Мы не хотели. Часть 3

— Ну охуеть не встать, какие у нас тут люди. Виталина, Виталина, мой век - это грязь и трясина. Ладно, выдохни, чего ты.  Олеся по-идиотски довольно улыбается, рассматривая растерянную училку. Потом поворачивается к Ане.  — С тебя штука, мой дорогой друг. Я же говорила тебе, что она приползёт. — Вали уже, — Аня. Беззлобно.  — Считай, уже свалила. Ебитесь, дети мои. Только не забудь, Ольга ждёт тебя.  Она салютует, как придурок, подмигивает Витьке и выходит.  «…» У Белки вся спина задервенела просто сидеть и ждать. Сколько она здесь? Часа три? Впрочем, какая разница - любые удобные конструкции со временем превращаются в инструменты для пыток, отчего позвоночник затекает и с готовностью посылает всё тело на хуй. Белка понимает это, его, жалеет себя и свой организм, ей очень холодно, правда, но уйти она не может. Не сейчас.  Улица Иванова. Рядом с похоронным бюро подобие заросшего сквера с позабытыми, старыми лавочками. Это там, куда зашла Витька, оживленно и постоянная миграция - то боль, то слезы. Здесь же нет ни души, кроме самой Белки. Рядом с ней (заместо оставленной бомжами пустой бутылки водки) термос и бутерброды. И так каждый день. Иногда Белке кажется, что все смыслы, что ей остались в этой жизни, ну, почему она ещё не повесилась, например, так это вот такие нехитрые действия.  Знать.  Во сколько Олеся зашла.  Когда и с кем вышла.  Сегодня ничего не изменилось, разве что зачем-то пришла Витька. Белка быстро накинула на голову капюшон и с отвращением посмотрела на верно лежащую рядом с ней провизию. Зачем она так старается, что-то заворачивает с собой, если ей уже давно кусок в горло не лезет?  Идиотина тупая.  В пик приступа условного отвращения то ли к себе, то ли к еде, из здания выходит довольная Олеся. Не смотрит по сторонам и явно не видит Белку. Это хорошо, это очень хорошо - та поднимается на ноги и разминает спину. На сегодня слежка закончена.  Олеся приезжает сюда один раз в день. Иногда через день. Порой её не бывает неделями, тогда Белка тупо сидит и ждет. Когда окончательно замерзает, сваливает домой.  Нет, сегодня явно что-то не то. Обычно Олесю привозят и увозят - серебристая машина с одними и теми же номерами. Её Белка уже знает и прячется так, чтобы ожидающий водитель ничего не заподозрил. Обычно. Но в этот раз она изменила правила - зашла за угол, свернула в запутанный коридор из задних дворов и подошла к черному джипу, вынуждая Белку, тихо чертыхаясь, переместиться тоже, а потом - замереть, чуть ли не стоя на одной ноге. Сама Олеся явно никуда не торопилась - вальяжно облокотилась на тачку и теперь спокойно курила, пуская в заиндевевший воздух густые клубы сизо-белого дыма. Тонула в них, и в какой-то момент Белке показалось, что та смотрит прямо на неё - сквозь кумарный туман да все эти полукуцые кусты-заросли.  Смотрит и усмехается.  Нет. Теперь точно пора валить. Это уже паранойя.  И Белка осторожно пробирается к выходу из своего укрытия, к странно асфальтированной тропке - та ведет зигзагами прямо к автобусной остановке. Дальше у неё выбор - сесть на ближайший и доехать до «дома», где её никто не ждет, кроме подтекающего крана со скребущими под плинтусами крысами, либо поехать на кладбище - убраться на собственной могиле и хорошенько подумать, что вообще началось (Витька) и к чему это «началось» может привести.  Она по привычке осторожно огляделась: пара старушек мирно обсуждали крах всего урожая и какого-то спившегося Володю. Мужчина в пальто, углубившийся в газету, две школьницы и сама Белка, что от нервов, кажется, уже все ногти себе искусала. К добру или худу, но первый прибывший автобус забрал всех ожидающих, оставив её наедине со своими мыслями. Белке же, по факту, никуда не надо. Все её дела - это выдуманная надуманность. Так… Ерунда - просто причина открыть глаза с утра, встать и начать что-то делать. Успокаивать себя, что когда ты следишь-выслеживаешь, ты - хищник. Значит, она сильнее. Значит, она сама может контролировать ситуацию и свою жизнь. С каждым днем, правда, это дается всё труднее - убеждать себя и бороться. За себя же.  