Лок-овер

      Я стоял у панорамного окна спальни и пялился на заснеженный лес. По кругу прокручивал в голове события последних полутора суток и никак не мог уложить их ровным пластом.       Остаток ночи после после пожара я, по настоянию отца, снова провел в его доме, потому что поджигателей на тот момент еще не поймали, и он считал, что любому из нас — мне, Роману или Милану — может грозить опасность.       Дома, хоть уже и было три часа ночи, он довольно подробно рассказал мне о тех событиях, о которых упомянул, когда заявился на фабрику, и это был, наверное, самый честный и откровенный из всех наших разговоров. Я не знал, как относиться к тому, что я услышал, но особо рефлексировать было некогда — рано утром мы снова отправились на фабрику, куда уже приехал знакомый отцу следователь.       СБ-шники отца еще ночью вычислили тот автомобиль, на котором приезжали поджигатели, выяснили, кому он принадлежит, и по камерам отследили их путь до Москвы и по городу.       То, что одним из поджигателей оказался наш бывший закройщик, пойманный на воровстве еще осенью, было объяснимо, но каким образом вторым стал Кирилл, младший брат Романа, оставалось неясно. Когда он успел познакомиться с Юхиным, а главное — зачем во все это ввязался? Вот тебе и собачка, которая лает, но не кусает.       На Романа было страшно смотреть — таким растерянным и виноватым я его еще ни разу не видел. Но когда он попытался намекнуть отцу, чтобы его брата отмазали, я взбесился. Этот придурок чуть человека не убил, причем — любимого Ромкиного человека, а все, о чем он переживал, — это что подумают родители и как сильно это их расстроит.       Хорошо, что вмешался мой отец и доходчиво ему все объяснил, потому что у меня на деликатные разговоры терпения уже не хватало.       Но Ромка и сам понял, насколько его брат неадекватен, когда на следующий день после пожара тот, как ни в чем не бывало, явился на работу. И когда следователь, покончив с допросами и сбором показаний, вывел Кирилла из здания в наручниках, мешать уже не стал.       Отец снова хотел отвезти меня к себе, но я настоял, что мне нужно побыть одному. Отпускать меня в город он категорически отказывался, пришлось найти компромисс в даче, на которую я пообещал уехать если не до того момента, как поймают второго поджигателя, то хотя бы на все выходные. Благо, День защитника Отечества как раз выпадал на пятницу, и работы все равно не было. Отец выделил мне одного из своих телохранителей, взял обещание быть на связи и отпустил.       Остаток четверга я следил в сети за тщательно отформатированной новостью о пожаре на фабрике, даже восхитившись тем, как грамотно подали информацию пресс-секретари отца: двое неизвестных намеренно устроили пожар на фабрике крупного российского бренда, в результате которого пострадали материалы сотрудничавшего с брендом молодого дизайнера, работавшего над своей первой коллекцией. И нас от сплетен оградили, и Милану рекламу пустили.       Праздничный день получался кислым. Отец приглашал отметить вместе с ними, но его общества мне за последние дни и так хватило. Как сильно бы я его ни любил — слишком много Берестова Бориса Анатольевича выносить не мог. К тому же я все еще злился на него за то, что все эти годы его служба безопасности, оказывается, за мной «присматривала». Я точно выяснил, что они следили за перемещениями моего Майбаха, но на вопрос о прослушке телефонных разговоров отец уклончиво ответил, что прослушивают только служебные линии. Я почти поверил, мысленно выдохнув, что хотя бы эпизод с сексом по телефону остался за кадром, но тут отец спросил, кто такой Бондарев Федор Алексеевич и какие отношения меня с ним связывают, и я снова напрягся, потому что фамилии Федора не знал даже я, а отец уже был в курсе.       — Тоже твоя разведка донесла? — спросил я осторожно. — Откуда узнали?       — Он приезжал к тебе в Архангельский. Фамилию и адрес проживания пробили по автомобильным номерам. Потом уже сопоставили, что ты у него… бывал.       — Они не могли этого знать. Я ездил к нему на такси.       Отец сдержанно выдохнул.       — У тебя на телефоне установлен трекер. Не прослушка, — поспешил заверить он, — только трекер.       Но я уже не верил. Я мог бы устроить скандал. Потребовать, чтобы меня оставили в покое. И отец наверняка пообещал бы, но в итоге все равно сделал по-своему, потому что своим принципам никогда не изменял. У него было слишком много причин для того, чтобы в вопросах безопасности стать почти параноиком, а я слишком устал, чтобы с ним спорить.       — Ну так что? — напомнил отец о своем вопросе. — Я должен понять, не представляет ли он угрозы.       — Не представляет. Это был незначительный эпизод, и все уже в прошлом, — сказал я, растерев лицо ладонями.       — Вы расстались?       — Пап, прекрати!       Отец посмотрел на меня почти с сожалением и после долгой паузы сказал:       — Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. И хочу, чтобы ты знал, что я приму любой твой выбор.       Я знал. Он давал мне разрешение на то, чего когда-то не разрешил себе. И, несмотря на то, что времена для нетрадиционных отношений в нашей стране были не самыми лучшими, показывал, что бояться своих предпочтений мне не следует. Что личное счастье важнее страха осуждения и жизни в вечном шкафу. Я оценил его порыв, но все-таки взял обещание оставить мою личную жизнь в покое и предоставить мне выбор самому решать, чем именно с ним делиться и когда.       Тот долгий разговор выкачал из меня все силы, поэтому на следующий день, после всей волокиты с приездом на фабрику следователя, я уехал на дачу, прихватив с собой только Глеба — навязанного отцом охранника.       Я валялся на кровати в своей спальне на втором этаже и бездумно скроллил ленту Твиттера, когда снизу раздался его голос:       — Дмитрий Борисович, тут с проходной звонят, говорят, к вам посетитель.       Я спустился вниз.       — Кто?       — Некто Бондарев Федор. Пропустить?       Я ошарашенно кивнул. Глеб передал мое распоряжение на пост охраны и, отключившись, направился к входной двери.       — Спасибо, Глеб, можешь идти к себе, — сказал я, догоняя. — Я сам встречу гостя.       — Конечно, Дмитрий Борисович, — спокойно отозвался он. — После того, как я его проверю.       — Это лишнее.       Глеб развернулся и, встав между мной и дверью, не дал выйти.       — Распоряжение начальства, — сказал он и коротко кивнул, мол, не обсуждается.       Я прищурился, но тут за дверью послышался шорох шин на расчищенной от снега подъездной дорожке, и, не успел я среагировать, как Глеб уже впрыгнул в стоявшие у двери берцы и оказался на улице.       — Господин Бондарев, — обратился он к вылезшему из автомобиля Федору и, подойдя почти вплотную, заговорил тише.       Федор выслушал его, бросил взгляд на дом и, разглядев в дверном проеме меня, широко развел руки в стороны. Глеб прохлопал его спереди, развернул к себе спиной и, присев на корточки, провел ладонями по обеим ногам. А я все пялился на бумажный пакет в руке у Федора и пытался разглядеть логотип. Глеб тоже заметил пакет, попросил его раскрыть и, заглянув внутрь, озадаченно оглянулся на меня.       — Ну что там? — крикнул я.       — Шаурма, — пожал плечами Глеб, наверняка просчитывая вероятность того, что Федор приехал меня травить.       Я закатил глаза.       — Глеб, пропусти гостя.       Глеб кивнул Федору и первым поспешил к дому. Разуваясь, буркнул что-то вроде: «Все чисто» и ушел в выделенную ему комнату. Федор уже дошел до открытой веранды, взбежал по ступенькам и, положив руку мне на живот, затолкал в дом.       — Ты чего раздетый на мороз выскакиваешь? — спросил он, вслепую закрыв за своей спиной дверь.       В доме было тепло, и я был одет в легкие широкие штаны и майку, по обыкновению игнорируя носки и тем более — тапочки, и то, что Федор обратил на это внимание, согрело больше, чем то, что я снова оказался в уютном тепле прогретого дома. Я стоял в шаге от него и, не в силах вымолвить ни слова, молча пялился на покрытый щетиной подбородок, на хмурую складку между бровей и слегка приоткрытые от частого дыхания губы.       — Прости за… это. — Я указал большим пальцем себе за спину.       — Понимаю. Жаль, сюрприза не вышло.       Он поднял руку с бумажным пакетом на уровень наших лиц. Я наконец-то разглядел в логотипе название знакомой денерной и, сработав на чистом инстинкте, тут же выхватил пакет у него из рук.       — Ты был на Пятницкой? — спросил я, раскрыв края пакета и сунув в него нос.       — Да… Только подогреть, наверное, надо.       Я внимательно посмотрел на Федора. О том, что шаурму из этой неприметной забегаловки я считаю лучшей в городе, знал только один человек.       — Значит, подогреем, — покивал я и, развернувшись, пошагал на кухню. Уже на ходу крикнул: — Раздевайся. Шкаф слева, ванная справа. Кухня прямо.       Когда Федор присоединился ко мне на кухне, я уже успел отправить благодарственное сообщение Роману и, чуть склонившись у духового шкафа, следил за двумя подогревающимися на блюде свертками. Конечно, лаваши от начинки уже намокли и такими хрустящими, как сразу после подачи, не станут, но мне было все равно.       — Че показывают? — спросил Федор и встал рядом со мной.       Я выпрямился. Он тоже. Убрал улыбку и посмотрел на меня уже серьезно:       — Как ты?       Я кивнул и одновременно пожал плечами, отчего жест получился каким-то невнятным.       — Уже лучше, — ответил я, не пояснив, что это «лучше» наступило исключительно благодаря его приезду.       — Я… узнал про пожар и позвонил твоему другу…       — Я уже понял, — кивнул я и, среагировав на сигнал таймера, повернулся к духовке.       Переложил одну шаурму на тарелку, переставил на стол и жестом пригласил Федора садиться. А сам взял свою порцию и, даже не сев, вгрызся в лаваш, прокусывая сразу до сочной начинки. Когда я так проголодаться успел? И сколько я вообще не ел? Федор, уже открывший рот, чтобы тоже откусить, замер и посмотрел на меня почти с ужасом.       — Фто? — спросил я с набитым ртом.       Федор посмотрел на меня, на шаурму в своих руках и снова на меня. Ужас в его глазах сменился азартом. Вернув сверток на тарелку, он принялся разворачивать лаваш.       Я дожевал слишком большой кусок и, проглотив, поинтересовался:       — Что ты делаешь?       Федор глянул на меня мельком и склонился к тарелке, по очереди доставая из внутренностей лаваша ингредиенты.       — Хочу понять, что там такого, что ты так… стонешь.       Я ел и наблюдал, как он выкладывает по краю тарелки кусочки овощей и мяса, но моя шаурма закончилась слишком быстро, а Федор свою все еще препарировал, так что я склонился над столом и, упершись локтями в столешницу, тоже навис над его блюдом. Федор как раз макнул указательный палец в собравшийся в одном месте соус, явно намереваясь продегустировать, но я перехватил его запястье и, склонившись ниже, слизнул все сам.       Федор, не мигая, смотрел на мои губы. Я провел по ним его пальцем и сказал:       — Заканчивай тут и приходи в гостиную.       Еще немного, и я полез бы к нему целоваться, а то и забрался бы в штаны, поэтому дал себе минутку передышки, решив разжечь камин. Разжигать там особо ничего не требовалось — надо было только открыть заслонку и нажать на кнопку автоматического розжига, и, когда огонь занялся, я встал напротив длинной панели огнеупорного стекла и уставился на яркие язычки пламени.       