Трасса «Чхоннам»

punch your lights out. (Вырубись) hit the pavement (ударься об асфальт) that's what i call (вот что я зову) entertainment! (развлечением!)

Msi-Lighst Out

— Вечер. «Старый маяк». Бар действительно пах. Не просто алкоголем и сигаретным дымом, хотя и они висели в воздухе лёгким, въевшимся флёром. Он пах старым деревом, пропитанным десятилетиями табачного дыма, воском для пола, чем-то металлическим и маслянистым — тем самым наследием бывшего механика-владельца. На стенах, как и обещалось, висели реликвии: пожелтевшие фотографии давно забытых гонок, покорёженные поршни, застеклённые витрины с ключами, болтами и даже потрёпанным кожаным шлемом неизвестного пилота. Музыка играла тихо — джазовые стандарты, саксофон плакал где-то на заднем плане, не мешая разговорам. Сынмин сидел в дальнем углу, за массивным деревянным столом, спиной к стене. Перед ним стоял бокал с тёмным элем, почти нетронутый. Он смотрел на дверь. Каждый раз, когда она открывалась, впуская очередную порцию вечернего воздуха и нового гостя, что-то внутри него сжималось в холодный, твёрдый комок. Он надеялся. Глупо, по-детски, но надеялся, что Хенджун не придёт. Когда он утром согласился — это «ладно», выдавленное сквозь зубы, — Сынмин почти физически ощутил фальшь. Это была уступка Бан Чану, давлению коллектива, но не искреннее желание. О знал его. Знавал. Хенджун ненавидел такие вещи. Ненавидел тесноту, шум, вынужденную общительность, необходимость поддерживать бессмысленные разговоры. Он должен был передумать. Просто не прийти. Сказать, что устал, что заболел, что данные не ждут. Любую отговорку. И тогда этот вечер мог бы стать просто редкой передышкой — выпить с Ёнкеем, послушать байки Вонпиля, посмеяться над глупостями Чонина. Без этого… этого напряжения, которое висело в воздухе с самого утра, с того момента, как их взгляды встретились через стол. Но Хенджун не отменил. Не написал. И теперь с каждой минутой надежда таяла, оставляя после себя тяжёлую, тревожную пустоту. Люди подтягивались. Первым примчался Чонин, полный энергии, и сразу заказал самый крепкий виски в меню «для разгона». Потом пришёл Ёнкей — спокойный, улыбчивый, он сел рядом с Сынмином и начал расспрашивать бармена о тех самых реликвиях на стенах. Появился Ли Джуен, робкий и немного потерянный, но явно радый быть частью тусовки. Затем — Ким Вонпиль. вошёл, как хозяин, обменялся парой шуток с барменом (видимо, того самого старину Пака не было), кивнул им и устроился за соседним столиком с газетой, создавая ауру спокойной, взрослой уверенности. Он пообещал позвать Джисока, но тот, видимо, так и не откликнулся. Бар постепенно наполнялся знакомыми лицами из других команд, не только их стола. Кто-то из инженеров «Sonji», пара механиков из «Carleton». Возникали отдельные группы, смех, звон бокалов. Атмосфера была именно такой, какую они хотели — не буйной, а камерной, почти домашней. Ёнкей оживлённо обсуждал с Чонином преимущества разных тормозных колодок, Вонпиль вставлял меткие комментарии, Джуен слушал, раскрыв рот. А Сынмин сидел и ждал. Он пил свой эль маленькими, безвкусными глотками. Внутренне он уже смирился. Смирился с тем, что сейчас дверь откроется, и он войдёт. Что придётся выдержать этот вечер. Что придётся сидеть за одним столом, дышать одним воздухом, возможно, даже случайно встретиться взглядом. Он построил внутри себя стену — высокую, ледяную, точно такую же, какая стояла между ними на трассе и в паддоке. Он решил просто не замечать. Игнорировать. Как делал все эти три года. Как делал утром, отведя взгляд от того вежливого кивка. И вот, когда надежда окончательно испарилась, а напряжение достигло почти болезненного пика, дверь открылась. Вошел он. Хан Хенджун. Не в той спортивной одежде, что