всхлипом — реакция на резкий холод, накопленная усталость, на невозможность осмыслить происходящее. Он просто замёрз и выдохся. Но Минхо услышал в этом звуке то, что жаждал услышать. Сдавленный, лишённый воли, похожий на согласие. Он понял его неправильно. Или, вернее, понял именно так, как хотел.       Его рука, всё ещё лежавшая на спине Джисона, соскользнула ниже, к поясу, властно направляя его к двери заднего сиденья.       — В машину, — произнёс Минхо, и это уже не было предложением. Голос был низким, хриплым от желания и абсолютной уверенности в своём праве. Он был убеждён, что получил всё необходимое согласие. Джисон, с головой, тяжёлой, как камень, и телом, движущимся по инерции, позволил себя вести.       Они перешли на задние сиденья, где Минхо снял с них куртки. Машина еще не успела прогреться, и ледяной холод сразу впился в них сквозь тонкую ткань. Воздух внутри был пронизан морозной сыростью, пахнувшей снегом и бензином. Сиденья омерзительно прилипали к одежде, но это леденящее касание лишь яростнее подчеркивало жар, исходивший от их тел, — словно их истинная сущность прорывалась наружу сквозь холодную оболочку реальности.       Джисон оказался на спине, запрокинув голову на сиденья, его дыхание сбивалось не от предвкушения, а от дезориентации и холода. Минхо был над ним, его движения резкие, лишённые изящества, движимые голодным нетерпением, уже унесшим далеко за пределы реальности. Он уже не видел затуманенных глаз Джисона, не слышал неуверенности в его дыхании — он видел свою фантазию, которая наконец обретала плоть.       — Чёрт… а джина с… соком не будет, что ли? — начал Джисон, и его голос прозвучал томно, растянуто, с преувеличенным сожалением, когда Минхо, не теряя времени, принялся расстёгивать его рубашку. — Я ради этого только и вышел…       Это была не попытка игры, а жалкая, пьяная попытка вернуться к нормальности, к тому простому, понятному сценарию «пойти за выпивкой с новым другом». Но Минхо, витавший в своих фантазиях, услышал в этом лишь кокетливую отговорку. Он наклонился ниже, и в темноте салона его глаза сверкнули холодным, самодовольным огнём. Он всё ещё пытается играть, — пронеслось в его голове с липким удовольствием. Мило. Но игра окончена.       — Только ради этого? — его голос был низким, густым, и в нём не было вопроса. Это была риторика победителя, который уже празднует триумф.       Он не стал ждать ответа. Минхо снова накрыл губы Джисона своим поцелуем, но на этот раз его руки не медлили. Они были холодными — пальцы, застуженные снегом. И когда его ладонь скользнула под расстёгнутую ткань рубашки, контраст был шоковым. Джисон вздрогнул всем телом, его мышцы на животе резко напряглись, кожа покрылась мурашками. Его тело инстинктивно выдало сопротивление — слабое, рефлекторное, следствие холода и непривычного вторжения. Он слегка выгнулся, пытаясь отстраниться, губы под устами Минхо дрогнули в почти неслышном, подавленном звуке дискомфорта. Слишком… холодно… резко, — промелькнуло в его затуманенном сознании.       Но для Минхо это было чистейшей воды страстью. Этот вздрагивающий живот, этот сдавленный стон — всё в его искажённом восприятии кричало о том, что Джисон теряет контроль от наслаждения. Он принял вызов, которого не было. Его поцелуй стал ещё настойчивее, руки — ещё требовательнее. Ли уже не просто касался — он присваивал, помечая холодом свою территорию. Когда Джисон, сдавленно охнув, инстинктивно попытался сомкнуть бёдра от неожиданного и неприятного холода ладони, скользнувшей ниже, Минхо просто придавил его сильнее своим весом. В его голове это не было сопротивлением — это была пикантная игра, последние судороги стыдливости перед полной капитуляцией.       И тело Джисона, уставшее, замёрзшее, оглушённое алкоголем и неспособное бороться с этой слепой, неумолимой силой, начало обмякать. Напряжение спадало не от желания, а от истощения и чувства обречённости. Эта покорная расслабленность была для Минхо высшим знаком согласия. Он уже не мог остановиться, захлёбываясь в волнах собственного возбуждения и иллюзии взаимности. Каждое непроизвольное движение Джисона, каждый тихий выдох интерпретировал как страстный отклик, видя не реального растерянного человека под собой, а воплощение всех своих навязчивых фантазий.       