Игра для пар на сближение

Иногда лучший способ спрятаться от вчерашнего дня

это раствориться в сегодняшнем.

Даже если для этого нужно надеть маску бармена

и улыбаться сквозь тошноту.

      Джисон проснулся от того, что его сознание медленно, с тяжёлыми усилиями, всплывало из глубин алкогольного беспамятства. В висках глухо стучало, пересохший язык прилип к нёбу, а во рту стоял стойкий привкус джина и вчерашних салатов. Он застонал, не открывая глаз. Первой мыслью было — где я? Подушка под щекой была чужая, слишком жёсткая, а от наволочки пахло не его порошком, а каким-то чужим, спортивным. Вторая мысль — что со мной? Всё тело ныло странной, разлитой ломотой, будто его всю ночь таскали по каким-то невообразимым маршрутам.       Он с трудом открыл глаза. Потолок был не его. Свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, падал под незнакомым углом. Сердце екнуло. Хан, превозмогая тошноту и желание провалиться обратно в небытие, медленно повернул голову. И замер.       Рядом, уткнувшись лицом в подушку и раскинув руки, лежал Бан Чан. Его спина, широкая, с рельефом мышц, ровно поднималась и опускалась. На нём были только боксеры, а сбитое одеяло лишь подчёркивало… ну, в общем, его накаченное тело. На тумбочке рядом, как немой и дурацкий свидетель, покоился светящийся ободок с оленьими рогами. Джисон смутно припомнил, как кто-то напялил его на Бана под хохот гостей.       Он с тупым, похмельным ужасом посмотрел на спящего друга, а потом скользнул взглядом по себе. Я полностью одет. В той же рубашке, в тех же брюках, что и вчера, только помятый и с перегаром. Значит, всё нормально. Просто перебрал и завалился спать к Чану. Мы, кажется, не… Господи, что за мысли? Я и Чан? В какой параллельной вселенной могли бы переспать? Но как я тут оказался? Почему у Чана? Что вообще было вчера?       Мозг, затянутый пеленой, упорно отказывался выдавать ответы, предлагая взамен лишь смутные обрывки: вспышку фейерверка за окном, крики «С новым годом!», хруст конфетти под ботинками и собственный хохот, слишком громкий и беззаботный. Джисон осторожно опустил голову обратно на подушку. Отходняк накрывал с новой силой, перемешивая физическую тошноту с нарастающей паникой. Главный вопрос, тяжёлый и неудобный, висел в тишине комнаты, нарушаемой только ровным дыханием Чана: Что, чёрт возьми, произошло в эту новогоднюю ночь?       Он осторожно, будто стеклянный, поднялся с кровати. Убедившись, что ровное дыхание Чана не прервалось, Джисон крадущейся походкой двинулся в ванную. Дверь закрылась с тихим, но оглушительным в тишине щелчком. Холодная вода, ударившая в лицо, стала первым шоком. Вторым, гораздо более мощным, стала дыра в памяти. Он опёрся о раковину, капли стекали по щекам, и вот тогда, сквозь водяную пелену, начали проступать первые обрывки.       Яркий, мигающий свет гирлянд. Давящий гул голосов и смеха. И теплый, доверчивый голос Ликс-и совсем рядом: «Джисон-и, узнай, пожалуйста…»       Стоп. Ликс-и. Миссия. Я должен был помочь подруге. Подошёл к тому парню… к Минхо. Да. Серьёзный, с пронзительным взглядом. Мы… играли. В карточки. Вопросы. Личные вопросы. Очень личные. Я выпытывал из него информацию. Узнал много. Прямолинейный, умный…       Дальше — всё затянуто туманом. Шёпот с Ликс-и в прихожей, её глаза, полные надежды и тревоги. Его собственное пьяное, но торжественное обещание: Всё расскажу. На трезвую голову…       А после — полный провал. Не просто забытое, а начисто стёртое. Лишь смутные, почти тактильные ощущения, не складывающиеся в картину: холодный, обледеневший металл под ладонью. Резкий, режущий ветер в лицо. Тёмное стекло, залепленное мокрым снегом. И всё. Больше ни вспышек, ни звуков. Как будто кто-то вырвал из плёнки жизни целый кусок и склеил концы наугад.       Как я оказался здесь? — тупо подумал Джисон, глядя на своё бледное отражение в зеркале. Он помнил, как разговаривал с Ликс-и. Помнил намерение уйти с Минхо — за выпивкой, кажется? Или просто подышать? А дальше — пустота. И эта физическая ломота, которая не похожа на обычное похмелье. В висках застучало.       Может, мы пошли в магазин? Попали в какую-то историю? Драку?       С лихорадочной поспешностью он расстегнул помятую рубашку, впиваясь взглядом в отражение в зеркале. Ни синяков, ни ссадин. Только это странное, глубокое измождение во всех мышцах, которое не объяснялось одной лишь выпивкой.       Или… всё было проще? Мы просто вернулись, я отключился, и Чан, как это часто бывало, притащил меня к себе, чтобы не оставлять одного?       Мысль казалась логичной. Чан всегда заботился о пьяных друзьях. Но почему тогда это чувство… будто что-то важное, что-то громкое и тёмное, случилось, а он не может это ухватить? Будто память намеренно прячет от него какой-то ключевой кадр, без которого весь фильм не имеет смысла.       Он провёл рукой по лицу, пытаясь согнать назойливую тревогу. Беспамятство. Это бывало с ним, если перебирал. Обычно потом всплывало что-то: обрывки дурацких тостов, пьяные танцы, нелепые фото. Или друзья, хохоча, выкладывали ему весь сюжет по косточкам. Он отмахивался, краснел, но в итоге картинка складывалась. Здесь же было иначе. Чёткая, ясная хроника — до самого края. Потом — обрыв. И не просто тишина, а глухая, ватная стена, за которой не шелохнётся ни единого воспоминания.       Джисон вышел из ванной, бросив быстрый взгляд на спящего Чана. Он-то наверняка знает. Но спрашивать — значило распахнуть дверь в эту пустоту. Услышать то, что, возможно, не хотелось слышать. А если это было что-то по-настоящему стыдное? Унизительное? Нелепое?       Ладно, — тупо подумал он, — потом. Разберусь позже.       Хан осторожно, стараясь не скрипеть пружинами, прилёг обратно на самый край кровати, повернувшись спиной к массивной фигуре друга, и уставился в обои. Надо просто переждать. Отпустит похмелье — отпустит и паника. Мозг лихорадочно пытался заполнить пустоту логикой: магазин, драка, падение… Но все сценарии разбивались об одно — физическое ощущение.       