утром. Он переоделся в простые тёмные джинсы и чёрную водолазку, которая делала его фигуру ещё более стройной и… хрупкой. На лице не было привычной маски холодной собранности. Было что-то другое. Он выглядел потерянным. Он замер на пороге, ослеплённый, казалось, даже этим приглушённым светом бара. Его взгляд метнулся по комнате, выискивая знакомые лица, и когда он наконец нашёл их стол, в его глазах промелькнуло не облегчение, а скорее… растерянность. Как будто он оказался не в том месте, совершил ошибку, но пути назад уже не было. Он стоял, немного сутулясь, руки засунуты в карманы джинсов, и Сымину, наблюдавшему за ним из своего тёмного угла, показалось, что он стал меньше. Не физически, а как личность. Как будто та стальная броня, что всегда была его второй кожей, на секунду распахнулась, обнажив незащищённое, сбитое с толку нутро. Ёнкей первым его заметил. —Хенджун! Иди к нам! — он махнул рукой, улыбаясь. — Мы как раз про тормоза говорили, твоё мнение было бы кстати! Джунхан кивнул, коротко, почти неловко, и направился к ним. Его шаги были тихими, будто он боялся нарушить установившуюся атмосферу. Он подошёл к столу, и на мгновение возникла пауза — где ему сесть? Единственное свободное место было как раз напротив Сынмина, между Ёнкеем и Вонпилем, который пересел к их столу. Джунхан замедлился, его взгляд скользнул по этому стулу, потом на Сынмина, сидящего напротив, и снова на стул. Казалось, он взвешивает, не слишком ли это близко. — Садись, садись, — мягко подтолкнул его Вонпиль, отодвигая стул. — Стоять будешь, как официант. Джунхан сел. Он сделал это осторожно, как садятся на хрупкий предмет. Он заказал у подошедшего бармена просто минеральную воду с лимоном. Никакого алкоголя. Ёнкей попытался вовлечь его в разговор о тормозах, но ответы Джунхана были односложными, механическими. Он сидел, смотря куда-то в пространство между бокалом Вонпиля и рукой Чонина, время от времени делая маленький глоток воды. О наблюдал за ним, украдкой, из-под опущенных ресниц. Эта потерянность… она была новой. За три года Сынмин видел его злым, холодным, сосредоточенным, презрительным. Но никогда — таким уязвимым. Таким… обычным. Таким же сбитым с толку и неуместным, каким чувствовал себя иногда сам Сынмин в этом новом мире, который он построил после их развала. И в этот момент ледяная стена внутри О дала трещину. Не потому что он простил. Не потому что забыл. А потому что увидел в этом потерянном, одиноком человеке, сидящем напротив, отголосок того самого мальчишки с частной трассы. Того, который смеялся, когда его поцеловали в щёку. Того, кто был его второй половиной в той самой «симфонии». И это воспоминание, прорвавшееся сквозь годы обиды и молчания, ударило с такой силой, что у Сынмина перехватило дыхание. Он резко отвёл взгляд, уставившись в тёмную пену своего эля. Рука его сжала бокал так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он ненавидел себя за эту слабость. Ненавидел его за то, что он пришёл и всё испортил. Ненавидел этот бар, этот вечер, эту невыносимую близость, которая вдруг наполнилась не злобой, а чем-то гораздо более опасным — узнаванием. Атмосфера в «Старом маяке» сгущалась, как бульон на медленном огне. Первоначальная лёгкая настороженность растворилась в тёплом свете ламп, подогретая смехом, историями и парой раундов напитков. Сынмин всё ещё сидел в своём углу, за столиком, который теперь стал эпицентром небольшой, но шумной компании. Напротив него, через деревянную столешницу, покрытую кольцами от стаканов, сидел Джунхан. Он больше не выглядел так потерянно. Теперь он просто казался отстранённым, тихим островком в бурлящем вокруг море. Он пил свою минеральную воду, изредка вставляя односложные реплики, когда разговор касался чисто технических