Игра для пар на сближение

Они не говорили о чувствах.

Они просто играли в них —

на вилках, в словах, в молчании,

где каждый ход был и вызовом,

и обещанием.

      Взгляд Хана, только что широкий от шока, резко переменился. Изумление не исчезло, но растворилось в чём-то более остром, более дерзком. Он не отпрянул. А наклонился вперед, навстречу вилке, с преувеличенной, почти театральной серьёзностью. И откусил, не отводя глаз от Минхо. Он жевал медленно, с видом сомелье, оценивающего редкое вино.       — М-м-м, — нарочито протянул Хан, причмокивая. — Так, давай оценим твои услуги. Доставка… своевременная. Температура продукта… в норме. Передо мной очень сосредоточенный курьер, — Хан намеренно сделал паузу, чтобы его слова обрели вес, а в глазах Минхо мелькнула вспышка — что это? Раздражение? Недоумение? — Но курьер, надо признать, с амбициями. Пять звёзд из пяти, доставщик, продолжайте в том же духе.       Курьер. Доставщик. Слова, будто раскалённые угли, отскакивали внутри Минхо от стен черепа, оставляя жгучие следы. Не от обиды, а от ослепительной ясности. Он видел этот механизм, эту идеально отлаженную машину насмешки Джисона, которая превращала всё в шутку, в игру, в лёгкий флирт без последствий. И обычно Минхо отстранялся в такие моменты, давая этой машине буксовать вхолостую. Но сейчас… что-то щёлкнуло. Вместо того чтобы отключиться, его собственный разум, всегда (ладно, не всегда) работавший как швейцарские часы, вдруг начал лихорадочно искать не слабое место, а… точку входа. С амбициями. Что, чёрт возьми, это значит? Это вызов? Это… одобрение?       Минхо, действуя почти на автомате, зачерпнул следующую порцию. Его разум, всегда анализирующий, пытался сохранить серьёзность, но внутри уже начинало подниматься что-то вроде смешанного с паникой смеха. Пальцы, сжимавшие ручку вилки, вначале были скованными, будто деревянными. Но теперь в них появилась странная, новая ловкость.       На втором, более глубоком уровне, бушевало осознание. Он видел, как Джисон снова без колебаний принял еду. И Минхо заметил нечто, от чего внутри что-то ёкнуло с новой, почти болезненной силой: Хану было все равно. Абсолютно. Он наслаждался самим процессом — не едой, а ситуацией. Каждым её абсурдным, нелепым, публичным моментом. Он не просто терпел эту игру, а погрузился в неё с головой, с тем же азартом, с каким бросался в любую авантюру. И в этом было что-то невероятно заразительное и… освобождающее. Минхо ловил себя на мысли, что завидует этой лёгкости. И в тот же миг понимал, что зависть тут ни при чём. Это было восхищение. Он позволяет себе быть свободным. Прямо здесь. Со мной.       Минхо краем глаза засек удивлённый взгляд официантки и отвернувшегося клиента. Вместо привычного ледяного жжения стыда, по спине пробежала лишь короткая, колкая искорка. И всё. Его щёки не запылали. Он не съёжился, не попытался сделать вид, что это шутка. А просто… продолжил. Потому что мир сузился до размеров этого стола. Потому что единственное мнение, которое вдруг стало иметь значение, принадлежало человеку, который смотрел на него сейчас с преувеличенной укоризной, качая головой.       «Эй, не отвлекайся на массовку» — будто говорил этот взгляд. «Твой единственный клиент требует внимания. Он чертовски голоден». И Минхо поверил этому настолько, что внешний мир, со всеми его условностями и осуждениями, просто растворился, как дым. Остались только тёплый свет лампы, вкус еды на языке и невероятная, пугающая свобода — быть этим «доставщиком», быть частью этой безумной, прекрасной игры. И впервые за долгое время Минхо почувствовал не тревогу, а предвкушение. Что будет дальше?       — Неплохо, — хрипло пробормотал Джисон после третьей вилки, и в его голосе снова зазвучали знакомые, дразнящие нотки, приглушённые тёплым одобрением. — А теперь давай что-нибудь с сухариком. Проверим, справится ли твой транспорт с хрупким грузом.       Неплохо. Внутри у Джисона что-то ёкнуло от собственного слова. Оно сорвалось с языка само, без привычного слоя иронии. Потому что это было действительно неплохо. Не еда, а это… всё. Спокойная, почти хирургическая точность движений Минхо. В этом была странная, захватывающая интимность, которая заставляла кровь бежать чуть быстрее. И он, конечно, немедленно закинул следующую шутку, как броню, чтобы прикрыть эту внезапную уязвимость. Мы просто дурачимся. Два друга, которые зашли слишком далеко в своей глупости, — настойчиво твердил себе Джисон где-то на задворках сознания.       Минхо фыркнул, и этот звук, лёгкий и свободный, вырвался наружу уже без всякой цензуры. И Джисон поймал этот звук, как драгоценность. Это была победа. Крошечная, но реальная. Он заставил невозмутимого Минхо фыркнуть. От его шутки. От их игры. Чувство удовлетворения, тёплое и сладкое, разлилось по груди. Он наблюдал, как Минхо отыскал вилкой хрустящий сухарик, пальцы на мгновение замерли в воздухе — и Джисон затаил дыхание. Не потому что боялся, что тот уронит, а потому что в этой секундной нерешительности была какая-то невероятная… честность. Он видел, как Минхо боролся с абсурдом ситуации и наслаждался им одновременно.       — Молчи и принимай груз, — сказал Минхо, и в его голосе появились незнакомые, чуть хриплые нотки.       Это был дурацкий, ироничный танец. И Джисон, с присущей ему беззаботной смелостью, вёл эту партию, полностью доверившись партнёру. Но теперь это доверие приобрело новый оттенок — не пассивное принятие, а активный вызов. Посмотрим, как далеко ты зайдёшь. Посмотрим, как далеко зайду я. И когда Минхо, с сердцем, колотившимся в быстром ритме, послушно поднёс сухарик, Джисон поймал его взгляд и сознательно, на долю секунды, почувствовал, как скованность Ли растворяется под напором его собственного, дразнящего принятия.       И это было лучше победы в любой другой игре. Потому что в этой нелепой, публичной сцене Джисон вдруг с ясностью понял: ему тоже нравится быть этим «капризным клиентом». Нравится эта тихая, сосредоточенная власть, которую он добровольно отдал Минхо над вилкой. Нравилось то, как парень смотрел на него — не как на сумасшедшего друга, а как на… на что-то интересное. На головоломку, которую стоит разгадывать. И Джисон, всегда обожавший быть в центре внимания, ловил этот взгляд и отращивал новые шутки, новые намёки, просто чтобы продлить этот момент. Просто чтобы видеть, как в глазах Минхо, этих обычно таких спокойных и аналитических глазах, снова и снова вспыхивают искры — то ли смущения, то ли азарта, то ли чего-то ещё, в чём Джисон пока боялся себе признаться даже в шутку.       Звонкий хруст сухарика, казалось, всё ещё витал в воздухе, когда Джисон неожиданно прервал их интимную обстановку. Он откинулся на спинку стула, уже не «клиент», ожидающий следующей порции, а просто друг, и сделал глоток колы. Его голос, только что звучавший бархатисто-игриво, стал обыденным, но в глазах ещё играли отсветы недавней игры, словно тлеющие угли после яркого костра. Внутри него всё ещё гудело от адреналина той странной близости, от удовольствия, что он поймал Минхо в свою ловушку-игру и тот не просто не сбежал, а ответил тем же. Но вместе с этим приятным жаром по телу пробежал и холодок трезвости. Стоп. Что мы вообще делаем? — резко щёлкнуло в голове. И, как часто бывало с Джисоном, трезвая мысль тут же вылилась в действие, но под прикрытием привычной лёгкости.       — Хенджин ещё не забил на Ликс-и? — спросил он, глядя на пузырьки, поднимающиеся в его стакане. Он сознательно переключил фокус. На друзей. На что-то безопасное.       