Это была не просто общая ломота. Это была странная, глубокая, концентрированная ноющая боль в заднице. Такая, какой у него не бывало даже после самых жёстких тренировок. Непривычная, смущающая, отдающая неприятной тяжестью. Он едва заметно поворочался, пытаясь найти удобное положение, но боль лишь отозвалась тупым, настойчивым напоминанием.       Похмельная усталость, тяжёлая и безразличная, медленно накатывала поверх тревоги. Веки стали невыносимо тяжёлыми. Сознание, измученное поисками, начало сползать в тёмную, гостеприимную пустоту. Последней мыслью, мелькнувшей перед погружением, было смутное, отчаянное понимание: от этой дыры в памяти так просто не отмахнёшься. За ней скрывалось нечто большее, чем пьяный стыд. Нечто, что уже успело оставить на нём свой — очень конкретный и непонятный — физический отпечаток.       Его вырвал из глубин сна резко. Будильник. Джисон, не открывая глаз, замахал рукой, пытаясь найти на тумбочке ненавистный шум, чтобы выключить. В этот момент дверь в спальню открылась, впуская облако пара и запах геля для душа. Чан, уже одетый в спортивную форму и с полотенцем на шее, выглянул из-за двери ванной.       — О, жив! — крикнул он. — Я твой будильник на десять минут вперёд переставил, думал, поможешь мне кофе сварить. Но, вижу, ты в строю не особо, — Чан смотрел на него с лёгкой, понимающей усмешкой. — Ладно, не страдай слишком долго. Я уже на тренировку опаздываю. Ключ под ковриком оставил.       Джисон, наконец заглушив будильник, лишь бессмысленно хмыкнул в подушку. Голова гудела привычной, тоскливой похмельной болью, а та острая, ночная тревога притупилась, отступила вглубь, превратившись в смутный и тяжёлый осадок на душе. Он слышал, как Чан недолго копошится на кухне, и через пару минут входная дверь мягко захлопнулась, оставив в квартире гулкую, одинокую тишину.       Джисон пролежал ещё минут пятнадцать, просто дыша и пытаясь собрать в кучу расползающиеся мысли. Потом, с тихим стоном, заставил себя подняться. В ванной он снова плеснул в лицо холодной воды. На этот раз она не шокировала, а лишь слегка прояснила взгляд. Он был один. Можно было не пытаться казаться собранным. Он побрёл по коридору, тупо осматриваясь в поисках своих вещей, и вдруг его взгляд упал на знакомый силуэт у стены. Его собственный рюкзак, забытый там с прошлой ночи.       Джисон замер в коридоре, тупо глядя на рюкзак в своих руках. Он был странно, неестественно тяжёлым. Словно внутри лежал не просто пауэрбанк и новогодний презент от Чана, а что-то иное.       Медленно, с похмельной осторожностью, он расстегнул главное отделение. И застыл. Внутри, аккуратно уложенные, лежали: бутылка хорошего, дорогого джина (пробку уже открывали, но уровень почти у горлышка), литровая коробка апельсинового сока, маленькая бутылка тоника и пара чистых складных стаканчиков. Вспышка.       Магазин, снег, машина — не просто пьяный бред, не галлюцинация на фоне… чего бы то ни было. Был чек, была миссия «купить джин и сок». И миссия была выполнена. А потом… а потом всё стёрлось, заместилось этим леденящим, пустым провалом. Это открытие не прояснило ничего. Оно лишь усугубило хаос в его голове, превратив беспамятство из абстрактной тревоги в конкретную, материальную загадку с бутылкой джина внутри.       Джисон прикрыл глаза, вжимаясь в эту новую деталь. Он почти видел яркие полки ночного магазина, слышал дребезжание тележки. Минхо находил нужную бутылку, а я стоял рядом, держа сок и тоник, чувствуя, как голова кружится уже не только от алкоголя. Были какие-то слова… обычные, наверное. Про погоду, про цены. Потом мы вышли. И… стоп. Не было никакого падения. Не было драки, стычки, ничего травмирующего.       Эта находка не прояснила главного. Она лишь сделала провал ещё более необъяснимым и зловещим. Было действие (поход в магазин), была цель (джин и сок), и даже результат (всё куплено). Но между этим зияла чистая, бескомпромиссная пустота. Заполненная только странной, глубокой ломотой в теле, которую никакой джин объяснить не мог.       Он молча взял рюкзак, рефлекторно закинул его на плечо, уже мысленно прокладывая маршрут до дома, где можно будет наконец разобраться в этом кошмаре в одиночестве. Но в этот момент в гулкой тишине пустой квартиры резко, пронзительно зазвонил его телефон.       На экране мигал «Чанбин-администратор». Джисон тяжело вздохнул, чувствуя, как с похмельной пустоты на него сейчас обрушится куча проблем, и принял вызов.       — Хэй, — прозвучал в трубке панический, сбивчивый голос. — Джисон, ты жив? Ты вменяемый?       — Относительно, — хрипло ответил Джисон, давя пальцами на пульсирующий висок. — Что стряслось?       — Слушай, тут форс-мажор, — затараторил Чанбин. — Твой сменщик… Надрался в стельку на смене, не встаёт. Я только что нашел его в подсобке, он мычал что-то про гирлянды. Не важно. На сегодняшнюю смену никого. Ты… сможешь выручить? Пожалуйста, это капец как срочно!       Мысль о работе, о барной стойке, о ярком свете и необходимости улыбаться, пусть даже автоматически, показалась Джисону в этот момент не обузой, а спасением. Здесь, в этой тихой квартире с её давящими вопросами и тяжёлым рюкзаком, он бы с ума сошёл. А там будет шум, движение, простые, понятные задачи: налить, смешать, улыбнуться. Там не нужно будет думать о провалах в памяти и о том, что могло произойти в тишине между покупкой джина и пробуждением в чужой кровати. Работа сотрёт всё. Временно. Но этого сейчас было достаточно.       — Да, хорошо, — сказал он, и в его голосе впервые за утро появилась твёрдая нотка. — Скоро буду. Пусть этот идиот проспится. И скажи боссу, что я герой, который заслуживает премии. Или хотя бы бесплатного ужина.       