моментов. И тут дверь снова распахнулась, впустив порцию прохладного воздуха и двух новых гостей. Это были Ли Минхо из «Sonji» и, к всеобщему удивлению, Квак Джисок из «Cancel». Тот самый Джисок, который, по словам Вонпиля, «ушел в музыкальный транс». Но сейчас он явно был на другом полюсе. Он вошёл не своей обычной, немного отстранённой походкой мечтателя, а широко улыбаясь, с блестящими глазами. Минхо, всегда готовый к веселью, шёл рядом, похлопывая его по спине. — А вот и кавалькада! — провозгласил Чонин, поднимая свой бокал. — Мы уж думали, ты, гитарист, ноты с листа пьешь! Джисок рассмеялся, и смех его был непривычно громким, открытым. — Ноты — потом. Сначала — жизнь! — Он подошёл к их столу, его взгляд скользнул по всем, задерживаясь чуть дольше на Джунхане, потом на Сынмине, и в его глазах промелькнуло что-то быстрое, почти неуловимое — воспоминание, приглашение к молчаливому сговору. Он знал. Конечно, знал. Он был там, в самом начале. — Вонпиль-хён, ты же обещал тихий вечер? А тут у вас… полыхает. — Полыхает духом товарищества, — с достоинством ответил Вонпиль, но в уголках его глаз заплясали морщинки от улыбки. Минхо и Джисок втиснулись за стол, стулья заскрежетали. Принесли ещё бокалов. Джисок, явно уже «разогретый» где-то до этого, сразу же взял на себя роль заводилы. Его дружелюбие было заразительным, почти агрессивно-добрым. Он начал рассказывать анекдот про звукорежиссёра и барабанную установку, жестикулируя так, что едва не снёс стакан Ёнкея. Именно его внимание почти сразу привлекло Джунхана. Не Сынмина, который сидел мрачнее тучи, а именно Джунхана — тихого, собранного, с его стаканом воды. — А ты что, Хенджун-а, на диете? — спросил Джисок, наклоняясь через стол. Глаза его блестели с неподдельным, немного навязчивым интересом. — Вода в таком заведении — это преступление против атмосферы. Бармен! Этому мужчине что-нибудь, что растопит лёд в его стакане и, может быть, в его душе! Все засмеялись. Джунхан слегка смутился, губы его снова поджались в ту тонкую линию. —Спасибо, но я за рулём, — отговорился он, голос ровный, но в нём прозвучала лёгкая напряжённость. —За рулём? — подхватил Минхо, подмигивая. — До лифта в отеле? Или до кровати? Да ладно, один стаканчик! Пива светлого! Оно же как лимонад! Посмотри на Вонпиля-хёна — он тоже за рулём, а уже второй виски прикончил! И ничего, живой! Вонпиль фыркнул, но не стал спорить. Давление было добродушным, но настойчивым. Это было не злое подначивание, а часть ритуала — втянуть самого замкнутого в общее веселье. Ёнкей присоединился, но мягче: «Правда, Хенджун, один раз можно. Расслабься». Джунхан посмотрел на свой стакан с водой, потом на окружившие его оживлённые лица. Он колебался. Од, наблюдавший за этим из своей тени, видел борьбу в его глазах. Отказ означал бы выделиться ещё больше, нарушить негласные правила этой внезапно сложившейся мужской коммуны. Согласие — уступить, раствориться, возможно, получить то самое забытье, которое, судя по его утреннему виду, ему было так необходимо. — Ладно, — наконец сдался Джунхан, тихо, почти шёпотом. — Одно пиво. Раздались одобрительные возгласы. Бармен принёс высокий бокал со светлым, пенистым пивом. Джунхан взял его, сделал небольшой, осторожный глоток. Похоже, ему не понравилось, но он не стал морщиться. Однако на одном стакане Джисок не остановился. Как опытный дирижёр, он чувствовал ритм вечера и видел в Джунхане интересный, сложный инструмент, который нужно было настроить. Через двадцать минут, когда бокал опустел наполовину, Джисок снова нанёс удар. —Пустой бокал — грустный бокал! — провозгласил он, уже явно навеселе. — Давай-давай, доливаем! Чтобы не отставать от жизни! И снова смех, подначивания, теперь уже и от Чонина, и даже от