Минхо медленно положил столовый прибор на край тарелки, скулящий металлический звук поставил точку в их маленьком спектакле. Он почувствовал, как маска «серьёзного доставщика» сползла с его лица, уступив место более привычной, слегка усталой задумчивости. Внутри у него что-то дрогнуло и сжалось от этой внезапной смены декораций. Ещё секунду назад они парили где-то в своём приватном мире, а теперь снова стояли на земле.       — Вроде как нет, — пожал он плечами, его взгляд потерялся где-то за окном, в вечерних огнях. Внутри ещё сохранялось приятное, тёплое послевкусие от их игры. — Пока в его поле зрения не появилась другая.       Джисон фыркнул, поставив стакан с таким стуком, что Минхо непроизвольно перевёл на него взгляд. В его движениях была энергия, а в глазах — заговорщицкий блеск, будто он только что придумал гениальный план. Но этот блеск был ещё и щитом. Чтобы отвлечь и себя, и Минхо от неловкого вопроса, который уже висел в воздухе: А что это было?       — Расскажи ему про новенькую в баре, — предложил Хан, придвигаясь к столу и понизив голос, хотя вокруг никого не было слишком близко. На его губах играла авантюрная ухмылка, но внутри была лихорадочная решимость. — Барменшу с лисьим взглядом, который обещает неприятности. Он сразу же заинтересуется. Я гарантирую.       Минхо приподнял бровь, изучая Джисона. Его собственное лицо снова стало аналитическим, но в нём уже не было прежней скованности. Расслабленность, дарованная минувшей игрой, всё ещё витала в его мышцах, позволяя ему наблюдать за другом с лёгкой, почти нежной иронией. Он видел этот внезапный порыв, эту жажду действия. И, возможно, угадывал за ним лёгкую панику. И это понимание заставляло его собственную досаду таять, заменяясь чем-то вроде тёплоты. Ладно, — думал Минхо, слегка качая головой. — Не хочешь говорить о нас — поговорим о Хенджине.       — Ты так сильно не хочешь, чтобы у него что-то было с Ликс-и? — спросил он спокойно, взяв свой бокал с водой. Пальцы обхватили прохладное стекло, наслаждаясь контрастом с теплом, разлившимся по телу. И пока он ждал ответа, внутри него тихо шевелилось что-то острое, почти ревнивое. Не к Хенджину, конечно. А к этой внезапной серьёзности Джисона, к тому, что чужие проблемы могли так легко стереть с его лица следы их только что случившейся близости. Но Минхо задавил это чувство.       — Ага, — бросил Джисон, снова поднимая колу к губам. Он пил не спеша, и его взгляд стал серьёзнее, ускользнув от Минхо куда-то вдаль, к тени в углу зала. Азарт и флирт в его глазах сменились на что-то плоское, почти усталое. Минхо наблюдал за этой трансформацией и видел, как слетает показная бравада, обнажая неприкрытую, резкую прямоту. Эта внезапная честность была не менее интимной, чем их недавняя игра с кормлением. И Минхо почувствовал странную гордость, что Джисон позволил ему это увидеть.       — Почему? — тихо спросил Ли, его голос звучал мягко, без давления. — Понимаю, что тупой вопрос, зная, какой сам по себе Хенджин, но мне любопытно. Твоё мнение.       Он хотел не просто ответа. Он хотел понять — откуда эта защита, эта странная забота о девушке? Это была новая грань, и Минхо, как исследователь, жаждал её изучить. А Джисон не ответил сразу. Он повертел стакан в руках, следя за тем, как лёд медленно тонет в тёмной жидкости.       — Ей нужен нормальный парень, — произнёс он чётко. Его взгляд наконец вернулся к Минхо, и в нём не было ни шутки, ни флирта. — А не бомба замедленного действия.       Он произнёс это так, будто сам знал всё о таких бомбах — и о том, как они взрываются, оставляя одни осколки. И в этот момент Минхо увидел не просто беззаботного Джисона, который превращает всё в шутку или флирт, а друга, который, возможно, слишком хорошо понимает, о чём говорит. И это понимание ударило с неожиданной силой. Он вдруг осознал, что под весёлой, беззаботной маской может скрываться опыт, о котором тот не говорит вслух. Боль, которую прячет под шутками. Эта мысль заставила что-то болезненно сжаться у Минхо в груди. Ему захотелось не просто помочь с Хенджиным, а… защитить.       — Знаешь, — начал Минхо, его голос приобрёл ту же спокойную, аналитичную интонацию, с которой он обычно разбирал рабочие проекты. Он аккуратно поставил бокал на стол, не спеша. — У Хенджина это… как сезонный грипп. Температура интереса подскакивает резко, бьёт рекорды, а через неделю мальчик уже здоров и ищет новую цель. Так что да, — Минхо слегка наклонился вперед через стол, сокращая дистанцию, которая снова стала просто дружеской, но теперь на новом, более глубоком уровне доверия. — Я расскажу ему про новенькую. А если захочешь, как-нибудь затащим его в бар именно в её смену.       На лице Джисона появилась скептическая полуулыбка. Он снова сделал глоток колы, как бы пряча за этим жестом свои сомнения. Наполовину верит, — безошибочно считывал Минхо. Он видел, как в глазах Джисона боролись надежда и горький опыт. И Ли не выдержал этой борьбы в его взгляде. Не выдержал того, что Хан, всегда такой уверенный, сейчас выглядел уязвимым и неверящим. Это было невыносимо.       И тогда Минхо, почти не думая, действуя на каком-то новом, позволенном ему теперь уровне близости, сделал небольшой, но значимый жест. Он протянул руку через стол. Движение было не стремительным, а намеренно медленным, словно давая Джисону время отпрянуть, если захочет. Но тот не отпрянул. Кончики пальцев Ли коснулись тыльной стороны ладони Хана. Кожа была прохладной от стакана, но живой, и это ощущение на мгновение парализовало сам ход мыслей Минхо.       — Я серьёзно, — сказал наконец он, и его пальцы не просто лежали, а слегка, почти невесомо, прижались к коже Джисона, передавая не только обещание, но и твёрдость своего намерения. Ли не убирал руку сразу, глядя прямо в глаза. В его взгляде не было ни шутки, ни флирта из их предыдущей игры. — Он переключится. Это не надолго.       В этот момент Джисон замер. Не физически — он продолжал сидеть, но внутри у него будто перехватило дыхание. Это прикосновение было абсолютно не похоже на их игру с вилкой. Оно было лишено какого бы то ни было подтекста, флирта, дурачества. Оно было… голым. Чистой, нефильтрованной заботой. И от этой чистоты внутри Джисона что-то ёкнуло — не тревожно, а тепло и странно болезненно, как от касания к старому шраму, который уже не болит, но память о боли жива. Он почувствовал, как по его руке, от точки соприкосновения, пробежала волна мурашек, но не от холода — от этого внезапного, обезоруживающего контакта. Хан даже не успел понять, хотел ли он отдернуть руку или нет, потому что Минхо уже убрал свою.       В глазах Джисона светился тот самый знакомый, чуть насмешливый огонёк, который всегда появлялся перед тем, как он решит кого-нибудь подразнить. Но теперь в нём была и доля искреннего любопытства, смешанная с лёгким, ещё неосознанным смущением. Он переваривал не только слова, но и это молниеносное прикосновение, которое отозвалось в нём тихим, настойчивым эхом.       — Я не могу не спросить, — начал он, намеренно замедляя речь, будто разворачивая конфету. Его палец лениво водил по каплям на стакане. — Сначала у меня сложилось впечатление, что ты… не особо фанат тактильного контакта. Серьёзно, я, кажется, вообще не видел, чтобы ты кого-то просто так касался. Ну, кроме тех обязательных похлопываний по плечу при объятиях, — внутри Джисона ликовал азарт охотника, нашедшего слабое место. Он видел это прикосновение, эту крошечную брешь в железной дисциплине Минхо, и теперь с наслаждением тыкал в неё пальцем, чтобы посмотреть, что будет. — Но меня почему-то трогаешь. Это что, специальная тактика? Хочешь, чтобы я чувствовал себя… избранным? Особенным?       