Лок-овер

      — Почему в отношениях бывает так необходимо получить некоторые… гарантии? — спросил я Артема, и он в удивлении приподнял брови.       — Гарантии чего?       — Того, что все продолжится. Что ни я, ни партнер не потеряем друг к другу интерес.       Артем на секунду задумался, потом сказал:       — Мы ведь уже поднимали эту тему…       — Да, но тогда мне была интересна динамика и скорость возникновения любви, а сейчас меня волнует, как сделать так, чтобы это чувство продлилось долго.       — М… Как часто вы теряете интерес к тому, кто или что вас увлекает?       — Да постоянно! — я всплеснул руками. — Мой самый долгий роман продлился четыре месяца. Потом мне стало скучно.       — Это касается только романтических отношений? Что насчет дружбы?       Я подумал о Ромке. Мы познакомились на первом курсе Плехановки, тогда же я и втянул его в свой круг, очень быстро переведя из разряда просто знакомых в довольно близкого мне человека. И пусть сейчас мы не общались так плотно, как раньше, но он до сих был мне интересен. И до сих пор считался лучшим другом.       — У меня только один пример долгой дружбы, — сказал я и тут же вспомнил Даню с Марком. Мы не то чтобы дружили, но поддерживали связь уже лет пятнадцать, и работать с ними, а теперь — и общаться, мне тоже было интересно. — То есть, — поправился я, — есть еще несколько…       — Значит, поддерживать длительные отношения вы все-таки умеете? — вытянул на позитив Артем.       Я кивнул.       — А что насчет делового партнерства и ведения бизнеса?       — О. Тут я тоже могу потерять интерес довольно быстро. Не за месяцы, конечно, но, бывало, через пару лет после стартапа мне становилось неинтересно, хотя дела шли неплохо.       Я замолчал, Артем тоже не торопился с выводами, давая мне возможность самому к чему-то прийти.       — Это все снова из-за моей семьи? — спросил я. — Из-за того, что отец часто менял жен и у меня не сложилось представления продолжительных отношений?       — И да, и нет, — ответил Артем. — Семейные паттерны, безусловно, влияют на то, как мы выстраиваем отношения с людьми, но тут еще важен темперамент и характер человека. Вы, Дмитрий, ярко выраженный холерик, для вас быстрая смена фокуса внимания абсолютно нормальна. Но в то же время то, что вы считаете важным, остается с вами и становится вашей опорой.       — То есть, мне достаточно решить, что Федор для меня важен, и я перестану загоняться?       — Думаю, эта теория стоит того, чтобы ее проверить.       Я с минуту подумал, сам себе кивнул и перешел к вопросу о предстоящем судебном слушании. Вернее, о том, как поддержать Романа, для которого поступок младшего брата обернулся и личным, и профессиональным кошмаром.       К слову, в суде все прошло гладко. Присутствие в зале заседания моего отца Романа явно успокоило. Хотелось надеяться, что он наконец-то поверил в безграничную поддержку и принятие людей, не являющихся ему родными по крови но давно считающих его частью своей семьи.       Милан проходил по делу как потерпевший и во время дачи показаний держался молодцом. Отвечал уверенно и четко, и Роман, не сводивший с него цепкого взгляда, едва заметно улыбался. Ну хоть кому-то поджог на фабрике пошел на пользу: теперь, когда Милан жил в доме Романа, за этих двоих можно было не переживать.       После оглашения приговора Роман стойко проследил, как его брата и Юхина выводят из зала суда, а потом — как его родители, не обмолвившись с ним даже словом, идут к выходу. Мать, всем видом изображавшая на лице вселенскую скорбь, вышла, а отец, замешкавшись в дверях, обернулся и вернулся к Роману. Я не собирался подслушивать и поспешил в холл, но все же услышал, как старший Крыгин попытался толкнуть что-то пафосное про про братскую любовь и муки родительства. Слов Романа я уже не разобрал. Только интонацию — спокойную, но с ноткой разочарования.       Милана и его родителей я обнаружил в компании своего отца. Я знал, что Воронцов-старший — довольно знаменитый театральный режиссер, временно отходивший от дел по причине серьезной болезни, а его супруга — дизайнер по костюмам в том же театре, но лично мы знакомы не были. Зато мне однажды удалось попасть на премьеру нашумевшей «Тьмы» в постановке Юрия Александровича, о чем я и поспешил завести разговор.       