А за стеклом царствовала зима. Метель завывала, засыпая лобовое стекло толстым слоем снега, окончательно отрезая их от внешнего мира. Они были в коконе его иллюзий, в капсуле, несущейся сквозь белую тьму его желаний. И в этом тихом, тёмном, холодном пространстве, под приглушённый, монотонный рёв печки, разворачивался спектакль, который Минхо давно отрепетировал в своей голове.       Он перевернул Джисона на живот одним резким, властным движением. В его фантазии это был страстный, обоюдный порыв. В реальности Джисон лишь глухо ахнул, уткнувшись лицом в холодную кожу, его тело обмякшее и непослушное. Но Минхо видел и чувствовал только то, что хотел: полную покорность.       Ли расстегнул его штаны быстрыми, цепкими движениями, стаскивая ткань с бёдер. Затем принялся за свои, и звук молнии в тишине салона прозвучал для него как финальный аккорд. Он был поглощён одной мыслью, одним невыносимым позывом, который нарастал часами — сейчас, немедленно, воплотить фантазию в реальность.       Его взгляд метнулся к бардачку. Память, всегда отточенная, услужливо подсказала: там должно быть. Он рывком открыл пластиковую дверцу, и среди бумаг и мелочей его пальцы нащупали гладкую квадратную упаковку. Презервативы. В его голове это было не совпадение, а знак. Судьба. Подтверждение того, что всё идёт так, как должно. Быстрыми, практичными движениями он надел презерватив на себя. Это был технический шаг на пути к цели. Каждая секунда этой заминки резала его сознание, как лезвие. Он почти не видел Джисона — того, настоящего. Он видел образ из своих фантазий: страстного, сопротивляющегося ровно настолько, чтобы это было интересно, и в итоге отдающегося полностью.       Хан лежал, практически обездвиженный, его дыхание сбитое и тяжелое от алкоголя и этой внезапной, бесповоротной беспомощности. Он был пьян. Слишком пьян, чтобы ясно понимать, что происходит, слишком пьян, чтобы оказать настоящее сопротивление. И холодная, аналитическая часть мозга Минхо где-то на задворках фиксировала этот факт.       Но она была мгновенно задавлена, заглушена рёвом другой, более древней и мощной силы — слепым голодом, что вырос из часов его собственных домыслов, навязчивых мыслей и иллюзии взаимности. Он уже зашёл слишком далеко в своём внутреннем спектакле, чтобы остановиться. Джисон в его восприятии уже давно перестал быть отдельным человеком — стал объектом, центром, на который была направлена вся эта накопленная, искажённая страсть.       Он придвинулся ближе, руки легли на бёдра Джисона, чтобы зафиксировать его в мире своей иллюзии. Прикосновение было твёрдым, окончательным. Он не спрашивал «ты готов?». А был убеждён, что эта готовность — стыдливая, томная, пьяная — уже разлита в самом воздухе между ними, и ждать её явного признака было бы глупо. Ожидание стало пыткой для него одного.       В слепом порыве, движимый лишь необходимостью сгладить этот шероховатый переход к самому главному, Минхо плюнул себе на пальцы, грубо, без всякого стыда. Он снова прикоснулся к Джисону, но теперь его движения имели единственную цель — механически подготовить почву. Это не было лаской; это была спешная, неумелая попытка подогнать реальность под нужды его нетерпения. Его пальцы действовали с лихорадочной целесообразностью, растягивая, вводя.       И тело Джисона, до этого пассивное и обмякшее, снова выдало реакцию — не сознательный протест, а глубокий, инстинктивный рефлекс на вторжение, на дискомфорт, на боль, которая наконец пробилась сквозь алкогольный туман. Мышцы, уже начавшие расслабляться, внезапно сжались в тугой, болезненный узел. Раздался звук — не вздох, а короткий, обрывающиеся мычание, полный неподдельной, неигровой боли и растерянного испуга. Хан попытался инстинктивно отодвинуться, уткнуться глубже в сиденье, но Минхо, уже почти не видящий реального человека, а лишь препятствие на пути к своему удовольствию, снова прижал его, своей рукой вдавливая в холодную кожу.       — Потерпи немного, — его голос прозвучал хрипло, не как просьба, а как приказ, отчеканенный в ледяном воздухе салона. Это был приказ не живому Джисону, а тому образу в его голове, который должен был покорно принять всё. — Совсем немного. Сейчас будет очень хорошо.       Он говорил это в пустоту, убеждая самого себя, что сопротивление — лишь мимолётная деталь, что боль вот-вот превратится в наслаждение, как и было задумано в его фантазии. Ли вынул пальцы, ощущая под своими ладонями дрожь чужого тела, истончённую до предела от холода, алкоголя и непонимания.       И он начал проникать, но уже не пальцами. Медленно, но неумолимо, преодолевая сопротивление. Это было не слияние, а вторжение — преодоление тугой, отчаянно сжавшейся узости, которая не хотела его пускать. Он ощущал каждую деталь через призму своего животного желания: болезненную плотность мышц Джисона, их инстинктивную, бесполезную борьбу, ту последнюю, хрупкую границу, которая с хрустом ломалась под его напором. Это было действие, лишённое изящества, наполненное лишь сырой, неотменимой необходимостью воплотить фантазию в плоть и кость.       Воздух в салоне сгустился до предела, стал вязким и тяжёлым. Теперь в нём висело только прерывистое, хриплое дыхание Минхо, скрип кожи сидений под их весом и тихий, подавленный, почти детский звук, вырвавшийся из груди Джисона, когда тот последний барьер пал. Звук, в котором смешались шок, острая, обжигающая боль, пьяное смятение и полная, парализующая беспомощность. А запотевшими стёклами, будто равнодушный зритель, наблюдала бушующая, белая тьма зимы, запечатывая их в этом ледяном склепе.       Минхо действовал с той самой грубой, быстрой прямотой, о которой он грезил. Не было прелюдии, не было особой подготовки — только целеустремлённое движение. Но реальность вцепилась в него холодными когтями. Ограниченное пространство заднего сиденья мешало каждому движению. Ему приходилось сгибаться в неудобной позе, упираться коленом куда попало. Холодный, спёртый воздух, пахнущий снегом с одежды, кожей и чем-то резким — страхом или болью, — обжигал лёгкие.       Он попытался придать Джисону ту самую позу из их фантазий — на четвереньках с выгнутой спиной, с повернутым вполоборота лицом, полным вызова. Но пьяное, обмякшее тело сопротивлялось. Джисон слабо пытался встать на локти, но они подкашивались, и он снова оседал грудью на сиденье, издавая невнятное, сдавленное мычание, больше похожее на стон от неудобства, чем на страсть. Хан был тяжёлым, непослушным грузом, а не соблазнительным партнёром.       Минхо на секунду замер. Он не мог получить идеальную картинку. Но отступать было поздно. Желание, разгоревшееся до белого каления, требовало выхода. А стёкла, залепленные снегом, превращали салон в изолированную вселенную, где не было ничего, кроме этой неуклюжей, раздражающей реальности.       И тогда он нашёл выход. Грубый, примитивный. Одной рукой он резко подтянул таз Джисона выше, почти приподняв его и насадил на свой член во всю длину, а сам навалился сверху всем весом, пригвоздив к сиденью. Их тела сплелись в неудобном, вынужденном узле. Дыхание, тяжёлое и горячее, конденсировалось на стекле, добавляя новую, мутную пелену к уже существующей снежной. И в этой новой, нелепой, почти уродливой позиции он продолжил. Грубо. Быстро. Не обращая внимания на неидеальность, лишь на собственное жгучее удовлетворение от самого факта обладания.       И именно тогда, в этой неловкости и почти насильственной фиксации, из груди Джисона вырвался первый настоящий стон. Не игривый, не театральный, а низкий, хриплый, выдавленный самой глубиной этого неотвратимого вторжения, алкогольным растворением всех барьеров и какой-то тёмной, физиологической реакцией тела, уже не способного ни на что, кроме базовых рефлексов.       