Минхо выслушал это, не моргнув. Его лицо, как обычно, не выдавало бурю эмоций, которая была внутри, но он не отвёл глаз, принимая этот полу-вызов, полу-вопрос. В его голове пронеслась череда мыслей: Он заметил. Хан такое замечает. Он анализирует мои прикосновения, как я анализирую его всего. Это осознание было одновременно пугающим и восхитительным.       — Ты для меня особенный.       Когда Минхо ответил, его голос был спокойным и абсолютно ровным. Он просто констатировал факт. Не играл. Не флиртовал. Он просто вынул из груди эту истину, отполированную до блеска множеством наблюдений, и положил её между ними на стол, как самый очевидный в мире аргумент. Для него это было очевидно. Джисон отличался ото всех. Его смех был громче, его присутствие — ярче, его способность проживать каждый момент — полнее. И Минхо просто назвал это своими именами. А Джисон в это время замер на секунду, будто ожидая подвоха или продолжения шутки. Но этого не было. Только эти три слова, сказанные с непоколебимой серьёзностью.       — Вау, — выдохнул он наконец, и смешок, который сорвался с его губ, звучал слегка сбитым, почти нервным. Хан откинулся на спинку стула, делая вид, что отряхивается от неожиданного комплимента. — Ого. А я-то думал, что я тут главный по флирту. Тебе, похоже, меньше со мной общаться надо, а то явно плохо на тебя влияю. Усваиваешь манеру речи, начинаешь разбрасываться такими заявлениями… Опасная тенденция, Минхо.       Он говорил это, пытаясь вернуть контроль, натянуть обратно маску шутника. Но слова звучали пусто. Он отшучивался от собственной растерянности, от этого предательского жара, что разливался по щекам. Его собственный флирт был щитом, игрой, способом держать дистанцию, оставаясь на поверхности. А Минхо только что взял и одним простым, прямым попаданием пробил эту броню, даже не пытаясь особо. А Джисон, при всей своей любви к играм, в глубине души тосковал по чему-то настоящему. Он чувствовал, как под маской небрежности на щеках разливается лёгкий, предательский жар, и ненавидел себя за эту физиологическую реакцию, которую не мог контролировать.       Джисон откинулся на спинку стула, пытаясь вернуть себе ускользающую инициативу. Лёгкий румянец всё ещё пылал у него на щеках, но в глазах снова вспыхнул озорной, вызывающий огонёк. Это был инстинкт. Если тебя оглушили прямотой — ответь двойной порцией игры. Засыпь противника таким количеством дурацких намёков и флирта, чтобы уже невозможно было разобрать, где шутка, а где правда. Он мастерски превращал любое смущение в новую атаку.       — Идешь по опасной дорожке, Минхо, — повторил Хан, уже полностью владея своим голосом, в котором снова зазвучали бархатные, дразнящие нотки. Он перекинул ногу на колено, приняв расслабленную, чуть вызывающую позу. — Сначала ты нарушаешь мои личные границы с вилкой, а теперь вот — с комплиментами. Я начинаю думать, что у тебя на меня далеко идущие планы. Может, цель всего этого ужина — вовсе не еда?       Произнося это, Джисон чувствовал, как по его коже бегут мурашки, но не от страха, а от предвкушения. Он нажимал на все кнопки, какие знал, бросал самый откровенный намёк, просто чтобы посмотреть, дрогнет ли это каменное лицо. Хан жаждал хоть малейшей реакции, которая подтвердила бы, что он не один в этом безумии.       Внутри у Минхо в этот момент творилось нечто, напоминающее тихий, ликующий взрыв. Он видел этот мимолётный румянец на щеках Джисона. И его собственные слова, сказанные с непроницаемой серьёзностью, сработали. Они задели. Они достигли цели. Это осознание вызвало в нём волну такого острого, пьянящего торжества, что ему пришлось сжать пальцы под столом, чтобы не выдать себя. Его разум, обычно такой упорядоченный, кричал одним-единственным, навязчивым словом: он покраснел. Из-за меня.       Но этот крик был заглушен более мощным, примитивным рыком, когда Джисон произнёс «далеко идущие планы». Это был прямой удар ниже пояса, и он попал точно в цель. Внутри Минхо всё сжалось в тугой, горячий комок желания и паники. Это было лучше любой победы на переговорах, слаще любого успеха. Он сходил с ума по этой реакции, по этой возможности влиять на того, кто всегда казался таким неуязвимым. Но внешне Минхо лишь слегка склонил голову набок, его лицо оставалось почти невозмутимым.       — Цель обеда лишь накормить тебя, — ответил Ли своим низким, размеренным тоном. — Всё остальное — побочные эффекты. Возможно, даже приятные.       — Побочные эффекты, — протянул он, прикусывая нижнюю губу, чтобы скрыть широкую улыбку. Его взгляд скользнул от глаз Минхо к губам, а затем снова встретился с его взором, уже откровенно игривым и оценивающим. — Интересная формулировка. А какие самые распространённые? Головокружение? Учащённое сердцебиение? Необъяснимое желание…       Он намеренно сделал паузу после «желание», задержав дыхание, давая слову повиснуть в воздухе, заряженным десятком возможных окончаний. Он видел, как зрачки Минхо на долю секунды расширились, уловив микроскопическое напряжение в его челюсти. Хан произнёс это с нарочитой медицинской серьёзностью, но каждый звук был пропитан флиртом. Он снова наклонился вперёд, положив локти на стол и подперев подбородок сложенными руками. Его поза была открытой, приглашающей.       А внутри Минхо в этот момент случилось короткое замыкание. Слово «желание», произнесённое этим бархатным, дразнящим тоном, ударило его, как ток. В его сознании вспыхнули образы, быстрые и обжигающие: не вилка, а его собственные пальцы, касающиеся губ Джисона; не стул бара, а что-то более приватное, тёмное; не взгляд через стол, а взгляд, потерянный в полумраке в считанных сантиметрах друг от друга. Кровь стучала в висках отчаянной, восторженной дробью, но теперь к восторгу примешалась настоящая, животная паника. Каждая клетка его тела кричала, чтобы он продолжил эту фразу чем-то дерзким, пошлым, правдивым. Необъяснимое желание… продолжить. Здесь и сейчас.       — Все перечисленные симптомы возможны, — согласился Минхо, делая вид, что обдумывает вопрос. Его собственный голос звучал для него странно, будто издалека. — Но для точной диагностики требуется больше данных. И…       Он боролся с собой. Каждая клетка требовала закончить фразу чем-то вроде «и меньшим количеством одежды на нас двоих» или «и полной изоляции от внешнего мира в моей постели». Но остаток здравомыслия, вкупе с диким, захлёстывающим его волнением, вынудил выбрать более безопасный, но от этого не менее двусмысленный путь. Он позволил себе на мгновение задержать взгляд на губах Джисона — на их мягком, чуть припухшем от укуса контуре, — прежде чем снова встретиться с его глазами.       — Больше сеансов, — закончил он.       Взгляд, которым Ли смотрел на Джисона, уже почти не скрывал того ликующего безумия, что бушевало внутри. Он был на грани — ещё одна подобная реплика, ещё один такой взгляд, и, возможно, переступил бы через последний барьер. Его рука под столом уже неосознанно сжалась в кулак, будто готовясь к действию: протянуться через стол, схватить Джисона за воротник и стянуть его в этот омут вместе с собой в горячем поцелуе. Мысль была настолько ясной и яркой, что на мгновение ему показалось, будто он это уже сделал.       В этот самый момент в кармане его брюк отчаянно завибрировал телефон, разрезая напряжённую тишину между ними грубым жужжанием. Минхо дёрнулся, словно его окатили ледяной водой. На мгновение в его глазах отразилось чистое, почти звериное недоумение и ярость — кто смеет?! — а затем пришло осознание. Его лицо, только что бывшее таким открытым в своей сдержанной страсти, снова натянулось привычной, слегка усталой маской.       — Извини, — буркнул он, больше себе, чем Джисону, и потянулся за телефоном, чувствуя, как адреналин сменяется раздражением.       Джисон наблюдал за этой трансформацией, и в его глазах вспыхнуло живое любопытство. Он отхлебнул колы, не сводя с Минхо глаз, изучая, как тот читает сообщение. И видел, как брови Минхо слегка сдвинулись, а уголки губ опустились в знакомой гримасе легкого раздражения. Пытаясь вернуть хотя бы тень прежней атмосферы, Ли поднял глаза от телефона. Но Джисон уже не мог удержаться. Увидев, как серьёзное сосредоточение на лице сменило их игру, он не упустил шанса подколоть. Его губы растянулись в самой беспечной, озорной ухмылке, но за ней скрывалось жгучее желание прощупать почву.       — Опа, — протянул он, качая головой с преувеличенным сожалением, хотя внутри всё ещё кипело от недавнего напряжения. — Кто там? Любовник пишет?       Он произнёс это с такой лёгкостью, с таким игривым подмигиванием. Хан намеренно использовал это провокационное «любовник», чтобы посмотреть, дрогнет ли Минхо, вернётся ли в их игру, или отмахнётся, окончательно погрузившись в реальность. И когда он увидел, как сквозь досаду в глазах Минхо мелькнула та самая, знакомая теперь искорка — не раздражения, а ответного вызова, — внутри Джисона что-то успокоилось.       — Хенджин, — коротко ответил Минхо. Он спрятал телефон, чувствуя, как грубая реальность сообщения всё ещё режет по краям их хрупкого мира. — Пива захотел. И сигарет. Как будто у него нет своих ног, чтобы дойти до магазина, — Ли сказал это, глядя прямо на Джисона, и в его глазах, сквозь налёт раздражения на Хенджина и досады на время, снова мелькнула та самая, тёплая искорка. Это был немой сигнал: извини, этот мир нас прервал, но я всё ещё здесь. С тобой.       — Ага, это на него похоже.       — Мне пора, — сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная, горькая горечь, которую Ли даже не пытался скрыть. Он ненавидел это «пора». Ненавидел необходимость разрывать то, что едва они начали плести. Минхо поймал взгляд проходящей официантки и жестом попросил счёт, а затем кивнул в сторону своей почти полной тарелки. — И это, пожалуйста, с собой.       Пока официантка кивала и удалялась, Минхо перевёл взгляд обратно на Джисона. И в этот момент его лицо, только что выражавшее лёгкое раздражение от необходимости уходить на работу, снова стало сосредоточенным. Но это была не сосредоточенность на уходе. Это была сосредоточенность на следующем ходе. На атаке. Он не мог позволить вечеру закончиться здесь. Не после всего. Его разум, уже переключившийся в режим решения проблем, лихорадочно искал выход. И нашёл.       — Раз уж тебе всё равно к Чану ехать, — начал Минхо с новой интонацией. Теперь это звучало не как констатация, а как план действия, предложение, выстроенное на ходу, под гул отступающего адреналина и нарастающей тревоги расставания. Он говорил быстро, но чётко, пока официантка шла к ним с контейнером и счётом. — Я после работы сначала заеду за Хенджином, а потом за тобой.       Он сделал паузу, давая Джисону время осознать масштаб манёвра. Это было не «пока-пока». Это было «продолжение следует». Это был мост, брошенный в будущее, прямо поверх пропасти его рабочей смены.       — Если ты не против, — добавил он, и произнёс последнюю фразу чуть тише, почти сдержанно, вкладывая в неё всю надежду, всю неуверенность, которую позволяло его достоинство. Внешне он был собран, но внутри его колотило: а если он откажется? А если скажет, что сам доберётся? А если эта магия уже рассеялась? Пока он отсчитывал купюры, его пальцы были немного скованными, будто боялись выдать это внутреннее напряжение.       — О-хо-хо, — Джисон медленно выпрямился во весь рост, позже закинув руки в карманы и слегка отклонив голову назад, наблюдая, как Минхо упаковывает еду. — А я думал, у меня сегодня вечером запланирована самостоятельная прогулка на общественном транспорте, с ветерком и душевным уединением вместе с наушниками, — он нарочито рисовал эту унылую картину, наслаждаясь моментом и властью, которую давало ему это «да» или «нет». Он сделал шаг вперёд, и дистанция между ними снова стала опасно маленькой, пока Минхо застёгивал контейнер. — Как я могу отказать тебе?       Вопрос был риторическим. Отказаться? После такого? Это было бы преступлением против азарта, против этой странной, новой игры, где Минхо вдруг стал таким настойчивым. Внутри Джисона все пело от предвкушения.       — Никак, — улыбнулся Минхо, и в этот раз его улыбка сорвалась с привычного крепления — она была широкой, искренней, без тени обычной сдержанности. Она осветила всё его лицо, сделав его вдруг моложе, беззаботнее и невероятно красивым в этой внезапной, облегчённой радости. Это была улыбка победы. Победы над временем, над обстоятельствами, над собственной неуверенностью.       Он не стал ограничиваться кивком или привычным похлопыванием по плечу. Вместо этого уверенно закрыл оставшееся между ними расстояние. Движение было не порывистым, а решительным, как окончательный выбор. И обнял Джисона. По-настоящему. Не для протокола, не для посторонних глаз — только для себя и для него. Крепко, по-дружески, но с той дополнительной, едва уловимой долей осознанности, которая делала этот жест чем-то большим, чем просто прощание.       Его руки обхватили спину Джисона не сверху, а сбоку, найдя своё место под лопатками, ладонь широко распласталась между ними, чувствуя под тонкой тканью рубашки жаркое тепло тела и чёткий контур мышц, напрягшихся в первый миг от неожиданности. Он притянул его к себе — не вплотную, но достаточно близко, чтобы ощутить, как их тела сходятся, как грудные клетки почти касаются друг друга, и в этой точке соприкосновения их сердца отбили один странный, синхронный удар — не стремительный, а глубокий, будто перезагружая что-то внутри.       Минхо вдохнул, и его нос наполнился смесью запахов — лёгкого одеколона Джисона, колы и чего-то неуловимого, просто его. Он на мгновение закрыл глаза, позволив этому ощущению полного контакта затопить его. И чувствовал, как они сближаются — не только сейчас, в этом объятии, а в целом, на каком-то фундаментальном уровне. Каждый смех, каждый обмен взглядами, эта безумная история с кормлением и теперь этот план на вечер — всё это сплеталось в одну прочную, невидимую нить, которая сейчас натянулась между их телами, становясь почти осязаемой. В его груди распускалось тёплое, светлое чувство, похожее на облегчение от того, что он наконец-то сделал это, и на сладкое, щемящее предвкушение всего, что могло быть после.       — Ну вот, — прошептал Джисон, его губы почти касались мочки уха Минхо, и от этого близкого шёпота по спине Ли пробежали мурашки. — Совсем распоясался. Сначала вилка, потом объятия… Что дальше? — в его голосе не было ни капли отторжения. Было лишь удивление. Он не отстранился. Он оставался в объятии.       — Дальше, — Минхо рассмеялся низко, сдержанно, но вибрация этого смеха отдалась у него в груди, где всё ещё бушевало счастье. — Работа, — он с неохотой, почти болезненно, разомкнул руки, но его ладони не отпустили Джисона сразу. Они скользнули по его плечам, ощущая под пальцами упругость мышц, спустились по рукам, прежде чем окончательно отстраниться, будто тело сопротивлялось приказу разума. Он посмотрел Джисону прямо в глаза, и в его взгляде не осталось ни капли прежней неуверенности или сомнений. Была только ясная, твёрдая, как сталь, уверенность и обещание, высеченное в самом зрачке. — Жди. Я напишу.