Джуена. Джунхан, казалось, устал сопротивляться. Он махнул рукой в знак слабого согласия. Принесли второй бокал. Он пил медленнее, но пил. Его поза стала чуть менее скованной, плечи опустились. Он даже как-то неуверенно улыбнулся в ответ на очередную глупую шутку Минхо. Эта улыбка, робкая и неловкая, была как удар ножом для Сынмина. Он не видел её три года. Потом был третий. Уже почти без сопротивления. К этому времени Джунхан явно чувствовал действие алкоголя. Он не был пьян, нет. Но та ледяная скорлупа, в которую он был закован, дала трещины. Он стал больше смотреть по сторонам, меньше — в стол. Его ответы, хоть и короткие, стали чуть развернутее. Он даже вступил в спор с Вонпилем о преимуществах одной старой модели двигателя, и голос его звучал живее, почти увлечённо. И тут Джисок, довольный своей работой над одним «проектом», переключил внимание. Его взгляд упал на Сынмина. А точнее, на его почти полный, тронутый лишь парой глотков, бокал с элем. —О! — воскликнул Джисок, указывая пальцем. — А вот и чемпион трезвости! Сынмин-а, что это? Ты что, на спор с самим собой, кто дольше продержится? У тебя пиво уже покрылось пылью! Или… — он понизил голос, делая таинственное лицо, — ты боишься, что после одного стакана расскажешь нам все секреты «Storms»? Все заухмылялись. Взгляды переметнулись на Ода. Давление, которое только что испытывал Джунхан, теперь обрушилось на него. Но это было другое давление. В нём была не только дружеская настойчивость, но и лёгкая, невысказанная провокация. Все знали (или догадывались) о его истории с Джунханом. И теперь, когда Джунхан сидел напротив с третьим бокалом, чуть раскрасневшийся, более живой, отказ Сынмина выглядел бы не просто благоразумием, а чем-то личным. Слабостью. Трусостью. О почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он ненавидел такие ситуации. Ненавидел, когда на него оказывали давление. Его первым импульсом было огрызнуться, сказать что-то резкое и отодвинуть бокал. Но он увидел взгляд Ёнкея — понимающий, но слегка упрекающий: «Не порти атмосферу». Увидел, как Джунхан поднял на него глаза. В его взгляде уже не было утрамбуется, а было просто… ожидание. Туманное, алкогольное, но ожидание. И Сынмин понял, что от него не отстанут. Что если он сейчас встанет и уйдёт, это станет событием. Это даст пищу для сплетен, для перешёптываний. Это будет воспринято как его слабость перед лицом… чего? Перед лицом выпивающего Джунхана? Перед лицом прошлого, которое явилось сюда в образе подвыпившего гитариста? Глупая, детская гордость вскипела в нём. И усталость. Усталость от этой войны, от этих стен, от необходимости всё время быть настороже. —Ладно, черт с вами, — буркнул он, и голос прозвучал хриплее, чем он хотел. — Допиваю своё, и хватит. — Нет, нет, нет! — запротестовал Джисок, качая головой. — Это не спортивно! Ты отстал на три круга! Нужен свежий старт! Бармен! Такой же эль, но свежий, холодный, для нашего чемпиона! Сынмин хотел возразить, но бокал уже ставили перед ним. Золотистая жидкость пузырилась, приглашая к забытью. Он взглянул на Джунхана. Тот смотрел на свой почти пустой третий бокал, потом медленно поднял глаза и встретился с ним взглядом. И в этом взгляде, впервые за три года, не было льда. Не было ненависти. Была лишь усталая, немного грустная общность. Как будто он говорил: «Да, и я тоже попался. И что теперь?» Сынмин сжал новый бокал в руке. Он чувствовал холод стекла и тепло ладони. Он сделал большой, почти отчаянный глоток. Горьковатый, хмельной вкус эля заполнил рот. Это был его первый шаг. Шаг навстречу не веселью, а тому общему, пьяному забвению, которое теперь висело в воздухе между ними, связывая их невидимой, липкой нитью. И он знал, что это опасно. Но отступать было уже поздно. Игра была начата.