Он положил трубку, и странное облегчение смешалось с похмельной тяжестью. Джисон быстро собрался, почти не вспоминая про рюкзак, и вышел на улицу. Резкий, морозный воздух ударил в лицо, заставив закашляться, но и это ощущение было лучше давящего беспамятства. Он сел в такси, дал адрес паба и откинулся на сиденье, закрыв глаза. Теперь его цель была ясна: доехать, переодеться, включить свою профессиональную, сияющую оболочку и на несколько часов забыть, что у него внутри есть какая-то тёмная дыра. Работа была лучшей анестезией. И он был готов принять её полной дозой.       Джисон влетел в служебный вход паба с холодным воздухом за спиной. Влажная, знакомая смесь запахов — чистящего средства, старого дерева и вчерашнего пива — встретила его как старый друг. В подсобке уже метался Чанбин, его лицо было раскрасневшимся от паники.       — Наконец-то! — Чанбин почти швырнул ему в руки свежую рубашку и фартук, пока Джисон, не отрываясь, допивал последние капли банки энергетика. Холодная, тошнотворно-сладкая жидкость была его единственной подготовкой к смене. — Этот идиот в пьяном бреду уже успел три заказа перепутать, пока я пытался его отрезвить. Всё вечернее меню на тебе. Список особых заказов на стойке, их уже ждут.       Джисон молча, с привычной сноровкой, начал расстёгивать свою помятую рубашку прямо посреди подсобки. Годы в тесных помещениях стёрли любое стеснение. Чанбин, бубня что-то про ингредиенты для авторских коктейлей, автоматически отвернулся к полке с бумагами, но в процессе краем глаза уловил картину: бледную кожу Джисона, его чуть скованное, осторожное движение, когда тот снимал одежду, легкую гримасу боли, мелькнувшую на его лице. Ну и видок, — мелькнула у Со мысль. — И точно не только голова болит, ходит как старик…       — И главное, не забудь про столик у окна, там девчата, они заказали… — Чанбин продолжал выдавать информацию на автомате, а Джисон уже натягивал чистую рубашку, его пальцы, чуть дрожащие от энергетика и похмелья, всё же быстро справлялись с пуговицами. — И чайник, чёрт возьми, — внезапно вспомнил Чанбин, отвлекаясь от инструктажа. — Я пока ждал тебя, хотел чаю заварить, а он брызгается, как гадюка! Чуть всю руку не обжег! Совсем техника посходила с ума.       Джисон, затягивая узел фартука, фыркнул. Это было первое почти нормальное выражение на его лице с утра.       — Может, он просто умнее тебя и самозащитой занимается? — прокомментировал он хриплым голосом. — Ладно, список я увидел. Делаю. А ты иди, свой ожог мажь, а то вдруг шрам останется, будешь рассказывать, что в баре дрался.       Чанбин что-то буркнул в ответ, но основное напряжение уже спало. Джисон здесь. Пусть и выглядит, будто его переехал грузовик. Сам Чанбин, заваленный другими проблемами, отбросил мимолётную тревогу о друге. Разберётся, — решил он, уже думая о срочном заказе на кухне. Джисон же, закончив переодеваться, с силой провёл ладонями по лицу, словно стирая с него следы беспамятной ночи и боли. В пыльном зеркале на стене отразилось его лицо — всё ещё нездоровое, с запавшими глазами, но подтянутое, собранное. Маска бармена на месте. Он сделал глубокий, немного дрожащий вдох и вышел из подсобки, на ходу закатывая рукава, готовый раствориться в шуме, свете и простых, чётких обязанностях.       Яркий свет софитов над баром, первые голоса гостей, звон бокалов — всё это обрушилось на него волной. И вместо того чтобы подавить, эта волна придала ему форму. Его поза выпрямилась, плечи расправились. И прежде чем подойти к стойке, чтобы взять первый заказ, его лицо уже озарила та самая, безупречная, открытая улыбка — его главный рабочий инструмент. Вопросы о вчерашнем дне, о тяжёлом рюкзаке, о провале в памяти были решительно отодвинуты в самый дальний угол сознания. Сейчас начиналась смена. А в смене не было места личным катастрофам. Только коктейли, улыбки и иллюзия безупречного вечера.       Барная стойка стала его крепостью, а ритм смены — единственной реальностью, в которой он мог существовать без боли. Джисон работал с холодной, отточенной эффективностью, которая контрастировала с его сияющей внешностью. Его руки, ещё недавно дрожащие, теперь двигались с уверенностью автомата: лёд в шейкер, точные ингредиенты, быстрые взбалтывания, изящное процеживание. Он не делал лишних движений.       — Дорогая, бери, уже готово! — он поставил перед официанткой два крафтовых стаута, его голос звучал бодро и ободряюще. Девушка, помятая от усталости лишь слабо улыбнулась. — Эй, не вешай нос, — тут же добавил он, ловя её взгляд и подмигивая. — Расслабься, они уже почти довольные.       Он перехватывал взгляды гостей, сидевших прямо у стойки, и отвечал на них своей фирменной, открытой улыбкой, которая словно говорила: «Я вижу вас, вы важны». Пара мужчин средних лет, явно пришедших пропустить пару стаканчиков после работы, завели с ним разговор о сортах виски. Джисон, даже наливая коктейли для других, поддерживал беседу, вставляя точные, но ненавязчивые комментарии, создавая иллюзию, что все его внимание принадлежит им.       И вот к стойке, смеясь и немного пошатываясь от ритма музыки и сладких коктейлей, подошли две девушки. Они были из зала, где уже пытались настроить караоке, но технические трудности явно проиграли желанию повеселиться. Обе были тщательно, с вечерним шиком, одеты: одна — в чёрное платье-футляр, оттенявшее её светлые волосы с модными розовыми прядями, другая — в бархатный топ и юбку с блёстками, в которых играли блики софитов. Их глаза блестели от первых порций алкоголя и всеобщей праздничной эйфории, ещё не успевшей покинуть город после Нового года.       — Джисон-и-и-и! — протянула блондинка с розовыми прядями, опираясь на стойку с преувеличенной томностью. Её голос звучал сладко и чуть громче, чем нужно. — Выручайте, решите наш спор! Вы же тут у нас главный эксперт во всём, что красиво и приятно!       Её подруга-шатенка, более сдержанная, но не менее азартная, тут же ловким движением протянула к нему запястье, с которого струился едва уловимый шлейф парфюма.       — Не слушай её, она просто хочет внимания! Понюхай лучше мои! Это новый аромат, очень дорогой, с нотками сандала, — она сделал театральную паузу, — и… чего-то морского! Слышишь?       — Пф! — тут же встряла блондинка, тоже вытягивая руку. — Мои — это чистая весна и спелый персик! Никакой этой скучной морской глубины!       Джисон, не теряя ни на секунду своей сияющей, профессиональной улыбки и одной рукой продолжая наливать мартини в бокал, сделал вид, что погрузился в глубокое раздумье. Он отложил шейкер, вытер руки полотенцем с преувеличенной аккуратностью, как хирург перед операцией.       — Сложнейшая задача, дамы, — произнёс он с лёгкой, игривой серьёзностью. — Но я попробую.       Хан мягко, почти невесомо, взял руку шатенки. Его пальцы едва касались её кожи, но этого было достаточно, чтобы она замерла, затаив дыхание. Он наклонился, приблизившись на ту самую, идеально выверенную дистанцию — достаточно близко, чтобы создать иллюзию интимности, но не настолько, чтобы это стало неприличным. Джисон сделал вид, что глубоко и вдумчиво вдыхает, его веки прикрылись на мгновение.       — М-м-м, — выдохнул он своим бархатным, низким тоном, который был предназначен только для неё в этот шумный вечер. — Серьёзная глубина чувствуется… Загадочно. Опасно даже. Как океан ночью.       Девушка вспыхнула от удовлетворения, и коротко, счастливо рассмеялась, отводя глаза, но не отдергивая руку. Её подруга тут же вытянула свою. Джисон с той же церемонной нежностью повторил ритуал. Вдох. Задумчивая пауза. И затем — его взгляд, полный одобрения и лёгкого флирта, встретился с глазами блондинки.       — А это… — он покачал головой, изображая восхищение. — Совсем другая история. Свежо. Игриво. Прямо как первое солнце после долгого дождя. Будто в детство возвращаешься.       Обе девушки замерли, полностью покорённые не столько его словами (хотя и они были идеальны), сколько всем действом — этим вниманием, этой близостью, этим ощущением, что они в эту секунду — самые важные и прекрасные люди в его мире. Они переглянулись, и в их взглядах читался немой, восторженный визг: «Он потрясающий!».       — Ну и? Кто победил? — в один голос спросили они, уже почти зная, что ответ будет в пользу обеих. Джисон откинулся назад, развёл руками в театральном жесте капитуляции перед такой дилеммой.       — Дамы, вы ставите меня в невыносимое положение. Это как выбрать между бриллиантом и изумрудом, — сказал он, и его глаза искрились тёплым, дружеским огнём. — Оба — совершенство, но в разном ключе. Так что победила дружба. А в награду — следующий раунд за мой счёт. Чтобы ваш вечер сиял, как эти два прекрасных аромата.       Девушки взвизгнули от восторга, и ещё долго после того, как Джисон вернулся к работе, они перешёптывались у стойки, то и дело бросая на него восхищённые взгляды, растирая запястья, к которым он прикасался, будто на них остались невидимые следы от его губ. Он же, смешивая следующий коктейль, лишь позволил себе лёгкую, довольную улыбку в уголке рта. Ещё одна маленькая победа. Ещё два гостя, которые уйдут в полной уверенности, что провели этот вечер в самом лучшем пабе с самым обаятельным барменом на свете. Иллюзия была безупречна.       У Джисона наступил небольшой перерыв. Чанбин, уставший, но видя, что поток спал до терпимого уровня, кивнул ему на кухню:       — Ладно, герой, давай, десять минут. Там тебе салат оставили. А я пока тут разберусь с этим пивом.       Джисон кивнул с благодарностью и прошёл в подсобку, где на столе его ждала тарелка с лёгким ужином. Устроившись на стуле, он с облегчением выдохнул и потянулся за телефоном. Работа заглушала мысли, но в тишине они возвращались. Сообщение от подруги висело сверху, нетерпеливое. Ликс-и: Когда расскажешь мне про Минхо? Я не могу дождаться!       Джисон нахмурился. Писать долгий отчёт в чате в свой перерыв не хотелось. Ему нужна была лёгкость, живой разговор, где можно управлять интонацией и вовремя отшутиться. Идея пришла сама собой. Он быстро набрал ответ. Джисон: Терпение, моя дорогая. Если хочешь всё в красках — приходи сегодня ко мне на работу. После девяти народу меньше, сможем поболтать. И коктейль за мой счёт, как компенсация за ожидание. Ликс-и: Правда? Я приду! Я как раз сегодня свободна после восьми! Джисон: Отлично. Придержу для тебя самый лучший стул у барной стойки. Только не опаздывай, а то его перехватят. Ликс-и: Не перехватят! Буду вовремя! Спасибо, Джисон-и!       Вот и отлично. Вечер будет структурирован: работа, потом короткий разговор с Ликс-и, где он сможет выдать заранее приготовленный, лёгкий отчёт, разбавленный шутками и атмосферой бара. Всё под контролем. Это было куда лучше, чем переписка. Он отложил телефон и принялся за еду, уже чувствуя, как часть внутреннего напряжения спадает. По крайней мере, с этим вопросом он разберется сегодня.       И затем — общий чат «Игроночи». Сообщение Чана заставило его на мгновение задуматься, но решение пришло само собой, на автопилоте дружеских обязательств. Бан Чан: Через пару дней, в четверг, собираю банду у себя. Настолки, пицца, у кого выходные? Хенджин: Хм… надо подумать… Джисон: Я в деле. Пропустить такое? Да я лучше работу прогуляю… шучу, босс, не уволь. Ликс-и: Я приду! Сынмин: Ребята, я у родителей до конца недели, сорян. Чанбин: Буду, но с работы вырвусь ближе к восьми, без меня не начинайте новую! И… Джисон, я тебе для телефона дал отдых? Джисон: А ты пиво хоть налил? Чанбин: Нет… Джисон: Тогда не сиди сам в телефоне!       Четверг. Ещё одна встреча. Ещё один вечер в знакомой компании, где он будет тем же самым, солнечным Джисоном. Это было безопасно. Это было предсказуемо. И это было именно то, что ему нужно было сейчас — чтобы засыпать очередной пласт странного вчерашнего дня под слоем привычного, простого веселья с друзьями. Он откусил кусок курицы, даже не осознавая вкуса, уже мысленно возвращаясь к барной стойке, где его ждали заказы, улыбки и спасительный шум, который не оставлял места для тишины и вопросов.