***

      Минхо заехал за Хенджином, когда уже немного стемнело. Улицы окрасились в синевато-серые сумерки, а в воздухе висела прохлада. Он остановился у знакомого подъезда и, как и ожидал, не увидел ни души. Каждая секунда ожидания была маленькой пыткой. Не из-за нетерпения к Хенджину (с ним всё было предсказуемо), а из-за того, что каждая из этих секунд отдаляла его от момента, когда он снова увидит Джисона.       Ли прождал десять минут. Ровно десять, отсчитывая их по ударам собственного сердца, которое, казалось, стучало громче обычного, словно уже спешило на следующую точку маршрута. Это было обыденностью, почти ритуалом. Хенджин физически не мог быть собранным вовремя. Но сегодня эта обыденность резала по нервам с особой силой. И всё же, когда фигура наконец выскочила из подъезда, одетая с небрежной тщательностью, Минхо не удержался. Он приоткрыл окно со стороны пассажира, ещё до того как тот добрался до машины, чтобы выпустить наружу клубок накопившегося за эти десять минут раздражения.       — Объясни мне, — сказал Минхо ровным, безэмоциональным тоном, в котором, однако, чувствовалась многолетняя усталость, — существует ли в твоей вселенной прямая связь между временем, о котором мы договариваемся, и временем, когда ты появляешься? Или это случайные, ничем не связанные величины?       Внутри же он думал лишь об одном: ещё десять минут. Ещё десять минут, за которые я мог бы уже быть у него. Или просто молча ехать к нему, а не слушать это. Хенджин, запыхавшийся, влетел в салон, принося с собой шлейф парфюма и лёгкой паники.       — Слушай, ты не поверишь, — начал он, ещё даже не пристегнувшись, и поток слов хлынул, как прорвавшая плотину река. — У меня сегодня всё пошло наперекосяк с самого утра, но это ладно. Только сейчас, значит, собираюсь, включаю фен — бац! Молчит. Совсем…       Минхо слушал этот водопад, но слова отскакивали от него, как горох от стены. Его сознание было занято другим. Предвкушение было таким острым, физическим. Ему было тяжело сидеть здесь, в этой машине, слушая про сломанный фен, когда всё его существо рвалось вперёд, по этому маршруту, к тому дому. Он ловил себя на мысли, что смотрит не на дорогу, а в зеркало заднего вида, будто надеясь уже сейчас увидеть в отражении ту улицу, тот подъезд. Это было иррационально и глупо, но он не мог остановиться.       Машина тронулась с места, плавно выезжая со двора. Минхо, слушая этот водопад оправданий, просто закатил глаза так высоко, что, казалось, видел собственный затылок. Его пальцы плотнее сжали руль, как будто пытаясь через это сжатие передать машине своё нетерпение, заставить её лететь быстрее. Он даже не пытался что-то ответить или вставить слово. Это был фон, белый шум, который нужно было перетерпеть.       — Ну и короче, похоже, фену моему точно каюк, надо новый брать, — бубнил Хенджин, копаясь в телефоне, но вдруг оторвал взгляд от экрана и уставился на знакомый поворот, который они благополучно проехали. Он вытаращил глаза. — Эй, стой! Не понял! — Хван даже обернулся всем корпусом, как будто этим действием мог повернуть машину. — Почему ты не повернул здесь? Магазин же там! Или ты новый маршрут придумал? Через весь город?       Этот возглас вырвал Минхо из его сладкого забытья. Он почувствовал прилив раздражения — не столько на Хенджина, сколько на то, что тому снова приходится что-то объяснять, тратить время на очевидное. Минхо продолжил вести машину с ледяной, отточенной невозмутимостью, лишь слегка прибавив скорость, словно говоря этим движением: «Спорить бесполезно. Мы уже едем туда, куда нужно. Туда, где я должен быть».       — Кстати, потом пересядешь назад, — спокойно сказал он, глядя прямо на дорогу и полностью игнорируя панику в голосе друга. Внутри у Минхо не было ни тени сомнения или вины. Была лишь железная, кристальная ясность. Это было правильное решение. Единственно верное. Место рядом с водителем было уже мысленно занято, и никакие законы «мужской солидарности» не могли это изменить.       Хенджин замер на секунду, обрабатывая информацию. Его брови полезли к волосам, а лицо выразило такое чистое, неподдельное недоумение, будто ему только что сообщили, что земля плоская. Для него это было нелогично. Они же всегда так ездили! Это была традиция! Почему вдруг меняются правила?       — Зачем? — выдавил он, разводя руками. — Мне и тут неплохо! Место проверенное, коврик под ногами не скользит… Я не собираюсь скупать магазин и набивать едой и пивом всю машину! Одного пакета хватит, я его на колени посажу! Или на заднем сиденье, если что. Но вообще-то! Это моё законное место пассажира!       — Джисон сядет спереди, — произнес Минхо тем же ровным, не оставляющим пространства для возражений тоном. Это было его решение о его машине и о его… Джисоне.       В салоне повисла короткая, громкая тишина. Потом Хенджин фыркнул, потом хихикнул, а затем разразился полным возмущения смехом, в котором, однако, слышалась и нотка растерянности.       — Да ты что! Вообще-то, друзей, — он ткнул пальцем в сторону Минхо, а затем в свою грудь, — на сиськи не… — он запнулся, лицо его скривилось в гримасе поиска нужного слова. — Эм… На член не меняют? Так, что ли, говорить? Хотя нет, звучит как-то крипово… На парней не меняют! Вот! Кто первый сел, того и тапки! — Хван говорил быстро, эмоционально размахивая руками, словно отбиваясь от невидимой атаки на свои пассажирские права.       Именно в этот момент Минхо повернул на него взгляд. Не просто скосил глаза, а медленно, с почти зловещим спокойствием, повернул голову. Он ничего не сказал. Просто смотрел. Этого оказалось достаточно. Хенджин сначала попытался выдержать этот взгляд, продолжая жестикулировать, но его слова стали замедляться.       — Ну, ты понял… то есть… я же не просто так… — он умолк, его руки медленно опустились на колени. Хван покосился на дорогу впереди, внезапно осознав, что ведёт машину не он, и что контроль полностью в других руках. — Эм, Минхо, дорога… — Ли плавно вернул взгляд на неё, как будто только что отвлёкся на что-то незначительное.       — Говори как хочешь. Но Джисон будет сидеть впереди. Это не обсуждается.       Он сказал это с такой конечной интонацией, что даже Хенджин, мастер игнорировать любые границы, понял: дискуссия закрыта. И это осознание оставило Хенджина в полном недоумении. Что, чёрт возьми, произошло? С каких пор Джисон стал таким важным пассажиром? Он откинулся на спинку сиденья, тяжело вздохнул, как глубоко обиженная сторона, и пробормотал себе под нос, уже без прежнего пыла:       — Ладно, ладно… Будет сидеть Джисон на моем месте, как принц на параде… «Не обсуждается». А я, значит, на задней полке, как мешок с картошкой. Ага. Я всё запомню. И фен себе новый куплю, кстати, самый дорогой, и…       Но его ворчание уже не имело прежней силы. Оно было лишь ритуальным, необходимым для сохранения лица. Он просто сидел, смотря в окно на мелькающие огни, с выражением человека, который только что проиграл битву, даже не успев толком в неё вступить, и теперь пытается понять, по каким вообще правилам теперь придётся жить.       — Как с Ликс-и? — спросил Минхо у Хенджина, намеренно вклинивая вопрос в пространство, заполненное обиженным ворчанием.       Эффект был мгновенным, как удар тока. Хенджин перестал дуться, выпрямился на сиденье и повернулся к другу всем корпусом, его лицо озарилось смесью страдания и интереса. Вид того, что Минхо (Минхо!), обычно избегающий подобных тем, сам её поднимает, моментально смыл всю надуманную обиду про «мешок с картошкой». Внутри у Ли шевельнулось что-то вроде тёплой усмешки — манипулировать Хенджином было поразительно легко. Но это была не злая манипуляция. Это была хирургическая точность, направленная на благое дело.       — А-а-ах, — с томным, драматическим вздохом начал Хван, закатывая глаза к потолку салона, словно взывая к небесам. — Да никак. Полный провал. Знаешь, как было? Сначала — огонь! Отвечала сразу, смайлики кидала, даже голосовую одну прислала. Я уже думал… — он сделал многообещающую паузу, полную былых надежд. — Потом как отрезало. Резко. Сейчас, иногда, раз в три часа, может, ответит. Но так… Без души. Сухо. «Привет.» «Норм.» «Спокойной ночи.» Короче, очередная баба, с которой мне, как обычно, не повезло. Игнор на полную катушку. Все мои попытки её куда-нибудь вытащить — в кино, на кофе, даже просто прогуляться — игнорирует, будто я ей ссылку на сомнительный крипто-проект кидаю.       