***

Время в баре перестало течь линейно. Оно сгустилось в тягучий, тёплый сироп, подслащённый алкоголем и приглушённым смехом. Первоначальные группы распались, переплавились. Вонпиль, мудрый и осторожный, ещё час назад попрощался, оставив их на попечение собственной молодости. Чонин и Джуен, основательно набравшиеся, увлеклись армрестлингом на соседнем столике под одобрительные (и не очень внятные) комментарии Минхо. А за центральным столом царил Джисок. И, что было куда более неожиданно, рядом с ним — Хан Хенджун. Алкоголь сделал с Джунханом то, чего не могли сделать годы терапии или приказы команды: он расслабился. Не полностью, не до состояния беспамятства, но достаточно, чтобы с него осыпалась та ледяная, идеально подогнанная броня. Он сидел не прямо, а слегка развалившись, опираясь локтем о стол. Его щёки порозовели, глаза, обычно такие ясные и холодные, стали влажными, немного расфокусированными, но невероятно живыми. В них горел странный, почти лихорадочный огонь. И он говорил. Громко. Эмоционально. Это был не тот технический, отстранённый лепет о данных и траекториях. Он говорил о музыке. Оказывается, Джисок зацепил какую-то тему — что-то про математическую гармонию в прогрессив-роке — и Джунхан, к всеобщему изумлению, вцепился в неё. Он с жаром доказывал, что настоящая красота — в диссонансе, в контролируемом хаосе, в том моменте, когда музыка вот-вот развалится, но гениальный музыкант удерживает её на краю. — Понимаешь, — говорил он, размахивая почти пустым бокалом (какой по счёту? Четвёртый? Пятый?), — это как на трассе в дождь! Ты на грани сцепления, тебя уже разворачивает, но ты чувствуешь эту грань! Ты играешь с ней! И этот момент… этот момент падения и контроля одновременно… это и есть чистая, неразбавленная жизнь! Джисок слушал его, раскрыв рот, потом разразился восторженным криком. — Да! Точно! Это как соло на расстроенной гитаре! Ты борешься с инструментом, а он тебе подыгрывает в этой борьбе! Хенджун, да ты поэт! Они кричали друг другу что-то про «золотое сечение в риффах» и «аэродинамику звуковой волны». Минхо, оторвавшись от армрестлинга, пытался вставить что-то про биты, но они его не слушали. Ёнкей, сидевший рядом, смотрел на эту пару с мягкой, слегка озадаченной улыбкой. Он пытался быть голосом разума, осторожно предлагая перейти на воду, но его заглушал этот невероятный дуэт. А Сынмин… Сынмин не отрывал от Джунхана глаз. Он сидел на том же месте, в своём углу, но теперь его спина не была такой прямой. Алкоголь — тот самый эль, а потом ещё один, навязанный Джисоком, — сделал своё дело. В голове стоял густой, приятный туман, приглушавший острые углы реальности. И в этом тумане образ Джунхана пылал, как единственный яркий источник света. Он пялился. Без стыда, без попыток скрыть это. Его «лисьи» глаза, обычно такие острые и насмешливые, теперь были широко распахнуты, полные немого, пьяного изумления. Он видел то, чего не видел три года. Он видел его. Не Джунхана из «Energy», не «Часового», не ледяную статую на подиуме. Он видел того парня, который мог с жаром спорить о ерунде, который смеялся так, что морщинки у глаз собирались в лучики, который жестикулировал, когда был увлечён. Он видел жизнь. Настоящую, неотфильтрованную, немного нелепую, но такую… человечную жизнь. И каждый раз, когда Джунхан что-то выкрикивал, широко улыбался, откидывал голову назад, Сынмина пронзала волна такого острого, такого болезненного узнавания, что он буквально вздрагивал. Его собственное сердце колотилось где-то в горле. Рука, сжимающая бокал, дрожала. Радостный диалог. Он практически не участвовал в общем разговоре. Он был зрителем. Но однажды их взгляды встретились через стол. Джунхан, что-то доказывая Джисоку, жестом указал в сторону Сынмина. —Вот! Спроси у него! Он знает! Он же… он же всегда на грани ездит! Как неотредактированное соло! Все посмотрели на Сынмина.