***

      Машина Минхо плавно катилась по ночному городу, озарённому неоновыми огнями, уже потухшими после новогоднего безумия. Хенджин, сидевший на пассажирском сиденье, первые полчаса бормотал что-то невнятное о погоде и пустых улицах, пытаясь заполнить тишину.       — Слушай, Минхо, — начал он с преувеличенной, но искренней обидой, поворачиваясь всем корпусом. — Я вчера, типа, так старался. С Ликс-и. Ну, не грузил же её своими историями, вёл себя прилично. А она… ну, вообще. То улыбнётся неискренне, то вообще будто сквозь меня смотрит. Или отвечает сухо. «Да», «нет», «интересно». Как будто я ей… воздух. Как будто я ей мешаю. Ты представляешь?       Минхо, не отрывая глаз от дороги, ответил ровно, без интереса, но и без раздражения — привычным тоном человека, который гасит очередной пожар чужой паранойи:       — Ты выдумываешь. Она скромная. Не все должны отвечать на твои потоки сознания с восторгом.       — Да не в этом дело! — Хенджин махнул рукой, как будто отмахиваясь от этого логичного, но неутешительного объяснения. — Она… Подожди, — вдруг оживился он, выуживая из кармана телефон. — Чан в чате сбор объявляет на настолки. Четверг, — Хван принялся тыкать в экран пальцами. — Надо отписаться… Что-то похожее на… О! «Хм… надо подумать…» — пробормотал он, набирая и отправляя сообщение. — Пусть поволнуются. Она… — Хенджин снова задумчиво повернулся к Минхо, уже забыв про телефон. — Ликс-и вроде бы и неброская, но если присмотреться… У неё глаза, знаешь, такие… добрые. И смеётся она тихонько, в ладошку. Это же мило, правда? Я раньше как-то не замечал, а вчера… — он вздохнул с преувеличенной нежностью.       Минхо едва заметно закатил глаза, глядя на дорогу. Он знал эту песню. Хенджин обладал уникальной способностью «внезапно» обнаруживать чью-то «скрытую прелесть» после малейшего знака внимания, пусть даже и мнимого. Это был его цикл: моментальная, пылкая увлечённость, за которой следовало столь же быстрое разочарование.       — Она просто вежливая, Хенджин, — сухо констатировал Минхо, пытаясь остудить пыл. — И у неё сейчас голова занята другим. Ты это сам видел, когда она с тобой разговаривала.       — Ну, может, и другим, — не сдавался Хенджин, уже явно погружаясь в новый виток своей драмы. — Но это не значит, что я не могу… оценить ее. Она же готовить умеет! Торт тот сделала новогодний. И волосы у неё пахнут… ванилью, что ли. Милая девочка. Совсем не то, что те… Ох, — протянул Хенджин. — Ну, ты понял. Она просто… нормальная. Не замороченная.       — Потому что у неё другие интересы, — отрезал Минхо, возвращая взгляд на дорогу. — И они явно не совпадают с твоими потоками сознания. Не строй воздушные замки. Через неделю ты будешь жаловаться, что она слишком скучная и не понимает твоих шуток.       — А вдруг нет? — упирался Хенджин, но уже без прежней уверенности. Он знал, что Минхо, как правило, прав в таких прогнозах. — Вдруг она как раз ценит простоту и… мою открытость?       — Не строй из одной улыбки роман в трёх томах. Она скромная девушка, ты — ураган. Вы на разных скоростях.       Хенджин надулся и уставился в окно, но молчал уже недолго. Через пару минут он снова заворочался.       — Ладно, допустим. Но она всё равно милая. И торт был вкусный.       Минхо лишь вздохнул в ответ, позволяя другу догорать в его очередном, недолгом увлечении. Его мысли уже вертелись вокруг другой, куда более сложной и затягивающей головоломки. Он не произносил имени вслух, но образ — чёткий, навязчивый — стоял перед его внутренним взором: тёмные, насмешливые глаза, лёгкая, будто невесомая улыбка, которая умела быть и щитом, и вызовом одновременно.       — Кстати! — Хенджин вдруг оживился, снова хватая телефон. — В чате уже куча ответов. Почти все идут, — он быстро пролистал сообщения, его пальцы замедлились на строчках. — И… Джисон тоже. Пишет «я в деле». Ну конечно в деле, куда он денется.       Джисон. Имя ударило по натянутым струнам внутри Минхо с такой силой, что на миг свело воздух в лёгких. Внешне он не дрогнул. Руки на руле остались в той же безупречной позиции, профиль — резким и непроницаемым в наступающих сумерках. Но этот контроль был тонкой плёнкой на поверхности бурлящей лавы.       Под ней вспыхнула не просто картинка. Не туманные обрывки, а хлёсткая, осязаемая память: не просто свет фонаря в заснеженном стекле, а то, как этот свет скользил по изгибу шеи Джисона, когда тот запрокидывал голову. Не просто тишина машины, а звук сдавленного, хриплого вздоха, смешанного с гулом мотора. И главное — не просто физическая близость, а то неожиданное, оглушительное чувство власти, которое он испытал в тот миг, когда сопротивление в его руках наконец превратилось в покорность, а затем — в страстное, безмолвное участие. Это было не похоже на обычный секс. Это был поединок, закончившийся безоговорочной капитуляцией противника. И его тело помнило каждый момент с болезненной чёткостью.       — Так, — пробормотал Хенджин, уже набирая новое сообщение. — Если уж я иду, то и ты идёшь, — он отправил сообщение в чат и с удовлетворением шлёпнул телефоном по колену. — Всё. Теперь и ты в деле.       Минхо заставил себя сделать глубокий, ровный вдох. Концентрация на дороге. На разметке. На цели. Цель сейчас — ничем не выдать бурю, что поднималась в нём при одном лишь имени. Не дать Хвану, с его зорким глазом, уловить малейшую трещину в его железном самообладании. Но мысли, сбивая дисциплину, рвались вперёд. Я увижу его снова. Не в пьяном, уступчивом забытье, а на трезвую голову. Увижу его взгляд, услышу его голос.       Игра, которая началась вчера с пьяными вопросами, вовсе не закончилась в тёплом салоне машины. Она лишь перешла на новый, куда более опасный уровень. И Минхо, чувствующий жгучую потребность повторить то ощущение абсолютного контроля, уже мысленно рассчитывал ходы. Да, он будет в деле. Однозначно.       Хван развалился на сиденье, его обида, казалось, утонула в удовлетворении от удачно составленных планов. Тишина в салоне после разговора о настолках стала густой и звенящей. Минхо, всматриваясь в темнеющую дорогу, больше не отгонял навязчивые образы. Он позволил им быть. Потому что ему предстояло снова встретиться с тем, что стало самым ярким событием той ночи. И на этот раз он хотел быть хозяином положения не только физически.       — Слушай, а как тебе вообще Джисон? — внезапно врезался голос Хенджина, разрушая хрупкое внутреннее равновесие Минхо. Он говорил не просто из любопытства, а с характерной для себя болтливой, навязчивой непосредственностью, которая сейчас казалась особенно невыносимой. — Я же видел, ты на него ещё на прошлых настолках смотрел. Ну, с таким… интересом. И вчера вы с ним много болтали. А теперь — ни слова! Ты молчишь, как партизан на допросе. Меня это бесит, если честно. Что такое? Уже не нравится? Надоел?       Вопрос ударил Минхо прямо по больному месту, которое он сам едва начал осознавать. Он сделал вид, что полностью поглощён манёвром, медленно перестраиваясь в другой ряд, хотя дорога была почти пустой. Прошло несколько томительных секунд.       — Ничего особенного, — выдавил он наконец, стараясь, чтобы голос звучал ровно и скучно.       — «Ничего особенного»? — Хван фыркнул, откровенно раздражённый. — Да ты меня за идиота держишь? Ничего особенного?! Я тебе говорю, как друг: это ненормально! Ты либо рассказываешь правду, либо признаёшься, что он тебя загипнотизировал! Что вы вчера обсуждали? Погоду? Дай хоть кроху информации! Он что, скучным оказался для тебя? Заносчивым? Что?       Хван жестикулировал, его слова лились потоком, заполняя салон машины ненужным, давящим шумом. Он не был злым, а был искренне озадачен и, как всегда, жаждал подробностей, чтобы «помочь» или просто удовлетворить собственное любопытство. Эта его болтливость, обычно просто раздражающая, сейчас ощущалась Минхо как прямое вторжение в самое сокровенное, в то единственное пространство — тёмный салон машины и тишину после полуночи, — которое он отчаянно пытался оградить от чужих глаз.       Ли почувствовал, как по спине пробегает холодок. Не рассказать ничего было нельзя — это только подольёт масла в огонь и заставит Хвана копать ещё глубже. Нужно было выдать что-то правдоподобное, но безопасное. Что-то, что утолит его любопытство, но не приоткроет и миллиметра той сложной, опасной правды, которая горела внутри него самого.       — Говорили о разном, — отрезал Минхо, выбирая слова с холодной, почти механической точностью, хотя внутри уже поднималась раздражающая волна. Это было как выкладывать мозаику, не показывая главного фрагмента — бессмысленно и досадно. — О работе. О людях в целом. Он умеет слушать. И задавать правильные вопросы.       — И? — не отставал Хенджин, наклонившись так близко, что Минхо чувствовал на себе его взгляд, словно физическое давление. — Какие «правильные»? Про что конкретно?       — Про предпочтения, — уклонился Минхо, его пальцы чуть сильнее сжали руль, и в этом жесте было не только раздражение, но и попытка сдержать внезапно нахлынувшую волну. — Что ценит в общении. Что раздражает.       Говорить об этом было невыносимо, потому что это заставляло его вспоминать не только слова, в то время как всё его существо жаждало вспомнить всё остальное. Он не хотел разбирать их диалог по косточкам для Хенджина. Минхо хотел повторить его. Не обсуждение абстрактных «предпочтений», а ту самую, заряженную тишину, которая висела между вопросами и ответами. Не анализ того, что Джисон «ценит», а возможность снова почувствовать — тёплую кожу под своими пальцами, прерывистое дыхание у своего уха, ту странную смесь сопротивления и отдачи, которая сводила с ума. Мысль о том, чтобы снова обнять его, прижать к себе, заглушить все эти умные, уклончивые слова своим поцелуем — эта мысль пронзила его настолько остро, что он на мгновение потерял фокус на дороге.       — Ну и что ценит? Что раздражает? — Хенджин не отступал, его голос стал настойчивым, почти требовательным.       Минхо бросил на него короткий, тяжёлый взгляд, в котором читалось не просто «отстань», а что-то более тёмное и нетерпеливое. Замолчи, ты не понимаешь, Хенджин, о чём спрашиваешь. Он видел перед собой не любопытного друга, а препятствие на пути к своей навязчивой идее. Каждое слово Хвана отдаляло его от того, чего он хотел на самом деле: не разговоров, а действий. Не воспоминаний, а повторения.       — Хенджин, — прозвучало его имя как стальное лезвие, перерезающее воздух. Это был не ответ, а приказ о прекращении огня.       — Что? — тот только развёл руками, его обида и любопытство смешались в одно целое. Хван поднял бровь, и в его взгляде вспыхнула искра настоящей, неподдельной догадки. Его болтливость на секунду сменилась редкой наблюдательностью. Он прищурился. — Минхо… А что было после того, как вы поговорили? Вы же потом куда-то пропали вместе. Я помню, искал тебя, чтобы… — он замолчал, и его лицо внезапно осветилось воспоминанием. — О чёрт! Я же совсем забыл! Я вчера Ликс-и… ну, рядом с прихожей, попытался её поцеловать. Она вроде не отталкивала, а потом вдруг вырвалась и сбежала. Именно когда увидела, что ты с Джисоном в коридор выходишь…       Он умолк, и в салоне повисла тяжёлая, звонкая тишина. Хван медленно повернулся к Минхо.       — Подожди-ка… А зачем ты тогда так резко, прямо при всех, велел мне увести её из комнаты? Ты… ты что, специально?.. — вопрос Хвана завис в воздухе, острый и неумолимый.       Но Минхо уже не слышал его до конца. Сознание провалилось в воронку собственных воспоминаний. Она мешала, — прозвучал собственный голос в его голове, но это было лишь слабым эхом по сравнению с тем, что вспыхнуло внутри.       Он снова почувствовал это — не раздражение, а жгучую, животную нетерпимость в тот момент, когда Ликс-и подошла к ним. Минхо не хотел, чтобы она прерывала их. Ему нужно было, чтобы Джисон продолжал смотреть на него тем оценивающим, слегка насмешливым взглядом. Минхо хотел, чтобы все исчезли. Чтобы гирлянды, музыка, друзья — всё это растворилось, оставив только напряжённое пространство между ними. И позже, в машине, это желание достигло пика. Он вспомнил, как его пальцы впивались в кожу на бёдрах Джисона, как чувствовал под ладонью судорожный вздох, а не ответ.       — Ты же… говорил, что она мешает! Чему? — Хенджин не понимал, но уже чувствовал, что стоит на пороге чего-то огромного. — Вашему… разговору? Вы же там карточки читали, а не государственные тайны обсуждали!       