Он развёл руками в красноречивом жесте полного фиаско, и его плечи обвисли под тяжестью очередной сердечной неудачи. Минхо слушал, кивая с деланным сочувствием, но его мысли уже были далеко. Он медленно свернул на знакомую улицу, и его сердце сделало лёгкий, ликующий прыжок, когда увидел свет в окне на третьем этаже. Хан дома. Он ждёт. Этот простой факт наполнял его таким спокойным, глубоким удовлетворением, что весь остальной мир — включая драму Хенджина — на мгновение померк. Он краем глаза заметил, как Хенджин жестикулирует, и внутренне отметил, что крючок проглочен. Дело сделано. Теперь можно переходить к главному.       — Я сегодня обедал на работе у Джисона, — начал он спокойно, делая вид, что просто поддерживает разговор. — Там новая барменша появилась, — он намеренно сделал паузу, дав словам повиснуть в воздухе, как приманке. Он видел, как уши Хенджина почти физически навострились. — Точно в твоём вкусе, — он не стал расписывать её полностью. Просто констатировал факт, как бы между прочим, и сразу же припарковался у нужного подъезда, словно ставя точку в этом.       — Ты серьёзно? — Хенджин замер, уставившись на него. Его лицо выражало целую гамму эмоций: недоверие, возрождающийся азарт, привычный скепсис. Но в его голосе уже не было прежней унылой безнадёги. Появился интерес. Острый, живой, как щелчок выключателя.       Минхо почувствовал лёгкое, победоносное щемление в груди. Сработало. Идеально. Он, не отвечая, взял телефон. Его пальцы, обычно такие точные, на секунду дрогнули — не от волнения по поводу Хенджина, а от осознания, кому пишет сейчас. Он коротко набрал: «На месте.» и отправил.       — Спроси у Джисона. Он её лучше знает.       Этой фразой он убивал двух зайцев: отшивал Хенджина, перекладывая объяснения на плечи Джисона, и одновременно создавал им повод для немедленного, личного разговора, как только тот сядет в машину. Это было элегантно. Это было эффективно. Хенджин уже забыл и про Ликс-и, и про своё «законное место». Он теперь смотрел не в окно, а прямо на дверь подъезда, будто ожидая, что из неё сейчас выйдет не Джисон, а сама загадочная незнакомка, материализовавшаяся из его фантазий. Хван выпрыгнул из машины почти следом за Минхо, не в силах сдержать любопытство. Он оказался рядом, пока Минхо проверял, хорошо ли закрыта дверь водителя.       — Ну же, подробности давай! — приставал Хенджин. — У нее взгляд игривый? Или просто милый? А рост какой? Она же ниже меня?       Минхо едва слышал его. Его слух был настроен на другой звук — на щелчок открывающейся двери, на шаги на лестнице. Он, не глядя на друга, потянулся к пачке сигарет в кармане куртки — не для себя, а просто, на автомате, протянул её Хенджину. Его всё-таки заставили заехать хотя бы за сигаретами, и теперь он использовал их как для этого неугомонного любопытства.       — Кури. Хоть успокоишься немного. Я тебе уже всё сказал. Меня девушки не интересуют. Оценивать их я не умею и не хочу. Для меня это просто новый сотрудник в баре Джисона. Всё, — он произнёс это, глядя на ту самую дверь, и в глубине души поражался собственной лжи. Конечно, Ли её мимолетно оценил. Но как женщину? Нет.       — Да ладно тебе прикидываться! — Хенджин с гримасой недовольства принял пачку, но не отставал. — Может, она всё-таки…       — Нет, — отрезал Минхо, наконец посмотрев на него. — Спросишь у Джисона, а он тебе всё расскажет.       Поняв, что с Минхо как с камнем, Хенджин с раздражением чиркнул зажигалкой. Он нервно закурил, похаживая по тротуару и постоянно поглядывая на подъездную дверь, будто от его взгляда она должна была открыться быстрее. Дым улетал в прохладный вечерний воздух, а Минхо, прислонился к капоту.       — И где он, кстати? — буркнул Хенджин, сделав очередную затяжку. — Наводит марафет? Мы ждём его как принца на белом мерседесе, а он…       — Знаешь, — начал Ли медленно, глядя куда-то в пространство над головой Хенджина, на тёмное окно, за которым, он знал, сейчас мог находиться Джисон, — с похожим нетерпением и тем же выражением лица я жду тебя у твоего подъезда почти каждый раз. Только обычно ещё и на десять минут дольше. И без сигареты.       Хенджин замер с сигаретой на полпути ко рту. Его лицо отразило целую бурю: сначала недоумение (он что, сравнивает?), затем попытку возмутиться (это же разные вещи!), потом осознание неопровержимой правды и, наконец, сдавленный смех, в котором прозвучало поражение. Минхо попал точно в яблочко, и оба это знали.       — Ой, да иди ты, — фыркнул Хван, но беззлобно, стряхивая пепел. — Это другое! У меня же были уважительные причины! Фен! Пятно! А он… Хан наверняка просто…       И тут, как будто услышав свою фамилию, дверь подъезда наконец открылась, прервав его оправдания одним чистым, ясным звуком щелчка. Появился Джисон. С сообщения Минхо прошло минуты три. Хан легко нес на плече свой рюкзак, и его лицо, освещённое светом из подъезда, озаряла та самая, знакомая, живая улыбка, которая была обращена прямо к ним.       — Привет! — крикнул он, широко улыбаясь, и первым делом, проходя мимо, хлопнул Хенджина по плечу в полуобъятии, отчего тот едва не выронил сигарету. Этот лёгкий, шумный жест был таким живым и естественным, что у Минхо на мгновение сжалось сердце от чего-то, похожего на нежность. Потом эта нежность сменилась действием.       Прежде чем Хенджин успел что-то ответить или начать жаловаться, Минхо уже сделал шаг вперёд. Он открыл переднюю пассажирскую дверь. Движение было плавным, уверенным. Это был не просто жест вежливости. Место рядом с водителем переставало быть просто сиденьем в машине. Оно становилось его местом. Местом Джисона.       Хан лишь кивнул, и он без малейших вопросов прошёл внутрь, скинув рюкзак к ногам. Отсутствие колебаний было главным. Он принял этот жест как нечто само собой разумеющееся, как должное. И это принятие было для Минхо важнее любых слов. Джисон потряс ботинками, сбивая с них прилипшие крупинки снега, и удобно устроился на сиденье, откинув голову с таким видом, как будто это его законное место с незапамятных времён. Хенджин, наблюдавший за этой бесшумной, отлаженной процедурой, закатил глаза и воздел руки к небу.       — О, как благородно! — воскликнул он с фальшивым пафосом, который, однако, скрывал искреннее, пусть и игровое, возмущение. — Для избранного — личный швейцар с дверью! А для простого смертного, который, между прочим, тоже твой друг и тоже мёрзнет… что? Ничего? — он подошёл к задней двери и сделал преувеличенно ждущее лицо, постучав по стеклу костяшками пальцев. — Алло? Минхо? Можешь и для меня сотворить это магическое действо?       Минхо в этот момент уже обходил машину. Раздражение Хенджина было привычным, фоновым шумом. Сейчас его сознание было занято другим: предвкушением того, что сейчас он сядет рядом с Джисоном.       — Твои пальцы, — произнёс он ровным тоном, открывая свою дверь, — только что держали сигарету. Они справятся. Садись.       Хенджин фыркнул, но, поняв, что театр не сработал, с комической обидой дёрнул ручку и ввалился на заднее сиденье.       — Фух, ну и нравы, — проворчал он, но ворчание уже потеряло энергию. — Я всё запомню. При случае напомню.       — Расслабься, Хван, — Джисон, уже пристёгнутый, обернулся к нему, и его глаза весело сверкнули в полумраке салона, ловя отражение уличных фонарей. — Зато сзади больше места для твоего пива. И для драматических жестов, — его шутка была лёгкой, но прозвучала как одобрение, как заверение, что новый расклад сил — это нормально и даже забавно. Это сняло последнее напряжение. Хенджин что-то буркнул в ответ, но уже беззлобно.       Минхо завёл двигатель, и знакомый, утробный рокот наполнил салон. Машина плавно тронулась с места, оставляя за собой чёткие следы на припорошенном снегом асфальте.       — Так, Джисон, выкладывай! — не выдержал Хенджин, едва машина выехала на основную дорогу. Он перегнулся вперед, так что его голова оказалась почти в проходе между Минхо и Джисоном. Ли слегка нахмурился от этого вторжения в их общее, ещё хрупкое пространство, но не стал делать замечание. — Что за новенькая? Мне нужны подробности! Рост, вес, знак зодиака, любимый цвет, отношение к спонтанным путешествиям и медленным танцам! Всё, что знаешь!       