Шаги Федора я услышал минуты две спустя и ждал, что он подойдет и коснется меня, может, обнимет со спины, как в каком-нибудь романтическом фильме, или возьмет за руку. Ну или хотя бы скажет что-нибудь. Но нет. Я ощущал его присутствие и пристальный взгляд на себе, но не услышал ни слова. Когда я медленно повернулся, Федор действительно смотрел на меня. Изучающе, будто знакомился заново, и, как мне показалось, грустно.       — Ущерб от пожара большой? — спросил он, не отрывая взгляда от моего лица, словно боялся посмотреть на что-то еще.       — На самой фабрике — нет. Выгорела только одна комната, и за выходные все уже восстановят. Но полностью уничтожены наработки дебютной коллекции одного дизайнера, и это — проблема посерьезнее.       — Поджигателей уже нашли?       — Одного — да. Второго пока ищут, но отец подключил своих людей, так что это вопрос одного-двух дней.       Федор коротко дернул бровями и покивал, мол, ну разумеется.       — Послушай… — начал я, не уверенный, за что собираюсь извиняться, но все же продолжил: — Прости, что не сказал тебе сразу про вот это вот все. — Я широко обвел рукой гостиную, и он осторожно, но коротко посмотрел по сторонам. — Я просто не хотел, чтобы ты воспринимал меня через призму моего… достатка и считал зажравшимся мажором, которого потянуло на эксперименты.       — Для зажравшегося мажора ты слишком…       Не закончив фразу, он замолчал, и я поторопил:       — Слишком?..       — Слишком искренний. Слишком чувствительный. Слишком любишь подчиняться, но при этом все равно слишком непредсказуемый.       Я опустил взгляд.       — Вроде бы не самый плохой набор качеств.       — Нет. Вовсе нет. Просто у меня таких как ты никогда не было, и поначалу я вообще не понимал, что с тобой делать и как себя вести. Когда ты стоял там, у меня на кухне, и не смел пошевелиться, а потом вдруг заплакал, я думал… думал, меня инфаркт ебнет.       — Серьезно? А по тебе было не сказать. Такой уверенный, спокойный был.       — Просто инстинкты сработали.       — Прости, что заставил поволноваться. К слову, ты единственный, на кого я так реагирую.       Какое-то время Федор недоверчиво разглядывал меня исподлобья, потом спросил:       — Почему я? Тогда, в клубе, ты мог уйти с любым. Или любой. Почему ты выбрал меня?       Технически это он выбрал меня, потому что заметил первым, но поправлять я не стал.       — Дело не в том, с кем я ушел. А с кем захотел остаться.       Получилось излишне пафосно? Я нахмурился и тут же принялся переформулировать в голове свою мысль по-другому, из-за чего почти пропустил слова Федора:       — Не, все равно не сходится. Я же простой как три копейки, Мить. Чего во мне такого-то, чтобы ты захотел остаться?       Я качнулся ближе и, понизив голос, сказал:       — Не такой уж ты простой, каким хочешь казаться, Федя. Я мог бы напомнить тебе, что в первый же раз кончил под тобой по команде и без рук, но давай будем честными, да?       Федор гулко сглотнул, почти напуганный тем, что вот-вот услышит.       — Я понял, — продолжил я, понизив голос еще немного и почти перейдя на шепот, — что хочу остаться, когда увидел утром твои пельмени.       Когда я замолчал, Федор медленно моргнул, а потом запрокинул голову и расхохотался.       — Нет, Роман говорил мне, что за отличный хавчик ты душу продашь, но то, что это окажется правдой…       — Моя мама лепила самые вкусные пельмени, — перебил я его. — И это одно из немногих, что я о ней помню, так что, считай, сработал связанный с детством ассоциативный ряд, вызывающий, — я прочистил горло и процитировал: — «ощущение нужности, безопасности и любви».       