И этот звук, этот сырой, неподдельный отклик, стал для Минхо чистейшим эликсиром, пьянящим и победоносным. Всё его раздражение, вся досада от неудавшейся позы испарились, сгорели в вспыхнувшем внутри торжестве. Он делал всё правильно. Достиг цели. Он получил то, что хотел — власть, отклик, воплощение своей навязчивой фантазии. И под завывание метели за стеклом, в тесном, пропахшем болью и похотью пространстве, Ли продолжил свой путь к завершению, уже не видя ничего, кроме собственного ослепляющего удовлетворения.       Каждый следующий стон Джисона смешивался с резким, хриплым выдохом Минхо, и это облако их общих дыханий висело в морозном воздухе, самое горячее, что было в эту ночь. Он зарычал в ответ — коротко, сдавленно — и удвоил усилия. Его движения стали ещё более резкими, ещё более неумолимыми, подгоняемыми этими стонами. Каждый новый, срывающийся с губ Джисона звук был для него высшей наградой — доказательством того, что его фантазия работает, что он достиг цели и владеет ситуацией полностью. Ли наслаждался не столько физическим ощущением, сколько властью (иллюзией власти).       Он брал его, так, как и обещал себе в тот момент на диване, когда из-под словесной игры проступила оголённая суть желания. В воображении Минхо стирал в порошок того самоуверенного, улыбающегося всем парня, оставляя только эту тёплую, отзывчивую плоть, которая так прекрасно и безропотно откликалась на его напор. Эти разбитые, вырванные из глубины стоп-крана сознания стоны звенели в его собственном сознании громче любой музыки, железным доказательством его правоты, его силы, его победы. Это было не соитие, а акт утверждения, приговор, приведённый в исполнение.       Быстро. Грубо. Прямо. Не было места нежностям или вопросам, только механическая, неумолимая целесообразность.       Каждое проникновение было актом завоевания и стирания границ. Минхо входил в него резко, почти яростно, преодолевая остаточное, пьяное сопротивление мышц, которые всё ещё пытались сжаться в инстинктивной защите. Это было не плавное скольжение, а прорыв, четкий и жёсткий, заполняющий собой всё доступное пространство, не оставляя ни сантиметра для иллюзий или отступления. Тело Джисона под ним принимало его с глухим, сдавленным звуком — смесью шока, боли и того самого алкогольного растворения всех барьеров, на которое так рассчитывал Минхо.       Движения Ли были не ласкающими, а утверждающими. Он не искал угла или глубины для удовольствия партнёра — он устанавливал свой собственный, максимально глубокий и властный ритм, диктуемый его собственным нарастающим, нестерпимым напряжением. Каждый толчок был как удар молота по наковальне, вгоняющим его глубже, пригвождающим Джисона к холодному сиденья, стирая последние следы того человека, что смеялся и читал карты. Он чувствовал, как под его напором тело под ним обмякает, сдаётся, превращается из сложной личности в простой, горячий сосуд для его ярости и голода.       И в этом грубом, стремительном, почти животном ритме, в этом чувстве абсолютной, физической власти Минхо находил, наконец, то самое, невыносимо желанное освобождение. Оно смывало часы фальшивых улыбок, двусмысленных взглядов, игр в карты и контроль. Здесь и сейчас существовала только одна правда — правда его тела, берущего то, что он счёл своим по праву сильнейшего. И разбитые, безвольные стоны Джисона были самой сладкой наградой и самым громким признанием этой правды.       Его рука, до этого вцепившаяся в бедро, резко двинулась вверх. Пальцы впились в тёмные, растрёпанные волосы Джисона и сильно, с демонстративной властью, потянули его голову назад. Шея выгнулась дугой, обнажая горло. В его фантазии это был страстный, обоюдный порыв. На самом деле тело под ним лишь обмякло ещё больше, отдаваясь этой новой силе.       И тут, в парадоксе собственной жестокости и потребности в подтверждении, в голове Минхо произошёл сдвиг. Грубость была необходима, но вид этой обнажённой линии шеи в тусклом свете, слышимый прямо у его уха сдавленный, хриплый звук, переполнили его чем-то ещё — потребностью в обратной связи, в том, чтобы его фантазия заговорила с ним.       Губы, до этого сжатые, прикоснулись к вспотевшей коже под ухом Джисона. Движение было неожиданно нежным на фоне всей остальной грубости, но столь же властным по своему намерению. Это была не ласка, а ещё один способ заявить права.       — Ты… невыносимо хорош… — вырвался у Минхо сдавленный, хриплый шёпот прямо в нагретый воздух. Он шептал в пустоту, обращаясь не к реальному, оглушённому и страдающему человеку, а к тому идеальному, страстному образу из своих мыслей. — Ты сводишь меня с ума…       Он коротко поцеловал мочку уха, почувствовав непроизвольную дрожь тела под собой, и воспринял её как страстный отклик.       — Такой громкий для меня… — его шёпот стал навязчивым, он вбивал эти слова в кожу Джисона, как гвозди, пытаясь скрепить ими свою иллюзию. — Звучи. Звучи ещё громче. Пусть вся эта проклятая метель слышит, как ты…       Он не договорил, застряв на этом, но его голос, низкий и хриплый от возбуждения и самообмана, висел в ледяном воздухе салона. Он был убеждён, что говорит с тем, кто понимает, кто разделяет, кто так же, как и он, захлёбывается в этом вымышленном вихре страсти. Эти шептанные комплименты были для него не проявлением нежности, а финальным штрихом в картине полного обладания — он не только брал, но и получал благодарность в виде этих, как ему казалось, страстных стонов. Это был диалог в его голове, где он играл обе роли, а Джисон был лишь безмолвной, но отзывчивой куклой в его спектакле.       Каждое слово, каждый короткий, влажный поцелуй в шею, в напряжённую челюсть, в уголок губ, который он мог достать, когда та снова поворачивалась к нему в поисках воздуха, — всё это было топливом для его иллюзии. И она, казалось, сработала. В его искажённом восприятии стоны Джисона, под этим двойным напором — его настойчивого тела и этого шепчущего, бредового диалога, который он вёл сам с собой, — преобразились. Они стали громче, раскрываясь, как цветы под его внутренним взором. Минхо слышал в них не только отзвук боли, но и отклик — жадный ответ на эту странную смесь грубости и вымышленной нежности, на эти дикие, обращённые в пустоту комплименты.       Минхо наслаждался этим уже не просто как победой, а как гениальным открытием внутри своей фантазии. Он нашёл волшебную формулу: сочетать силу с этим нашептыванием, и из этого тела будет изливаться самая прекрасная, самая искренняя музыка, подтверждающая его правоту. Ли тянул за волосы, задавая ритм, и в то же время его губы и шёпот как будто бы ласкали, хвалили, поощряли эту громкость. В его голове это была алхимия, превращающая реальность в чистый, раскалённый миф.       Для Минхо в этот момент не существовало ничего, кроме этой музыки, которую он сам сочинял и исполнял, и ощущения, что он наконец-то добрался до самой сути того, что манило его весь вечер — до полного растворения границы между его фантазией и реальностью.       Однако, когда его взгляд, затуманенный страстью, скользнул по телу под ним, холодная, аналитическая часть его сознания, всё ещё работавшая где-то на дне, выдала безжалостный, раздражающий отчёт: провал. Он видел, как тело Джисона откликается неровно, с перебоями. Алкоголь сделал своё дело: реакции были вялыми, непоследовательными, лишёнными той собранной, отзывчивой энергии, которую он хотел почувствовать в ответ. Его рука, скользнувшая вниз, нашла лишь частичную, неустойчивую твердость чужого члена, то вспыхивающую на мгновение, то ускользающую в пьяной апатии. Он с холодной ясностью понимал: довести партнёра до той же яркой кульминации, которую Минхо испытывал сам, не получится. Не сейчас. Не в таком состоянии.       И это осознание — что он заперт в одностороннем, стремительном движении к своей собственной разрядке, что даже в его фантазии есть этот изъян, — вместо разочарования, породило в Минхо что-то другое. Досадливую нежность и из неё — обещание, обращённое не к реальному Джисону, а к тому идеальному партнёру из его мыслей, с которым всё должно было быть иначе. Он сильнее вцепился в волосы, прижимаясь губами к вспотевшей шее, и его шёпот приобрёл новую, твёрдую интонацию — обета, данного самому себе.       — В следующий раз… — выдохнул он, и его голос, сорванный и хриплый, прозвучал как клятва, высеченная в ледяном воздухе его иллюзий. — В следующий раз я сделаю для тебя всё. Доведу до края полностью.       Он говорил не о следующей реальной встрече. Он говорил о следующем акте в спектакле своей фантазии, где всё будет идеально — и его контроль, и отклик, и взаимное удовольствие. Это была клятва продолжать игру, совершенствовать её, пока она не станет абсолютно правдоподобной. А пока, в этой неидеальной, но доминирующей реальности, он сфокусировался на своём собственном, неизбежном финале, заглушая тихий голос анализа рёвом собственного наслаждения и стонами, которые в его ушах звучали как совершенная музыка полного подчинения.       Он говорил это, уже чувствуя, как его собственное тело, измученное часами ожидания и навязчивых мыслей, неумолимо несётся к развязке. Его ритм стал ещё более неистовым, яростным, как будто он пытался компенсировать воображаемым будущим обещанием физическую неполноту настоящего, заглушить тонкий, раздражающий звук собственной неудовлетворённости от несовершенства всего этого.       И тут Джисон, под этим финальным, ослепляющим напором, начал слабо ерзать. В реальности это было движение от глубокого дискомфорта, от онемения в неудобной позе, от переполняющих его смутных, болезненных ощущений. Он попытался сдвинуть бёдра, издав жалобный, протестующий звук, больше похожий на стон усталости или попытку облегчить боль, чем на отклик.       Но в искажённом, опьянённом властью восприятии Минхо этот звук преломился иначе. Ерзание, этот тихий, сдавленный хнык — они показались ему не сопротивлением, а… нетерпением. Словно даже в этом пьяном, почти бессознательном состоянии, тело Джисона подстёгивало его, торопило к развязке, жаждало той самой кульминации, которую Минхо обещал «в следующий раз», но которую они оба, кажется, хотели прямо сейчас. Этот искажённый сигнал стал искрой в пороховой бочке его самоконтроля.       Минхо на мгновение ослабил хватку в волосах, но лишь для того, чтобы его свободная рука резко обхватила Джисона за талию, железным обручем прижав обратно к себе, не давая тому «убежать» от нарастающего темпа. Не было времени на смену позиции, на поиск удобства. Время кончалось, подгоняемое этим мнимым нетерпением тела под ним.       — Подожди немного, — прорычал он не столько Джисону, сколько собственной иллюзии, которая вдруг стала невыносимо яркой и требовательной. — Я сейчас…       И он ускорился. Его движения стали ещё более резкими, почти отчаянными, подхлёстываемые этой новой фантазией о взаимности даже в этом. В том, что Джисон, пусть и на таком примитивном, животном уровне, хочет его конца. Каждый толчок теперь был направлен не просто на собственную разрядку, а на то, чтобы удовлетворить это надуманное, жадное требование.       И тогда это случилось. Резко, болезненно-ярко, даже для него самого. Волна накрыла Ли с такой сокрушительной силой, что он на секунду перестал видеть, его тело выгнулось в немой судороге, а из горла вырвался низкий, животный стон, заглушённый кожей шеи Джисона, в которую он впился губами. Это был не изящный финал, а взрыв, сброс всего накопленного напряжения, подожжённого этой последней, ошибочной интерпретацией. Разрядка была горькой и односторонней, но физически — всепоглощающей.       Минхо оставался внутри него ещё несколько секунд, чувствуя через тонкий латекс презерватива последние пульсации собственного возбуждения и полную неподвижность Джисона. Затем медленно, с трудом отделяя себя от липкого тепла, выдохнул. Когда спазм прошёл и его сознание вернулось, заливая тело усталостью, в голове пронеслась последняя, упрямая мысль: Так и должно было быть. Быстро, грубо, как мы и планировали.       Он медленно выпрямился, оставляя позади обмякшее тело и собственную, всё ещё неутолённую до конца, потребность. Следующий раз, — напомнил он себе, снимая презерватив и глядя на него с холодным, отстранённым удовлетворением. Следующий раз будет лучше. Следующий раз будет по-настоящему. А пока — этого было достаточно, чтобы утвердить факт. Факт обладания. Пусть даже временного и несовершенного.