Вышедший в холл Роман при виде семьи Воронцовых впал в ступор и вместо того, чтобы подойти и познакомиться, отозвал моего отца. Они отошли на другую половину холла и заговорили о чем-то своем. Я следил за ними краем глаза, стараясь не отвлекаться от светской беседы с Воронцовыми, но заметив, как отец гладит Романа по щеке, растерял все слова. Ничего отеческого или дружеского в этом жесте не было, и шумный, больше похожий на фырчанье, выдох Милана подсказал мне, что показалось не только мне. Милан буравил дальний угол холла тяжелым взглядом, помимо раздражения явно транслируя ревность. Его выстроенная месяцами оборона трещала по швам, и что-то подсказывало мне, что держать ее долго он уже не сможет.       Роман закончил обсуждать свои дела с отцом и подошел к нам, но лучше бы этого не делал — его социальные навыки порой давали сбой. Впрочем, если родители Милана были в курсе всей их истории, то неловкость Романа была оправдана. И если я на его месте попытался бы включить максимум обаяния, он растерялся. Пришлось спасать ситуацию: наговорить именитому режиссеру комплиментов и раскланяться, а Ромке с Миланом напомнить, что нас уже ждут.       Еще в те праздничные выходные после пожара Федор намекнул, что не прочь познакомиться с Романом поближе, а я все отмахивался, мол, и живет он за городом, и личную жизнь пытается наладить, и вообще ему не до этого. Но когда Федор узнал, что в день суда Роман будет в городе, отмахнуться не удалось. Пришлось звонить нашему своднику и передавать приглашение на поздний обед.       Я приехал к Федору чуть раньше парней и, прежде чем предложить свою помощь, сначала хорошенько облапал любимое, немного напряженное тело. Федька довольно улыбался и под моими руками быстро размяк. А когда его ответное тисканье стало слишком интенсивным, я погрозил пальцем и напомнил про гостей.       Застолье получилось душевным. Правда, любопытство Милана, которое он не очень старательно маскировал под вовлеченность в беседу, вызывало легкую щекотку. Я давно выработал иммунитет и к повышенному вниманию, и к любого рода осуждению, но плохо скрываемое недоумение во взгляде Милана меня неожиданно задело, хоть я и не знал, что, его удивляет больше: факт моей бисексуальности или мой выбор партнера.       Впрочем, когда Федор достал из духовки пирог со шпинатом и запеченные в глиняном горшке овощи с индейкой, мне стало не до размышлений. Я сосредоточенно жевал, запивая обед вином, и поглядывал на то, как Ромка ухаживал за Миланом. Я представил, что вечером они оба вернутся в загородный дом, и испытал мелкий укол зависти: эти двое, хоть еще и не встречались, жили под одной крышей, в то время как мой вопрос о совместном проживании с Федором оставался открытым.       В какой-то момент Милан не выдержал.       — А как вы вообще?.. — начал он и запнулся. — Я думал, вы… не…       — Мил, давай уже на «ты», ну сколько можно? — тягуче ответил я, чувствуя, что уже захмелел. — Ты думал, что я не — что?       — Что не гей. Когда вы… ты… успел-то?       — А это все Роман Владимирович виноват, — ответил я, улыбнувшись. — Сбил меня с пути истинного под новый год.       Федор издал протестующее «эй!» — пришлось примирительно чмокнуть его в плечо. Когда я поднял голову и встретился с ним взглядом, Федор, залипнув на моих губах, неловко заерзал. Эта его реакция на меня жутко заводила.       Я рассказал, как мы познакомились, Федор дополнил забавными ремарками, и после пары дополняющих вопросов Милана разговор плавно перетек в сферу профессиональной деятельности. Федор вкинул несколько метростроевских баек, и Милан оживился, в считанные секунды превратившись из отстраненного, скептически настроенного молодого человека в поймавшего музу гения.       — Так вы в метро работаете? — спросил он Федора.       Мы с Романом переглянулись. Он явно думал о том же, о чем и я: сейчас начнется. Ни о чем не подозревавший Федор бесхитростно ответил:       — Ага.       Милан на некоторое время завис, и я аж вперед подался, зная, что сейчас услышу от него что-то невероятное.       — А вы там… Вы кем? В смысле… — Милан перевел взгляд на меня. — А можно нам показ в метро будет устроить? Ну, я слышал, что свадебные церемонии проводят, значит, теоретически, можно. Только чтобы не готовая станция была — такого уже навалом было — а та, которая еще строится, чтобы больше на тоннель было похоже. Или на бункер, м? Можно?       Глаза у Милана возбужденно блестели, щеки покрылись румянцем. Наверняка он уже во всех подробностях представил свой показ в недостроенном подземном тоннеле.       Федор переглянулся со мной, я одобрительно кивнул.       — Да прям в бункере и можно, наверное, — за меня ответил он. — Я сейчас несколько перегонов курирую, там у каждой станции технические отстойники есть. Они как раз на бункеры больше похожи. Поговорю с начальством. Ничего пока не обещаю, но…       Возможный отказ Милана не испугал. Он буквально вибрировал, продумывая детали и антураж, а мы все внимательно слушали, очарованные его восторженным предвкушением.       От места проведения показа разговор незаметно перешел на моделей, которых Милану еще предстояло отобрать. Он уклончиво сообщил, что несколько идей у него уже есть, а потом признался, что подиумные и глянцевые модели его не интересуют.       — Я хочу, чтобы это были обычные люди, не идеальные, не канонные, а… простые, — сказал он.       — М-м-м. — Я покрутил зажатым в пальцах бокалом. — Вполне в концепте коллекции. А вот скажи, — я снова подался вперед и облокотился о стол, — из присутствующих здесь кого бы ты выбрал?       На Ромку Милан даже не посмотрел. Ненадолго задержал взгляд на мне, потом перевел на Федора:       — Вот его.       Свое удивление Федор выразил опрокинутой стопкой водки, а я — выгнутой бровью.       — Просто он весь такой брутальный, — пояснил Милан, продолжая в упор разглядывать Федора, — мышцы, щетина, стрижка почти под ноль. Такого ночью в подворотне встретишь — в штаны от страха наложишь. А потом присмотришься, — тут Милан тепло улыбнулся, — а глаза-то у него добрые-добрые.       Окончательно смущенный Федор повернулся ко мне. Странно, но я никогда не оценивал его с позиции «доброты». Он бывал прямолинеен на грани грубости. И упрям почти до самодурства. Но про таких как он говорят: «без двойного дна». И это, пожалуй, характеризовало его лучше всего. Я знал, что Федор никогда не предаст. А еще — что он всегда заботится о благополучии своих близких. Так что Милан оказался прав.       — Добрые, — подтвердил я и поцеловал зардевшегося Федора в нос.       Когда я отстранился, он потянулся следом. Я прикрыл глаза и позволил ему втянуть меня в поцелуй. Нежный. Тягучий. И теплый, как пробившиеся в окно закатные лучи первого весеннего солнца.       Сразу после десерта Милан засуетился. Сказал, что хочет еще заехать на фабрику, но Ромка в категоричной форме отказал, напомнив, что тот и так со своей коллекцией слишком уматывается. Милан попыхтел, похмурился, но в итоге согласился устроить себе разгрузочный от работы вечер.       Когда они уехали, Федор принялся собирать со стола, а я встал у раковины мыть посуду.       — Почему ты себе посудомойку не установишь? — спросил я ворчливо, ставя на раскладную хромированную сушилку очередное блюдо.       Федор хмыкнул, закрыл дверцу холодильника и, подойдя ко мне со спины, плотно прижался.       — Может, мне нравится, как ты смотришься в фартуке.       Я скосил глаза на заляпанный фартук с овечками и едва не выронил бокал, когда под него скользнула горячая рука и двинулась ровнехонько к паху.       — Серьезно, — сказал я, уворачиваясь от прикосновения. — Прежде всего это экономия. Воды и времени. А в некоторых случаях — еще и нервов.       Федор снова хмыкнул и прекратил попытки добраться до моей ширинки.       — Сдалась вам эта посудомойка! Лично мне и руками нетрудно помыть.       — Кому это — вам? — навострил уши я.       Федор потерся носом о мое плечо.       — Джан тоже всегда жаловался. После него столько посуды грязной скапливалось, кошмар.       Моя богатая фантазия тут же подкинула картинку, как какой-то чужой мужчина уверенно перемещается по этой кухне, готовя что-то восточное. Помешивает в кастрюльках, выбирает специи, ворчит на отсутствие посудомоечной машины. Потом раскладывает по тарелкам еду, садится за стол — где он, кстати, обычно сидел? — и вместе с Федором приступает к еде…       Этот человек жил здесь. Готовил. Наверняка покупал что-то из кухонной утвари. Следил за запасом продуктов и приправ. А еще спал с Федором в одной постели, мылся в его душе и занимал своей одеждой полки в его шкафу. Я покосился на рабочую поверхность рядом с раковиной, вспомнил все те разы, когда Федор, поддавшись внезапной вспышке страсти, нагибал меня прямо здесь, и отчетливо представил, как он втрахивает в эту самую столешницу своего бывшего.       