Джисон обернулся к нему, и на его лице расцвела та самая, хитрая улыбка человека, который держит в руках козырь и собирается разыграть его с максимальным эффектом. Он переглянулся с Минхо, который лишь слегка покачал головой, будто говоря «а я предупреждал, что так будет».       — Ты уже рассказал? — посмеялся Джисон над его нетерпением.       — Он только про новенькую выдал, — жалостливо сообщил Хенджин, делая умоляющие глаза. — Без души! Мне нужна фактура! Эмоции! Детали!       — Ну, если настаиваешь… — Джисон с преувеличенной важностью достал телефон, разыгрывая целый спектакль. — Волосы — чёрные. Длинные, прямые, как шёлк. И ямочки! — Хан сделал паузу для эффекта, наблюдая, как глаза Хенджина загораются азартным огнём. — Прям как ты любишь! Когда смеётся — одна тут, — ткнул пальцем в щёку, — и вторая, чуть меньше. Убийственное оружие.       — Ямочки… — с почти религиозным благоговением прошептал Хенджин, его воображение уже рисовало картины. — Продолжай.       Джисон листал галерею и нашёл фото из рабочего чата. На снимке Нин-и, снятая чуть сбоку, смеялась, откинув голову. Густые чёрные волосы волной спадали на плечо, на щеках виднелись глубокие, очаровательные ямочки. Она была в простой чёрной водолазке, но смотрелась стильно и уверенно. Джисон специально выбрал самое удачное фото.       — Вот, смотри, — он протянул телефон назад. — Сфоткали её тайно официантки, когда она только к нам устраивалась. Чисто, чтобы в чате обсудить, что «ого, какая девочка к нам явилась».       — О-о-о… — протянул он долгим, оценивающим звуком. — Да… А характер? Не молчунья же? — его голос дрожал от нетерпения, он уже почти чувствовал запах будущего романа.       — Характер? — Джисон забрал телефон обратно, делая вид, что оберегает приватность коллеги. — Остроумная. Быстро соображает. Может парировать шутку. Не робеет в забитом баре. И учится быстро. А ещё, — понизил голос до заговорщицкого шёпота, хотя в машине их было всего трое, — кажется, неравнодушна к хорошему року и татуировкам. Увидела у меня на предплечье — так с интересом расспрашивала, где делал.       — Рок… тату… ямочки… — бормотал он, закатывая глаза в блаженстве. — Это готовая анкета моей мечты. Почему она до сих пор не позвонила мне?       — Может, потому что не знает о твоём существовании? — сухо вставил Минхо, остановившись на светофоре. Его реплика была точным, холодным уколом, возвращающим Хенджина к реальности.       — Вот! Именно! — воскликнул Хенджин, как будто его осенило. — Джисон-и! Ты же с ней работаешь! Нужен план! Случайная встреча! Она завтра на смене?       — Спокойно, Казанова. Она завтра как раз без меня будет, — Хан сделал паузу, глядя на горящие глаза Хенджина. — Если хочешь зайти выпить…       — Да! — Хван уже лихорадочно строил планы, его пальцы отбивали ритм на коленях. — Идеально! Я зайду, сяду у барной стойки, закажу что-нибудь сложное…       Минхо, слыша этот диалог, почувствовал, как на его губах появляется едва заметная, но искренняя улыбка. План работал. И, наблюдая за тем, как Джисон с таким азартом втянулся в эту маленькую авантюру, он ловил себя на мысли, что ему нравится не только результат, но и сам процесс — быть сообщниками, соучастниками в этом безобидном обмане.       Они зашли в магазин рядом с домом Чана. Яркий свет неоновых ламп, запах чистоты и еды встретили их, как всегда, но для Минхо всё это было лишь фоном, сценой, на которой разворачивалось его внутреннее наблюдение. Хенджин, словно выпущенный на волю после заточения, сразу же рванул в сторону холодильников с пивом, даже не оглядываясь, исчезнув в лабиринте стеллажей.       — Пиво, пиво, где же ты, моя любовь… — доносилось его бормотание, становившееся всё тише.       Минхо почти не обратил на это внимания. Его взгляд, как магнит, притянулся к другой фигуре. Джисон, в отличие от Хенджина, двигался с неторопливой, почти ленивой грацией. Он спокойно направился к стойке с вином. Достал телефон и, придерживая его плечом у уха, начал изучать этикетки, его профиль в холодном свете ламп был сосредоточен и красив. Минхо позволил себе несколько секунд просто смотреть, наслаждаясь этим зрелищем — Джисоном в его естественной, уверенной стихии.       — Чан, привет. Мы сейчас в магазине. Будешь со мной вино пить? — спросил он, и по его довольной, чуть хитрой улыбке, адресованной в трубку, было видно, что ответ положительный. — Отлично. Красное? Или белое хочешь? — Хан выслушал ответ и кивнул, и этот кивок был таким живым, таким включённым в разговор, что Минхо почувствовал лёгкий, необъяснимый укол… не ревности, а чего-то вроде желания быть на другом конце провода, чтобы этот взгляд и улыбка были адресованы ему. — Белое, значит. Я возьму одно сухое, одно полусладкое, на пробу. Да, скоро будем.       Пока Джисон отбирал две бутылки с виртуозной уверенностью знатока, его пальцы скользили по стеклу, оценивая форму и читая мелкий шрифт, Минхо, наконец оторвавшись от этого зрелища, никуда не спеша, подошёл к холодильнику с соками. Он недолго смотрел на ряды ярких упаковок, а затем уверенно взял большую бутылку апельсинового сока. Хенджин вернулся первым, обременённый не только пивом, но и внушительными пачками чипсов разных вкусов, которые он нёс, как трофеи.       — Взял с запасом! — объявил он, с грохотом выкладывая всё в тележку, которую Минхо тут же отодвинул подальше от вина. — И сметанно-луковые, и крабовые, и со вкусом бекона! Чтобы на всех хватило! И, — он многозначительно поднял палец, — взял солёные крендельки. Для разнообразия!       — Ты, как всегда, готов к осаде, а не к вечеру в настолки, — Джисон, поставив рядом вторую бутылку вина, улыбнулся. — Мы же идем к Чану, а не в бункер на месяц.       — А вдруг игра затянется? — парировал Хенджин, уже роясь в карманах в поисках кошелька. — Стратегические запасы ещё никому не вредили. Кстати, а что это за вино? Не кислятина? Помнишь, в прошлый раз ты принёс такое, что аж щёки свело…       — То было игристое, и ты пил его прямо из горлышка, как лимонад, — невозмутимо напомнил Джисон, его голос звучал ровно, но в нём слышалось привычное терпение. — Сыр нужен…       Он направился к витрине с сырами, и Минхо, поставив свой сок в корзину, прислонился к стойке, наблюдая, как Джисон сосредоточенно изучает ассортимент. Его взгляд был внимательным, почти профессиональным, брови слегка сдвинуты. В этой простой бытовой сцене было что-то невероятно умиротворяющее и… притягательное. Минхо ловил себя на желании подойти ближе, встать рядом, тоже что-то выбрать, чтобы просто быть в этом моменте вместе. Хенджин, тем временем, уже успел рассказать Джисону все свои мучения с феном и теперь обсуждал достоинства крабовых чипсов.       — И они реально со вкусом краба, представляешь?       — Невероятно, — с полной, непробиваемой серьёзностью поддержал его Джисон, кивая, в то время как его пальцы осторожно ощупывали сыр через упаковку. — Настоящий прорыв в пищевой промышленности.       — Видишь? Джисон понимает! — торжествующе воскликнул Хенджин, обращаясь к Минхо и размахивая пачкой чипсов. — А ты всё «ерунда» да «ерунда».       — Потому что это и есть ерунда, — безжалостно констатировал Минхо, но его голос не имел прежней резкости. В его глазах, когда он смотрел, как Джисон, улыбаясь, поддерживает этот абсурдный диалог, не было раздражения. Было что-то вроде спокойной, усталой теплоты и… восхищения. Восхищения тем, как Джисон умеет быть здесь, в этом нелепом моменте, полностью, не теряя при этом собственного достоинства и даже находя в этом своё удовольствие. Он протянул Джисону выбранный сыр, и их пальцы на мгновение встретились на упаковке. Контакт был мимолётным, но сознательным с обеих сторон.       Они направились к кассе, где быстро, почти без слов, разделили покупки по трём стопкам: внушительная гора пива и снеков Хенджина, две бутылки вина и сыр Джисона, и скромная, одинокая бутылка апельсинового сока Минхо. Эта разложенная на ленте картина, как кристалл, отражала их троих: хаотичного Хенджина, утончённого Джисона и строгого, отстранённого Минхо.       