Федор улыбался. Мягко, но грустно.       — Ты рано потерял маму? — спросил он тихо.       Я обхватил себя руками за торс и посмотрел в огромное, во всю стену, окно — снаружи крупными хлопьями мягко падал снег.       — Она умерла, когда мне было всего три, и я ее почти не помню, так, обрывками только…       Я задержал дыхание и дал себе пару секунд на принятие решения: эту историю я уже рассказал Роману и собирался поговорить об этом с Артемом, а теперь понимал, что хочу поделиться ей и с Федором, абсолютно уверенный в том, что могу ему доверять. Почему-то я просто знал, что он не пойдет в первую же новостную контору и не сольет им конфиденциальную информацию об одной из самых влиятельных семей в стране.       Я выдохнул и продолжил:       — В детстве, когда я спрашивал, как она умерла, мне всегда говорили, что это был несчастный случай — взрыв бытового газа в нашем старом доме, который я тоже не помнил. Но после пожара на фабрике отец проговорился, что однажды чуть не потерял меня, и когда я прижал его к стенке, рассказал правду, и это… такой пиздец, Федь, я тебе передать не могу.       Я опустил взгляд себе под ноги и заметил, что Федор сделал пару крохотных шагов в мою сторону.       — Что случилось? — спросил он своим глубоким спокойным голосом, и меня прорвало:       — Это было самое начало девяностых, сразу после развала Союза. Отец тогда развернулся и взял на себя слишком много, и это не понравилось одному… авторитету. Он хотел отжать у отца бизнес и устроил похищение. Нас с мамой несколько дней держали в заложниках не столько с целью выкупа, сколько — запугивания. А когда нас нашли, кто-то из бандитов вышел на связь, сказал, чтобы не думали штурмовать, потому что они вооружены, и у них взрывчатка и все такое, и отец готов был принять любые их условия, но что-то там пошло не так и началось настоящее мочилово. А мама… Она уложила меня на пол и накрыла собой. Ее сильно задело во время взрыва, а я… — Я неосознанно потер довольно крупный шрам от ожога на внешней стороне левого запястья. — Я лежал там под ней, пока меня не нашли, и… в общем, я оказался единственным выжившим.       — Это оттуда? — спросил Федор, и когда я поднял взгляд, увидел, что он уже совсем рядом и смотрит на мою руку.       Я убрал накрывавшую шрам ладонь и протянул:       — Да.       Федор осторожно коснулся его, а потом плотно обхватил мое запястье пальцами.       — Мне жаль.       Я пожал плечами.       — А знаешь, в чем самый пиздец во всей этой истории?       Федор, внимательно глядя мне в глаза, дернул подбородком.       — В том, что отец и этот авторитет в итоге заключили мир.       — Разве его не убили во время перестрелки?       — А его там не было. Только его люди. О его причастности вообще так никто и не узнал. Он сам пришел к отцу через месяц и все рассказал. Просто чтобы продемонстрировать, на что способен. А потом предложил перемирие.       — Это же хорошо, нет?       — Посредством брака, Федь. Он отдал отцу свою дочь, чтобы вроде как семьями породниться. Взамен обещал «крышу» и прекращение любых разборок. И… отец женился. И теперь я не могу отделаться от мысли о том, что трое из моих сводных братьев и сестер — внуки того человека, из-за которого умерла моя мать.       — Ты точно о реальных событиях рассказываешь? — спросил Федор, все так же сжимая мое запястье.       — Лучше бы это был дешевый бандитский сериал, но увы…       — Ты сам с этим авторитетом встречался?       — Видел несколько раз. «Родственник» же, – изобразил я свободной рукой кавычки. — Но он нечасто у нас бывал. Может, светиться лишний раз боялся, а может, совесть все-таки мучила. Он умер, когда мне исполнилось двенадцать, и буквально через полгода отец и мама Вера развелись. Я тогда еще расстроился так, даже хотел после развода с ней жить, она ведь, считай, вырастила меня, заботилась, баловала. Я ее мамой считал…       Я снова подумал о родной матери и замолчал. Федор потянул меня за руку на себя.       — Иди сюда.       Я ткнулся лбом ему в плечо, положил ладони на пояс и протяжно выдохнул — все-таки его объятия были именно тем местом, где я хотел быть.       — Федька? — позвал я.       — М?       — Ты вызываешь у меня стойкое ощущение нужности, безопасности и… — я поднял голову и закончил: — любви.       Он спустил ладони мне на поясницу, смешно надул щеки и шумно выдохнул мне в лицо, отчего я на секунду зажмурился.       — Дело ведь не только в моих пельменях? — спросил он.       Я хотел улыбнуться, но не смог.       — Не только.       Он молча собирал с моего лица какую-то информацию, и я ему не мешал.       — Я не собирался встревать в новые отношения, — наконец сказал он, и я снова зажмурился, — потому что еще не отошел от старых. Но ты же, Митька, как гребаное торнадо: влетел в мою жизнь и снес все к херам собачьим. — Он коснулся пальцем моей брови и нежно погладил, словно прося открыть глаза. И когда я снова посмотрел на него, продолжил: — И теперь все, о чем я могу думать, это как обеспечить тебя ощущением безопасности, нужности и любви.       У меня в носу защипало.       — «Любовь», если что, была в версии моего психолога, — поправил я. — Лично я настаивал на «ебле».       — «Еблю» мы просто впишем четвертым пунктом, — кивнул Федор. — Что-нибудь еще?       — Да мне и этого по макушку, — шепнул я. — А тебе?       — Я бы добавил «честность». Это главное для меня. И не надо делать такие глаза — я не прошу коды от твоих сейфов и пароли от банковских счетов, но все, что касается чувств, мыслей, страхов и комфорта, — должно быть мне доступно. Это ясно?       Тон его голоса понизился до того хрипловатого баса, от которого у меня уже рефлекторно повышались слюноотделение, сердцебиение и напряжение в штанах, и я с готовностью кивнул.       — Значит, у нас полноценные отношения? — подытожил я.       — Да. Только я теперь до усрачки боюсь, что о нас узнает твой отец и в качестве расплаты зальет меня бетоном в фундаменте какой-нибудь очередной элитной стройки.       Я хрюкнул, на секунду ткнувшись лбом ему в плечо.       — Во-первых, отец давно не занимается строительством, — успокоил я, подняв голову. — Во-вторых, мы не в девяностых, и в фундаменты уже никого не замуровывают. Ну, а в-третьих, отец о тебе и так уже знает.       — Что-то ты по этому поводу подозрительно спокоен.       — Он не против. — Я провел ладонями по его торсу вверх, ненадолго задержал на плечах и перевел на шею. — Не то чтобы мне нужно было его одобрение, но мы поговорили об этом, и он сказал, что примет любой мой выбор.       — Мы точно не в каком-нибудь сериале? — спросил Федор, заозиравшись с театральной подозрительностью.       — В котором дешевые бандитские разборки сменяются дешевым каминг-аутом из Нетфликса?       — Я не знаю, что такое Нетфликс, но реакция твоего отца не совсем… классическая.       — А может, у него самого рыльце в пушку? — весело отозвался я.       — Что-о-о?!       — Ну, семейка у меня нестандартная. Всякое, поди, случалось.       — Ладно. К этому мы вернемся позже.       — А пока? — Я скользнул ладонями выше и, вытянув руки, обнял его за шею.       — Я соскучился, — шепнул Федор, ласково боднув меня лбом.       — У меня стоит с тех пор, как ты заговорил про честность.       — Да что ты будешь делать?! — тихо возмутился Федор, притягивая меня ближе. — Я ему про «любовь», а он мне про «еблю».       — Федька, — всхлипнул я, – хватит болтать. — И впечатался ему в губы.