Белка старалась дремать всю дорогу, при этом, не пропуская пересадки и периодически поглядывая в замызганные грязью окна. На лавочке у похоронного она страшно околела, зато сейчас оттаяла и сонно клевала носом. Иногда ей казалось, что в редком потоке обгоняющих, проплывающих мимо них машин, она видит лакированные бока того черного джипа, но Белка научилась останавливать эти панические потоки (когда в каждом встречном видишь ЕЁ), поэтому махнула рукой и забила.  Дальнее кладбище начиналось с остановки Демьяна Бедного. И на какое-то время Белка зависает, выбирая цветы на собственную могилу. Это же была Олесина идея. Убить её. Для всех. А она, дура, влюбленная в строчки, согласилась. И наркоту взять согласилась, и себя похоронить - тоже. Белка тужит из себя улыбку и решается на голубой гибрид розы и подсолнуха - что-то пластиковое, ужасное, но на что-то получше, на живые цветы, у неё денег нет. Шрам молчит. Тетка с равнодушным лицом и лилово-озябшими пальцами отдает ей сдачу.  — Всего хорошего, — теперь Белка может идти спокойно.  Место это в будни пустое и тихое, лишь изредка ей попадаются сгорбленные спины сломленных (или нет) родственников. Вообще, это забавно - ходить на собственную могилу. Ухаживать за ней ещё при жизни. Думать о том, что, может, она сама, Белка, не такая уж и живая, хоть и дышит. Что, вероятно, стоило ей подохнуть ещё тогда, в том Олеськином подвале. Переиграть всё, сдаться и сдохнуть. Раз в первый раз не получилось.  Земля холодная и сухая. С острыми комьями желтоватой, замерзшей глины. Белка пробирается по ней, шепча «извините» и «спите спокойно» - ей стремно наступать на чьи-то могилы, но так быстрее, чем идти через главную аллею. Наконец она видит знакомый памятник - её же лицо с любимой фотографии. Кажется, ночью шел мокрый снег, отчего изображение стало ещё более темным и нечетким, и теперь на неё смотрел свой собственный, заплаканный призрак. Белка поежилась, перевела взгляд вниз и влево - на земле алым зиждились розы. Не те, что были здесь три дня назад. И не те, что она заколебалась выкидывать. Эти, как обычно,  свежие и тёмные, как венозная кровь. Как кровь, что гейзером хлестала из её раны, когда Олеся пырнула её.  — Твою мать… В сравнении с прошлым визитом на кладбище, их, роз, стало несоизмеримо больше, и теперь Белка судорожно думает, что с первого раза выкинуть такую ораву будет непросто.  Ничего.  Она ногами пинает цветы в сторону, отпихивает их от себя и своего памятника, отчего багряные бутоны, такие же вымерзшие, как и она сама, распадаются - летят красным лепестковым дождем за соседние ограды. Опускаются на её памятник, на кресты вокруг, словно смеются над Белкиными убогими попытками вернуть себе свободу.  Это выбешивает ещё сильнее.  — Как же я тебя ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!  Она бессильно открывает рот. Плачет. Олесины розы уже повсюду. Сраная пантомима.    Конечно, Белка старается взять себя в руки. Закрывает глаза, дышит, как её учили дышать миллион раз миллионы разных людей. То, что это ни черта не помогает, так плевать! Она убедит себя, что помогло. Соврет себе снова. А что еще ей может помочь? Смерть Олеси? Так Олеся подыхать не собирается. Вдох. На выдохе Белка замечает лист А4, зажатый между памятником и вазой, и заботливо уложенный в прозрачный файл.  «Обернись» — Обернись? Какая тупая шутка.  Смотрит на обороте - пусто.  — Думаешь тупая? А мне понравилось. Ещё и розы эти. Блять, да ты восхитительна, девочка моя.  Сначала Белке кажется, что это глюки. Что этого просто не может быть - это не голос Олеси. Нет же! Это просто бред, может, она заболела там или успела удариться головой. Или на бумаге было что-то отравленное. Но только здравый (ха!) смысл заставляет её тут же, не оборачиваясь, начать отступление. Идти, спотыкаясь между беспорядочно натыканных могил, умоляя себя не врезаться в одну из них и не убить себя таким способом.  