Слово «разговор» прозвучало настолько нелепо, настолько мелко по сравнению с тем, что происходило на самом деле, что в Минхо что-то надломилось. Эта настырная болтовня, это детское любопытство, эта наивная потребность всё расставить по полочкам… всё это вдруг стало невыносимым.       — Хенджин, — его имя вырвалось, как последнее предупреждение, сквозь стиснутые зубы. Голос был низким, напряжённым до предела, в нём читалась не просто просьба замолчать, а приказ, граничащий с угрозой. Но Хван, пьяный от собственных догадок и уязвлённый, не сдавался.       — Да, я Хенджин! — выпалил он, ткнув себя пальцем в грудь. — А ты — Минхо! И ты что-то скрываешь! Я это вижу! Так что хватит молчать, как рыба! Говори уже!       Тот самый первый хриплый стон Джисона из его воспоминаний, будто отозвавшись на этот внешний шум, прозвучал в сознании Минхо с невероятной чёткостью. И сейчас, под натиском крика Хвана, это воспоминание не просто всплыло — оно ударило по самому основанию его существа. Минхо почувствовал, как по всему телу пробежал резкий, жаркий спазм. Мышцы живота и бёдер непроизвольно напряглись, а в паху, вопреки воле и обстановке, зародился знакомый, тяжёлый импульс — тупая, нарастающая волна возбуждения, заставляющая кровь приливать и плотно прижимать ткань брюк к телу. От одной только мысли, от этого украденного и хранимого в самом сокровенном уголке памяти звука, его тело отзывалось с животной прямотой, которая была куда честнее любого его слова.       Именно это — эта внезапная, предательская волна желания, смешанная с яростью от того, что его заставили это вытащить наружу, — и сорвало последнюю преграду. Минхо не закричал. Он даже не пошевелился. Просто с невыносимой медленностью повернул к другу голову. Его глаза в полумраке салона блестели не человеческим гневом, а чем-то диким и обнажённым — ледяной, хищной интенсивностью, лишённой всяких прикрас. Когда он заговорил, голос был до странности ровным, почти механическим, но каждое слово, отчеканенное в этой вспышке телесной памяти, отсекая все домыслы, все вопросы, всю эту невыносимую болтовню раз и навсегда.       — Мы переспали.       — Че… — у Хвана перехватило горло, звук сорвался в беззвучный хрип. Он широко раскрыл глаза, уставившись на профиль друга, выискивая хоть тень насмешки, игру, всё что угодно, кроме этого. Но лицо Минхо было каменной маской, высеченной из самой что ни на есть ледяной реальности. — Чего?! — наконец вырвалось у него уже шёпотом, полным абсолютного, оглушающего неверия.       Он продолжал смотреть, ожидая, что Минхо вдруг усмехнётся и скажет «Да шучу я, дурак». Но тот лишь молчал. Невыносимо долго. Салон, ещё мгновение назад звонкий от его собственного голоса, теперь висела только тяжёлая, давящая тишина, нарушаемая гулом мотора, и этим словам, которые, казалось, выжгли всё остальное.       Машина подкатила к красному светофору и остановилась. Минхо не глядя на друга, коротко, резким движением щёлкнул выключателем. Яркий белый свет залил пространство. Не говоря ни слова, он указал пальцем через своё плечо назад, на заднее сиденье. Хенджин, всё ещё в ступоре, машинально последовал за его жестом. Его взгляд упал на кожаную обивку. И он увидел. На идеально чёрной коже было небольшое, но заметное, будто примятое место. Не царапина, не пятно. Именно след, как будто от сильного, продолжительного давления. На уровне, где могли бы оказаться чьи-то колени, если бы тот, кому они принадлежали, был прижат к сиденью в определённой… позе.       Всё внутри Хвана оборвалось. Теории, сомнения, надежды на блеф — всё это рухнуло в одно мгновение, смявшись под тяжестью этого немого, но невероятно красноречивого вещественного доказательства. Лёд в жилах сменился жаром паники, любопытства и дикого шока.       — Так значит… Прямо здесь? В машине? — его шёпот стал громче, срываясь на визгливую нотку. — Ты серьёзно? Боже… А Джисон? Он… точно был в сознании? Ты проверял его состояние? Он согласился? Или… О, чёрт, Минхо, скажи, что это не было… — его речь превратилась в хаотичный, сбивчивый поток, вопросы налетали один на другой, не дожидаясь ответов. — Почему ты молчал? Как это вообще произошло? Что ты делал? А сам Джисон? А потом? Вы говорили сегодня?       Минхо, всё так же не глядя на него, выключил свет, погрузив салон обратно в полумрак. Светофор переключился на зелёный. Машина тронулась с места. В его сжатой челюсти и в том, как слишком прямо он держал плечи, читалось уже не просто напряжение, а что-то вроде холодной ярости — ярости на себя за эту слабость, на Хвана за эти вопросы, и на всю эту ситуацию, которую он больше не контролировал. Он сбросил груз, и теперь на него обрушилась лавина.       — Мы не говорили еще, — холодные, отрывистые слова Минхо снова перерезали поток вопросов. Но Хван уже не мог остановиться.       — Почему?! — его голос звучал так, будто он не мог постичь этой простой логики. — Только не говори, что ты теперь стесняешься или боишься! После такого? В машине?! Ты же не такой!       — Нет, — выдавил он, и в этом одном слове не было ни тени сомнения. — Я не стесняюсь. Просто…       — Тогда что? — Хенджин почти вскрикнул от нетерпения. — Что «просто»? Господи, Минхо, ты же всегда знаешь, что сказать! Всегда! Даже когда надо промолчать, ты это делаешь так осознанно! А тут… «не знаю, как начать разговор»? Это звучит так, будто ты не переспал с ним, а украл у него ручку и не знаешь, как вернуть! — Хван жестикулировал, его слова лились без остановки, заполняя пространство между ними тревожной, навязчивой энергией. — Ты что, боишься, что он всё забыл? — продолжал он, цепляясь за любую возможность докопаться до сути. — Или, наоборот, боишься, что он помнит? Может, Хан был против? Минхо, скажи хоть что-нибудь! Я твой друг, чёрт возьми, а не полиция! Мне просто… я не могу это переварить! Вы же… вы даже не общались толком! А тут сразу… в машине! На стоянке! Это же…       Он замолчал, пытаясь собрать мысли в кучу, но они снова вырывались наружу хаотичным потоком.       — Ладно, — вздохнул он, понизив голос, но не унимаясь. — Допустим, ты не знаешь, как начать. Но ты же увидишь его скоро! На настолках! Ты что, будешь просто сидеть и делать вид, что ничего не было? Смотреть, как он пьёт чай и улыбается? А если он подойдёт? Что ты скажешь? Привет, как погода? Кстати, про наш секс…       Хван замолчал, наконец исчерпав запас немедленных вопросов, но его взгляд, пристальный и полный недоумения, продолжал сверлить профиль Минхо.       