А, может, наоборот? Вдруг Джан был одним из тех немногих, кому Федор доверял свою задницу?       Как бы то ни было, именно в тот момент я отчетливо осознал, что до меня у Федора были серьезные, длительные отношения с мужчиной, которого он явно любил и с которым наверняка планировал прожить долго и счастливо. И насколько же болезненно для него было узнать, что этот план — односторонний, и что сам он в будущее любимого человека не вписывается?       Федор выпростал руку из-под фартука и перекрыл поток воды. Сорвавшаяся с крана капля звонко упала в наполненный мыльной водой салатник. Федор переместил руки мне на плечи и немного отстранился, но не отошел.       — Даже боюсь спрашивать, о чем ты сейчас думаешь, — сказал он с тихим вздохом.       Я повернул голову, поймал его взгляд и не нашел ничего лучше, чем вместо ответа спросить:       — Как тебе Ромка с Миланом?       — Нормально ты с темы съезжаешь.       Я рассмеялся и повернулся к нему всем корпусом. Скользнул мокрыми ладонями по его груди вверх и обхватил за шею:       — Мне правда интересно.       — Ну, Ромка — мужик ровный. Спокойный и невозмутимый. И наверняка надежный. Уверен, он отлично оттеняет тебя в бизнесе.       Я вздернул брови: портрет оказался более чем точным.       — А Милан?       — Милан… — Федор тепло улыбнулся. — Славный ребенок.       — Ребенок? — возмутился. — Да ему лет двадцать пять уже!       — Да? Думал, меньше. Это сколько у них с Романом разница получается? Лет десять? Все равно многовато.       — Одиннадцать, — поправил я. — И «многовато» было у Романа с моим отцом.       У Федора натурально отвисла челюсть.       — Что-о-о?!       Я поиграл бровями.       — Говорил же тебе, что у отца тоже рыльце в пушку.

***

      Меня настолько отвлек судебный процесс и предстоящая неделя Высокой моды, что я напрочь забыл о праздновании Восьмого марта. И если подарками преимущественно женскому коллективу фабрики занималась секретарша Романа Варвара, а немногочисленным прекрасным сотрудницам шоу-рума — моя помощница, то чудесная половина клана Берестовых едва не осталась без внимания. Пришлось в срочном порядке оформлять подарочные сертификаты на покупку элитной косметики в одном известном бутике. Пусть банально, зато гарантированно порадовало бы всех.       Единственная женщина, для которой я заморочился с индивидуальным подарком, была мама Вера. Я не виделся с ней с юбилея отца — на новогоднюю вечеринку она не приезжала — но после того, как выяснилась правда о смерти моей матери, у меня появилось навязчивое желание с ней повидаться. Но для чего именно, понял не сразу, потому что сначала испытывал к мачехе что-то вроде злости и при встрече собирался выплеснуть на нее весь свой гнев. Потом злость сменилась жалостью — возможно, эта женщина тоже стала жертвой обстоятельств и помимо воли была втянута в жестокие игры взрослых мужчин. В итоге все мои эмоции затмила простая благодарность. Несмотря на чудовищные обстоятельства своего замужества, Мама Вера нашла в себе силы принять меня как родного сына и по возможности максимально додала то материнское тепло, которого я был лишен из-за ее отца. Не знаю, была ли мама Вера в курсе всей правды и являлась ли ее забота следствием чувства вины, но мне все равно хотелось поблагодарить ее за годы, проведенные в некоем подобии крепкой семьи.       Подарку мама Вера удивилась. А открыв коробочку с украшением — простеньким золотым кулоном в форме ангела на цепочке — еще и растрогалась. Назвала меня «сынок», как не называла уже давно, и коротко прижалась щекой к моей груди. В тот момент я физически чувствовал, как внутри меня распрямляется туго сжатая пружина, позволяя наконец-то сделать полноценный вдох.       