Олеся идет за ней.  — Честно говоря, не хочу думать, что ты так сильно ненавидишь меня. Хотя… Любовь-ненависть. Это же наше с тобой, да? Наша тема. Ну, ладно, просто скажи, что скучала по мне.  Белке было тринадцать. Они с бабушкой шли по Комсомольскому проспекту, когда какая-то тупая ватага парней начала свистеть им вслед. Белка обернулась. У неё был коротенький сарафанчик и сбитые коленки. Она была маленькая и наивная, и не понимала, какой злой умысел носил их окрик. На что они вообще были способны. Заметив Белкину реакцию, они стали кричать ещё громче - что-то вроде «эй, котеночек, иди к нам». Тогда бабушка развернула её и сказала: «Никогда не оборачивайся. На свист оборачиваются только собаки. Ты поняла меня?». Белка поняла. Они ускорила шаг, было страшно, но не так сильно, как сейчас.  Олеся же продолжает преследовать, идти следом и насмешливо орать, ей весело: — Кстати, детка, малышка моя, а ты, что же, следишь за мной? Надо же. Мне приятно, конечно, но зачем, милая, я же вся твоя. Могла бы просто прийти ко мне и сказать, что думаешь обо мне. Что хочешь меня.  — Не подходи ко мне… Не подходи ко мне… Белка повторяет это сраную мантру, которая ни хрена не работает. Может, потому что зубы стучат от страха? — Вот Виталина… Ты, кстати, помнишь Виталину, детка? Так она не выдержала, приползла сегодня к Аньке. Представляешь. Хотя ты и сама всё видела. Понимаешь, да, как их тянет друг к другу? А с тобой что не так? Гордая слишком? Белка молчит, поскуливает. Отсюда надо бежать. Но у неё не получается. Вокруг лишь мертвые и редкие, но безразличные живые. Они слышат Олесю и прячутся.  — Я тут, знаешь, что подумала, может, вернешься ко мне в подвал? Тебе полезно смерить гордыню.  — Не подходи… Я сказала, не подходи ко мне!  Белка не выдерживает, визжит. Орет. Плачет, но продолжает идти. Оборачиваться ей нельзя.  — Осторожнее, малышка, смотри под ноги. Не хочу, чтобы ты поранилась. Вне постели и без моей помощи - так точно. Не беги, это бесполезно, ты же знаешь.  Олеся улыбается.  — Я люблю тебя.  «…» Семь месяцев назад.  Витька не обманула - она действительно поговорила с Марго, устроила всё так, что Белку взяли на работу. Никаких тебе больше пряток и париков. Квартиру, правда, пришлось продать, а все письма, что она выгребла из почтового ящика (видимо, на почте заколебались ждать, когда та соизволит до них дойти), Белка сожгла. Она не читала их. Не открывала и не хотела открывать, потому что в кои-то веки твердо вознамерилась начать новую жизнь.  Иногда шрам ныл, тогда Белка затыкала эту боль насущными делами. Нужно было закончить ремонт в новой квартире; работать и окончательно выбросить из головы всякий мусор. Под мусором она понимала Олесю и то, во что она вляпалась из-за неё. История с наркотой, прятки, погони - все это мИло и дОбро в детективах по телику, но не в моменте, когда это становится твоей повседневной, рутинной реальностью.  Деньги Олеси, что та дала ей на «загробную» жизнь, Белка потратила, посчитав это компенсацией за тот пиздец, что ей пришлось пережить. И на связь с ней больше не выходила - тихо-молча работала в ментовке. Марго посадила её на бумажную работу, хоть и с малолетками, но никаких диких выездов или личных контактов. Одни отчеты да ориентировки. Зарплата мизерная, но на жизнь хватало. Иногда и начальство поощряло премиями (ясно, с чьей подачи), поэтому Белка не жаловалась. Ей нужно было восстановиться, поднять себя. Потом грянул гром. Смерть Марго.  В отличии от многих (большинства), Белка не строила теорий по поводу ее убийства. Это уже случилось. Человека не вернуть и никакими словами горю этому не поможешь. В общем, она вела себя тихо, никуда не лезла и ничего не обсуждала. Её тоже не трогали - носили свои бумаги на заполнение, не сближались, но и не обижали. Всё было хорошо, до тех пор, пока на её стол не легли серо-скромные папки. Простая формальность - две девочки вышли по УДО и теперь будут проживать в городе. На учёт их - улыбался пришлый.  