В салоне повисла тяжёлая, но уже другая тишина. Не шоковая, а полная ожидания. Минхо всё это время молчал, будто впитывая этот шквал слов, отфильтровывая их сквозь призму собственной, гораздо более сложной реальности. Его пальцы слегка постукивали по рулю в такт тиканью поворотника. Он не знал, как начать. Но проблема была не в первом слове. Проблема была в том, что за ним последует всё остальное — признание желания, которое не утихло, вопрос о том, что это было для Джисона, и невыносимая неопределённость. И всё это было куда страшнее, чем любое «привет».       — Блять, ладно, — резко и грубо выпалил Минхо. Хван даже отшатнулся на сиденье — настолько редко он слышал от друга такой срыв, такой голый, неотёсанный тон. — Я… боюсь всё испортить. До чёртиков. Сидел, перепечатывал сообщения раз сто, и всё стирал. Боялся, что скажу не то, отправлю не туда, и он…       — А ты… — попытался вставить слово Хенджин, всё ещё осмысливая это признание.       — Я сейчас говорю, — Минхо резко, почти свирепо заткнул его. Он не кричал, но в его голосе была сталь, заставляющая замолчать. Ли заговорил снова, слова полились уже не срывом, а каким-то сдавленным, горячим потоком, который, видимо, держал в себе всё это время. — Он меня цепляет. Сильнее, чем кто-либо. Не так, как все остальные. Я не знаю, что это, но из-за него… схожу с ума. Понимаешь? Я не могу перестать думать об этом. О том, как всё было.       — Оу… — Хван выдохнул, и в его голосе прозвучало не только удивление, но и зарождающееся понимание. — Значит, Джисон настолько хорош был… в постели? Точнее… в машине.       — Дело не в… — Минхо провёл рукой по лицу, снова теряя ход мыслей, но уже не из-за гнева, а из-за нахлынувших ощущений. — Да, был. Но дело не в технике, чёрт возьми. Дело в нём. В том, как он сопротивлялся сначала, а потом… как сдался. Не просто сдался, а втянулся. Взглядом. Звуками. Как он потом лежал, вообще… не в себе. Как будто его всего вывернуло. И до такого состояния довел Джисона… Я. И теперь хочу этого снова. Не просто секса. Хочу снова увидеть, как он теряет этот свой проклятый, вечно насмешливый контроль. Хочу, чтобы он снова так… смотрел на меня. Как будто я единственное, что для него существует в эту секунду.       Минхо выпалил это всё почти на одном дыхании, и в салоне снова повисла тишина, но теперь уже другого качества — не шоковая, а приглушённая, тяжёлая от откровенности.       — Вау, — прошептал Хван после паузы. Он был ошарашен. Не фактом, а интенсивностью, исходившей от Минхо. — Так это… серьёзно.       — Не знаю, что это, — глухо ответил Минхо, снова уставившись на дорогу, но его пальцы всё так же белели на руле. — Знаю только, что если я увижу его и скажу какую-нибудь дурацкую шутку или начну тупить, как подросток… я себя прибью. Мне нужно, чтобы всё было правильно. Чтобы не спугнуть.       — А если он… не захочет «правильно»? — осторожно спросил Хван. — Если для него это было просто… ну, пьяная ерунда?       — Тогда, — произнёс он тихо, но очень чётко, — мне придётся его переубедить.       Ответ повис в воздухе, тяжёлый и неоспоримый. Хван выдохнул, ощущая холодок по спине от этой уверенности. Но через мгновение его обычная, неугомонная натура взяла верх.       — Эй, — он кашлянул, привлекая внимание. — Может… заедем куда? Выпьем чего? Мне что-то спать не хочется теперь совсем после таких… откровений.       — Уже поздно, — отрезал Минхо, даже не поворачивая головы. Его тон был гладким и непререкаемым, как стальная дверь. — И мне на работу завтра рано.       — Ну-у… — Хван протянул, и в его голосе поползла та самая, знакомая Минхо, подначивающая нота. — А если я скажу, что в том самом пабе, где Джисон сейчас работает, они до двух ночи открыты? — он сделал искусственную паузу, наслаждаясь эффектом. — Хан же там. На смене. Прямо сейчас.       Минхо не ответил. Но его тело отреагировало мгновенно и красноречиво. На приближающемся светофоре он нажал на тормоз резче, чем было нужно, и машина слегка клюнула носом. Его пальцы, и без того плотно обхватывавшие руль, сжались так, что кости побелели. Он уставился на красный свет, и в его глазах, обычно таких сдержанных, отразилось нечто острое и жадное. Мысль пронзила его, физически ощутимая: Джисон. Прямо сейчас. За барной стойкой. Всего в нескольких минутах езды.       Хван наблюдал за ним краем глаза, и довольная, хитрая улыбка медленно расползлась по его лицу. Он попал в десятку.       Светофор переключился на зелёный. Машина тронулась, но уже не с прежней автоматичностью. В движении чувствовалась новая, напряжённая целеустремлённость. Десять секунд тишины, густой и звонкой, были наполнены немым внутренним диалогом Минхо. Все аргументы против — усталость, работа — рассыпались в прах перед одним простым образом.       — Ладно, — наконец произнёс он. Голос был низким, ровным, без колебаний. Это было не сдачей, а принятием решения. — Заедем. Говори адрес.       — Вот это да! — Хван не сдержал торжествующего возгласа и тут же, лихорадочно возбуждённый, принялся рыться в телефоне. — Щас, щас, я знаю, где это! Поворачивай на следующем светофоре направо. Там такая невзрачная вывеска… Там он и сидит, бедняга.       Минхо молча кивнул и выполнил манёвр. Машина плавно свернула на более узкую, освещённую неоновыми вывесками улицу. Он не сказал больше ни слова, но вся его поза изменилась. Плечи расправились, взгляд, устремлённый вперёд, приобрёл хищную остроту. Это был уже не путь домой к скучному отдыху. Это была короткая, внезапная вылазка на вражескую — или на свою? — территорию. Увидеть его. Не в пьяных потемках прошлой ночи, не в смутных мечтах, а здесь и сейчас. При свете. В действии. Узнать, каким будет его взгляд при встрече. Это был не просто соблазн. Это была насущная необходимость, сильнее усталости и всякой логики.       А Хван, прислонившись к окну и наблюдая за мелькающими огнями, почти потирал руки в предвкушении. Для него этот неожиданный визит в паб превращался в билет в первый ряд на самое захватывающее и непредсказуемое представление, которое только можно было себе представить. И главный актёр даже не подозревал, что спектакль уже начинается.