После празднования в кругу огромной семьи я отправился к Федору. Он, как обычно, поймал меня в объятия на пороге тамбура, затащил спиной вперед в квартиру и, не отпуская и не дав раздеться, довел до кухни. Там развернул меня и с победным «та-да» махнул рукой на тумбу возле раковины.       — Да ладно! — выдохнул я, разглядывая новенькую панель встроенной посудомойки и прикидывая, какую сумму пришлось выложить Федору за срочную доставку и установку техники.       И тут же меня пришибло осознанием: Федькин бывший не мог доворчаться до посудомойки как минимум два года, в то время как мне оказалось достаточно заикнуться о ней лишь раз. Демонстрация моей значимости была настолько явной, что от нахлынувших чувств едва получалось вздохнуть.       Я медленно развернулся к Федору, поймал его лучистый взгляд и спросил:       — Значит, видеть меня в фартуке тебе не так-то и нравится?       Федор почесал нос и, выдержав паузу, кивнул в сторону спальни. Я скинул обувь и пальто прямо на пол в коридоре, зашел в комнату и, оглядевшись, заметил лежавший на диване пакет. Обернулся к Федору через плечо и, указав на него пальцем, вопросительно вскинул брови.       — Это мне?       Федор улыбнулся, кивнул и подошел ближе. Я осторожно взял пакет, вынул содержимое и, развернув, обнаружил коротенький кружевной передничек — типичный для эротического костюма горничной. Узенький кусочек ткани, завязки и две почти прозрачные лямки, перекрещивающиеся со спины, но эти оборки и кружева… боже…       Горячее дыхание обожгло шею.       — Даже не представляешь, как мне не терпится поскорее увидеть тебя в этом. — Федор сжал ладонями мои бока и поцеловал под ухом. — Я там еще кое-что положил. Ты как-то оставил…       Я поспешно заглянул в пакет и достал анальную пробку. Видимо, ту самую, с которой я как-то устроил Федору сюрприз. Как же давно это было…       Я прижал кружевной передничек и пробку к груди и, не глядя на Федора, направился в ванную. А когда вышел, свет в квартире был приглушен, а диван — разложен. Федор сидел на самом краю, широко расставив ноги, и лениво себя поглаживал. Натянувший ткань боксеров стояк красноречиво показывал, о чем думал его хозяин все то время, пока меня ждал.       Хвосты завязанного на пояснице банта свисали до самых бедер и при каждом шаге щекотали разгоряченную после душа и подготовки кожу, но интенсивность ощущений хотелось усилить. Возможно, парой крепких шлепков.       — Я думал, нашим следующим уроком будет эротическая порка, — сказал я, медленно подплывая к дивану.       — Я тоже, — хрипло сказал Федор, не сводя с меня взгляда. — Но потом зашел разговор про фартуки и…       Он оглядел меня с головы до ног и облизнулся. А когда я подошел и встал у его разведенных в стороны коленей, подтянулся, обхватил ладонями за бедра и, склонившись, потерся лицом о мой едва прикрытый пах. Глубоко вдохнул, нашел губами член и несильно сжал. Ладони скользнули на ягодицы, смяли, развели в стороны. Пальцы добрались до пробки и надавили.       Возбуждение накатывало слишком быстро. Я не знал, чего хотел больше: выдать какую-то ролевую фигню, чтобы продлить игру, или опрокинуть Федора на спину и поскорее оседлать.       Теплый язык широко прошелся от пупка до солнечного сплетения. Ладонь, сжимавшая ягодицу, с силой проехалась по боку и, добравшись до груди, нырнула под лямку передника. На оголившемся соске тут же сомкнулись зубы.       Одной рукой Федька раскачивал пробку в моей заднице, второй крепко удерживал подмышкой и неспешно, явно смакуя, вылизывал мне соски. А потом отстранился. Не резко, но все равно неожиданно, и без тепла и опоры его тела я слегка растерялся. Поднял руки, чтобы схватиться за его плечи, но он откинулся назад, упершись руками о диван позади себя и, тяжело дыша, разглядывал меня голодным, жадным взглядом.       — Видел бы ты себя сейчас, — прохрипел он и, протянув руку, коснулся оборки на подоле передничка в том месте, где его приподнимал мой член.       А я как бы видел. Взглянул на себя в зеркало, перед тем как выйти из ванной, и, задержавшись на отражении, едва не рассмеялся — до чего ж вы, Митенька Борисович, докатились: стоите тут в пошлейшем капроновом переднике и с пробкой в заднице и мелко трясетесь от предвкушения жаркой ебли. Улыбку хоть эту неприлично довольную с лица сотрите, а то совсем уж ни в какие ворота…       — Повернись, — сказал Федор, похлопав меня по бедру.       