Между осознанием, что Олеся теперь свободна, и желанием вернуть ей всю её долбаную наркоту (опять же, чтобы избавиться навсегда) прошли жуткие две недели. Не долго думая, Белка взяла свой первый больничный и заперлась дома. Ремонт был забыт. Надежда, что все будет хорошо, таяла, как сраное эскимо, которое она достала и забыла в раковине. Первые дни Белка просто пила - лила в себя алкоголь, чтобы хоть как-то заглушить резкую боль от спятившего шрама. Её выкручивало. Ломало. Потом она решилась.  В папках оказался временный домашний адрес, и Белка отправилась туда. В одной руке сумка с наркотой, другая в кармане держит отвертку.  — Привет, солнышко. Заходи.  — Я хотела вернуть наркотики.  — Да? А я уж решила, что по мне соскучилась. Памятник успела оценить? Олеся изменилась. Выросла или просто стала ещё более отчаянно-отбитой. Лицо заострилось - скулы подчеркивала отросшая челка. Добавились шрамы на руках. Заходить Белка не хотела, но пришлось. Не на улице же наркоту вручать. Дом небольшой, частный. Обычный. Заброшенный огород, покосившиеся парники. В постели лежала голо-спящая девушка.  Белка почему-то поморщилась. — Не ревнуй, малышка. Она уже уходит.  Вскоре они остаются одни. Пьют чай, словно обычные люди. Олеся расслаблена, а Белка думает лишь о том, как вернуться к себе нормальной, чтобы не остаться навсегда такой вот психбольной.  И как именно ей следует сбежать от свой внутренней тюрьмы.  Сейчас они с Олесей словно поменялись местами. Та, кстати, почти сразу предложила посмотреть дом. Всё очень чинно, и на какое-то время Белка теряет бдительность. Отвертка осталась в куртке, но в комнатах пахнет ванилью и безопасностью. Они ходят, поднимаются на второй этаж, спускаются вниз. Олеся заливается соловьем, открывает дверь в подвал и пропускает Белку вперед.  До неё не сразу доходит.  В подвале почти нет света, очень пыльно и душно. Белка наступает на какие-то мелкие предметы, камешки, движется на ощупь. Зачем-то.  — Помнишь? — тяжелый шепот Олеси над ухом.  — Что?  — Нас. Нашу первую встречу.  Вспышка боли, но не ментальной, к которой она могла бы уже привыкнуть и не среагировать.  — Ты помнишь подвал, малышка? — она стоит вплотную к Белке и зажимает рукой место их шрама. Её пальцы с силой впиваются прямо в его эпицентр, и Белка взрывается от боли.    Сгибается пополам.  — Конечно, помнишь, — улыбается, проворачивает, — я была дико мелкой тогда. Да и вообще. Знаешь, любовь моя, сколько раз я убивала людей ради бабла, потому жрать хотелось? И меня ведь никогда не ловили. Не могли поймать. А тут ты.  Голос Олеси становится мечтательным, пока та кричит и корчится.  — Такая правильная, красивая ментовская сука. ПДНщица.  В какой-то момент притупления, Белка толкает её. Отталкивает Олесю от себя, мечтая, чтобы произошел несчастный случай. Чтобы кто-то из них уж точно встретил головой пиздец и сдох.  Жаль, что Олеся уже не ребенок.  — Так ты хочешь борьбу, маленькая моя? Так бы сразу и сказала. Она тут же оказывается рядом, резко хватает Белку за волосы, держит их в кулаке и бьет её в живот. Не так сильно, но у Белки и так искры из глаз.  — Хочешь ещё?! — Нет! Телефонный звонок услышали обе - стационарный телефон, словно нож, разрезал пополам их иллюзорную реальность. Белка постаралась рвануть к выходу, но тут же ударилась о противоположную стену. Олеся оказалась быстрее.  — Знаешь, я думаю, что нам стоит повторить.  Она тяжело дышит.  — Это всё. То, о чем мы писали друг другу, но уже по-настоящему. Как ты считаешь, малышка?  Кажется, смотрит на Белку, но у той голова трещит от слишком частых соприкосновений с твердыми предметами. — Поживешь пока у меня. Нам пора узнать друг друга получше.