Хенджин, копаясь в карманах, первым расплатился за свою гору «стратегических запасов», отдав кассирше купюру с видом щедрого мецената, одаривающего народ. Минхо наблюдал за этим с отстранённым интересом, его мысли уже были на выходе, на свежем воздухе, на тех нескольких минутах тихого пути к дому Чана, которые оставались у них втроём — или, если быть точным, у них двоих, с фоновым шумом в виде Хенджина. Джисон, в это время, ловко укладывал вино и сыр в свой полупустой рюкзак, стараясь распределить вес.       — Эй, подожди, я могу…       Но было уже поздно. Минхо, стоявший чуть ближе и всем своим существом настроенный на малейшее движение Джисона, протянул свою карту раньше. Он сделал это не из щедрости и не чтобы продемонстрировать что-то. Это был жест автоматический, почти рефлекторный — часть того нового, негласного кодекса, который начал выстраиваться между ними: я забочусь. Позволь мне это делать. Минхо невозмутимо взял чек, а затем, не говоря ни слова, подхватил и рюкзак Джисона со стойки, взяв его в свободную руку, будто так и было задумано с самого начала.       Джисон замер с кошельком в руке, его брови удивлённо поползли вверх. Он открыл было рот, чтобы возразить, найти какую-нибудь шутку, чтобы вернуть контроль над ситуацией, но Минхо уже развернулся и сделал шаг к выходу, его спина была прямая, а движение — решительное и не оставляющее пространства для возражений. В этом жесте не было ничего показного, только та же практичная, тихая, но железная забота, что и раньше. Хенджин, наблюдавший за этой немой сценой, фыркнул и сложил руки на груди, его лицо исказила гримаса чистой, неподеленной несправедливости.       — О, вот это да! — воскликнул он с преувеличенной обидой, но в его голосе звучала и капля настоящего недоумения. — Для него — и покупки оплатить, и рюкзак потащить, как рыцарь какой! А для меня, старого друга, который тебя из огня и воды… что? Ничего? Я сам всё тащи, сам плати? Я что, некрасивый что ли? — Хван даже замер на секунду с полными руками пакетов, изображая трагическую фигуру отвергнутого героя, но поскользнулся на припорошенном снегом асфальте и едва удержал равновесие, что лишь добавило комичности его позе.       — Ну уж точно не в моём вкусе, — ответил Минхо спокойно, не оборачиваясь, продолжая идти к дому Чана.       — А-а-а! — завопил Хенджин, следуя за ними и едва не роняя пачку чипсов. — Вот оно что! Значит, дело в твоих личных предпочтениях! Ну и что с того? Твои вкусы — это всего лишь твои вкусы, Минхо! Они никакого веса для меня не имеют! Абсолютно! Я всё равно чувствую себя красавчиком! Более того, — он важно выпрямился, насколько это позволяла ноша, — я уверен, что нахожусь на пике своей мужской красоты! И ничьё мнение, даже твоё, этого не изменит!       Минхо даже не стал отвечать. Пусть думает что угодно. Его вкусы действительно были его личным делом. И в данный момент они были полностью сосредоточены на человеке, шагавшем слева от него, на том, как тот тихо смеялся, прикрывая рот ладонью.       — Конечно, конечно, — успокаивающе протянул Хан. — Ты — само очарование. Просто наш Минхо, видимо, предпочитает другой тип. Более… молчаливый. И, может быть, меньше жалующийся на фены.       — Точно! — подхватил Хенджин, как будто ему только что вручили неопровержимое доказательство. — Он просто не ценит мою эмоциональную открытость и богатый внутренний мир, который выражается через рассказы о бытовых катастрофах! Его потеря! — Хван самодовольно тряхнул головой, хотя из-за шапки этот жест выглядел скорее комично, и наконец поднялся по ступенькам к двери Чана, громко постучав в неё носком ботинка, так как руки были заняты.       На кухне царил привычный, шумный хаос, но для Минхо он существовал где-то на периферии сознания. Хенджин начал выгружать из пакетов пиво, чипсы и крендельки. Он лишь мельком, на бегу, кивнул Ликс-и, которая тихо сидела на табурете у окна, и тут же переключился на Чана, разворачивающего настольную игру. Минхо отметил этот кивок краем глаза. План, казалось, работал: Хенджин действительно переключился. Но сейчас его мысли занимало не это.       — Чан, объективное мнение! — требовал Хенджин, широко расставив руки. — Как тебе я? Пик красоты, да? Я сегодня прямо чувствую, что излучаю… что-то невероятное. А Минхо говорит, я не в его вкусе!       Ли едва слышал эти слова. Всё его внимание было сфокусировано на одной точке в пространстве кухни. Чан, не отрываясь от дела, лишь вздохнул, но Хенджин был неумолим и хотел услышать ответ. В это время Джисон, с лёгкой, почти невесомой улыбкой наблюдая за спектаклем, отойдя от эпицентра дискуссии, прислонился к высокому прилавку-барной стойке. Рядом с ним, в полуметре, встал Минхо, приняв свою обычную, слегка отстранённую позу наблюдателя. Но внутри не было никакой отстранённости. Было жгучее, почти болезненное сосредоточение.       Минхо смотрел на профиль Джисона — на расслабленную линию его плеч под тонкой тканью свитера, на чёткий изгиб шеи, на то, как тот слегка покачивал головой, слушая абсурдный диалог с тем же смесью терпения и развлечения, что и в машине. И внезапно, с непреодолимой, почти инстинктивной силой, захотелось стереть эту крошечную, нелепую дистанцию в полметра. Не объятием — это было бы слишком явно, слишком громко для этой комнаты, полной людей. Не словом — слова были ненадёжны. А чем-то почти невесомым, но ощутимым.       Его правая рука, лежавшая вдоль тела, медленно, будто против воли хозяина, будто движимая своим собственным разумом, приподнялась. Он не смотрел на неё, его взгляд был прикован к спорящему Хенджину, но всё его существо было сосредоточено на микроскопическом пространстве между его кончиками пальцев и тканью свитера на спине Джисона. Он преодолел эти сантиметры. Кончики пальцев коснулись спины — не ладонью, а именно кончиками, — найдя участок свитера между лопатками. И начали движение: лёгкое, едва заметное, поглаживание сверху вниз и обратно. Движение было таким осторожным, таким скрытным, с таким ничтожным давлением, что его, вероятно, не ощущал даже сам Джисон, увлечённый зрелищем.       Для Минхо это был чистый, тайный, почти детский жест — способ прикоснуться, утвердить близость, пометить свою территорию внимания, не нарушая ничего в окружающем мире. Он делал это почти механически, как будто успокаивая не Джисона, а самого себя, подтверждая: да, он здесь, рядом, в пределах досягаемости. Это не сон. Его спина под моими пальцами реальна.       А Джисон в это время, не замечая прикосновения, наконец вступил в спор, его голос зазвучал весело и насмешливо:       — Чан прав, Хван. Твоя красота — это твоё личное дело. Хотя, должен сказать, что выбранная тобой сегодня шапка определённо… смелая. Она почти такого же кислотного цвета, как твоё настроение.       Хенджин возмущённо хлопнул себя по голове, защищая шапку, и спор перешёл на новый виток. Минхо же, уловив довольную, озорную ухмылку Джисона, ответившего на шутку, убрал руку. На его пальцах ещё оставалось мимолётное, призрачное тепло от шерсти свитера, а внутри — странное, тихое, глубокое удовлетворение, смешанное с лёгким головокружением от собственной дерзости. И его взгляд на секунду встретился с внимательным, неспроста задержавшимся на нём взглядом Ликс-и. Она быстро опустила глаза в телефон, но Минхо почувствовал лёгкий, холодный укол неловкости. Но это не имело значения. Совсем. Главное было то, что Джисон, смеясь, оттолкнулся от стойки и пошёл помогать Чану, а в воздухе между ними, казалось, всё ещё висело незримое, но для Минхо абсолютно реальное эхо этого тайного прикосновения.       И будто сама судьба решила вознаградить его за это маленькое преступление, через двадцать минут, когда спор окончательно выдохся, в прихожую ввалился Чанбин, неся перед собой две огромные, дымящиеся коробки пиццы. Аромат мгновенно заполнил всё пространство.       — Привет всем, сохранившим рассудок и аппетит! — провозгласил он, и его появление стало идеальным громоотводом. Хенджин, забыв и о своей красоте, и о шапке, устремился на помощь, как голодный зверь. Чан, наконец закончивший расстановку, облегчённо вздохнул, спасённый.       — Отлично, — сказал он, снимая крышки с коробок. — Всем за стол.