Я развернулся и, выгнувшись в спине, отклячил задницу. Хвосты завязок щекотно скользнули в промежность. Федька положил свои лапища мне на задницу и с силой смял. Я знал, что ему нравятся оральные ласки — а какому мужчине — нет? — но до сих пор не понимал, как можно кайфовать от вылизывания чьей-то жопы. Это ощущалось слишком интимным и наслаждение доставляло чересчур острое. Федор вжимался в мою промежность лицом, иногда задевая языком мошонку и покусывая кожу вокруг растянутого пробкой ануса. Члена он не касался, и мокрая от предъэякулята головка пачкала дурацкий передник. Я еле держался на нетвердых ногах, для равновесия упираясь в колени сжатыми в кулаки руками, и когда Федор позади меня резко встал, чуть не полетел носом в ковер. Он успел подхватить меня под живот и, приподняв над полом, развернул. А потом легко бросил на диван.       Я подполз к изголовью и, встав на четвереньки, обернулся через плечо. Федор выглядел… хищно. Стоял у края дивана и, пережимая у основания свой член, пялился на мою задницу. Я вильнул бедрами и он, сморгнув, перевел взгляд на мое лицо. Отмер, забрался на диван и, пристроившись сзади, пару раз проехался членом по моему копчику.       — Руки за спину, — скомандовал он и потянул за бант.       Пришлось лечь грудью на постель и завести руки назад. Федор развязал узел передника и обернул завязки вокруг моих запястий. Получилось туго. Накатившее ощущение беззащитности ударило одновременно и в голову, и в пах. Сознание слегка затуманилось. На задницу синхронно с двух сторон пришлось по удару. Долгожданное тепло разлилось по коже и ушло куда-то вглубь, туда, где и так уже скопилось слишком много напряжения, но кончить быстро мне, конечно, не дали. Сначала Федька поигрался с пробкой, потом, вынув ее, снова взялся меня вылизывать, а когда я в почти беспамятстве заизвивался на его языке и пальцах, наконец-то вставил.       Я мычал и ругался матом, пока он драл меня в быстром размашистом темпе, но скатился в монотонный скулеж, стоило ему замедлиться, прижаться к спине и, дотянувшись рукой до моего члена, зашептать:       — Какой же ты у меня охуенный. Смотри, как течешь… — Он надавил подушечкой большого пальца на щелочку уретры и грубовато размазал влагу по всей головке. — Сладкий. Так бы и съел всего. — Он убрал руку с члена и крепко обхватил меня под живот. Другой рукой зажал мне рот. — Давай, хороший мой, хочу, чтобы ты кончил без рук. Знаю: ты можешь.       Член внутри меня задвигался глубоко и резко, прицельно тараня простату. Я едва не взвыл. А когда Федор укусил меня за плечо, болевой импульс быстро пробежал по телу вниз и вышел вместе со спермой. Федька пробился сквозь мой оргазм быстрыми точными толчками и, издав какой-то дикий, утробный рев, навалился сверху и замер.       Не знаю, сколько мы пролежали так, только руки у меня, все еще заведенные за спину и пережатые весом чужого тела, онемели. Я поерзал, и Федор, высунув из-под меня руки, немного приподнялся. Поцеловал место укуса, перешел на плечи и шею и, выскользнув из меня, стал сползать вниз. Влажные губы скользили по спине, пока не коснулись связанных запястий, а потом медленно обцеловали каждый палец. Хотелось, чтобы чувствительность в тот момент была полной, но даже так от мест поцелуев по телу расходились волны приятных мурашек, а в паху снова нарастало возбуждение. Федор освободил мои запястья и аккуратно растер кожу. Переложил мои руки на постель, поцеловал в поясницу и в копчик и, подтянувшись, лег сбоку.       Я лениво улыбнулся.       — Где ты так трахаться научился? — сказал я и тут же пожалел, потому что на самом деле вовсе не хотел знать, как именно Федор набирался опыта. Одного его упоминания о том, что во время службы ему приходилось тихориться, хватило, чтобы в красках представить, как он ныкался по корабельным каютам с каким-то там своим тогдашним любовником. Впрочем, не «каким-то», а тем самым, из-за которого он все про себя понял.       Федор провел пальцами по моему лбу, убирая налипшие волосы, и, убедившись, что я на него смотрю, спокойно ответил:       — Так я трахаюсь только с тобой.       Я прикрыл глаза и потерся щекой о подушку: почувствовать себя избранным оказалось приятно.