Тот замер, пойманный на месте преступления своего пристального взгляда. Алкоголь притупил реакцию, и он просто глупо уставился в ответ. —Что? — пробормотал он. —Граница! — выкрикнул Джунхан, его глаза сияли. — Между контролем и хаосом! Ты же чувствуешь её, да? Когда уже не думаешь, а просто… летишь? Сынмин медленно кивнул.Он не мог вымолвить ни слова. Потому что «да». Он чувствовал. И сейчас, глядя на него, он чувствовал другую границу — между ненавистью и тем, что пряталось под ней. И он был так же близок к тому, чтобы сорваться в неконтролируемый полёт. —Видишь! — торжествующе заключил Джунхан, обращаясь к Джисоку. — Он понимает! И он улыбнулся.Не Сынмину лично, а просто в пространство, от радости того, что его поняли. Но для О эта улыбка была обращена прямо в него. Она сожгла что-то внутри. Шло время. Шум вокруг стал более гулом, чем членораздельной речью. Минхо почти заснул на столе. Чонин и Джуен, исчерпав запасы силы, тихо спорили о чём-то своём. Ёнкей перешёл на воду и смотрел на часы с выражением человека, который понимает, что пора бы уже закругляться, но не хочет быть буркнутым. И тут Джунхан, в разгар очередной тирады о симметрии в джазовых импровизациях, вдруг замолчал. Он как будто вынырнул из своего потока сознания. Его взгляд, блуждавший по потолку, медленно опустился и наткнулся на Сынмина. На его пристальный, неотрывный взгляд. На этот раз их взгляды не разошлись мгновенно. Они встретились. Настоящей встречей, не украдкой, не случайно. На несколько долгих, тягучих секунд. В глазах Джунхана что-то дрогнуло. Ликование и пьяный азарт поутихли, сменившись чем-то более глубоким, более трезвым, несмотря на алкоголь. Он смотрел на Сынмина, и в его взгляде не было ни злости, ни ледяного безразличия. Было… удивление. И усталость. И какая-то бездонная, непроизносимая грусть. Потом уголки его губ задрожали и медленно, очень медленно, поползли вверх. Это была не та широкая, пьяная улыбка, что была минуту назад. Это была другая улыбка. Маленькая, печальная, почти извиняющаяся. Улыбка человека, который вдруг увидел что-то знакомое в лице незнакомца после долгой разлуки. Он не сказал ничего громкого. Он просто наклонился чуть ближе через стол, и его голос, когда он заговорил, был тихим, хриплым от выпивки и долгого говорения, но удивительно чётким в внезапно наступившей тишине их маленького мирка. —Од… — начал он, и это было первое прямое обращение за три года. Не «Сынмин», не «Од», как для всех, а то самое, старое, почти интимное сокращение. Он запнулся, как будто слово застряло у него в горле. Потом выдохнул: — …давай отойдём. Куда-нибудь. На минутку. Здесь… душно. Предложение повисло в воздухе, тяжёлое, как свинец. Ёнкей насторожился. Джисок, уловив изменение в тоне, притих, наблюдая. Все остальные были слишком далеко в своём опьянении, чтобы заметить. Сынмин не двигался. Он просто смотрел в эти глаза, в эту печальную, пьяную улыбку. Алкогольный туман в его голове сгустился, превратившись в одно сплошное «да». Но разум, тот самый, что три года выстраивал оборону, кричал «нет». Это ловушка. Это слабость. Это ошибка. Но он видел его улыбку. И слышал это «Од». И чувствовал, как всё внутри, каждая клетка, запертая в тоске, рвётся навстречу этому «давай отойдём». Он медленно, как бы нехотя, кивнул. Они вышли не через главную дверь, а через чёрный ход — узкий, вонючий коридор, заваленный пустыми ящиками из-под бутылок, который вывел их в глухой, тёмный переулок сзади «Старого маяка». Резкий переход из тёплого, насыщенного гулом и запахами пространства в холодную, беззвучную ночную реальность был как удар. Холодный воздух ударил в лицо, заставив вздрогнуть, но не протрезвив. Он лишь сделал всё более острым, более чётким в своём сюрреалистичном уродстве. Сынмин шёл первым, его шаги были немного нетвёрдыми. Он остановился у ржавой водосточной трубы, прислонился к холодному кирпичу и закурил, чтобы занять чем-то дрожащие руки. Запах табака смешался с запахом мусорных баков и влажного асфальта. Через мгновение рядом с ним возник Джунхан. Он не прислонился к стене, а стоял прямо, но его поза была не такой собранной, как обычно. Он смотрел куда-то в тень между двумя зданиями, его дыхание вырывалось лёгкими белыми облачками в холодный воздух. Тишина была оглушительной после бара. Она давила. —Зачем? — наконец спросил Сынмин, не глядя на него. Голос прозвучал хрипло, глухо. —Я сказал. Душно, — ответил Джунхан. Его голос тоже был не своим — ниже, сдавленнее. — И… я не мог больше смотреть, как ты на меня смотришь. Сынмин фыркнул, выпуская клуб дыма. —Как я смотрю? Я не смотрел. —Врёшь. Ты пялился, как будто видел призрака. —Может, и видел, — бросил О, и в его голосе прозвучала первая трещина, первая нота старой, невысказанной боли. — Только призраки обычно не орут про джаз и не улыбаются, как идиоты. Джунхан повернул голову, посмотрел на него. В тусклом свете единственного уличного фонаря в дальнем конце переулка его лицо казалось изрезанным резкими тенями. —А как мне улыбаться, Од? — спросил он тихо, и в его тоне не было злости, только усталое недоумение. — Как тебе хочется? Как тогда, на трассе? Или как после, когда ты нашёл себе… замену? Слово «замена» прозвучало, как хлопок. Сынмин резко выпрямился, отшвырнув сигарету. —Не смей. Не смей об этом. Ты сам ушёл. Ты сам всё разбил. И теперь пришёл сюда, напился и… и улыбаешься, как будто ничего не было! — Я ничего не разбивал! — голос Джунхана впервые повысился, в нём зазвенела знакомая, старая ярость, разбуженная алкоголем и этой невыносимой близостью. — Это жизнь разбила! Гониль разбился! А ты… ты просто стоял и смотрел! А потом пошёл дальше, как ни в чём не бывало! — Я НЕ СТОЯЛ И НЕ СМОТРЕЛ! — закричал Сынмин, и его крик, грубый, разорванный, разнёсся по переулку. — Я пытался его объехать! Я пытался не врезаться в него! А ты… ты обвинил меня! Ты сказал, что лучше бы я сдох! Ты помнишь? ПОМНИШЬ?! Он шагнул к Джунхану, его лицо, искажённое болью и гневом, было в сантиметрах от его. Дыхание, пахнущее пивом и элем, било в лицо Джунхана. Джунхан отступил на шаг, но не от страха. Его глаза загорелись тем самым ледяным огнём, что Сынмин помнил со дня их последней ссоры. —Я помню! — выкрикнул он в ответ. — Я помню каждый твой взгляд, каждое твоё слово! И я помню, как через неделю ты уже улыбался в камеру с этой… с этой журналисткой! Как будто тебе было на всё наплевать! Как будто мы… как будто я для тебя ничего не значил! — А что я должен был делать?! — Сынмин рванулся вперёд, толкнув Джунхана в грудь. Тот отлетел к противоположной стене, но тут же оттолкнулся. — Рыдать у тебя на пороге? Умолять вернуться? После того что ты сказал?! Ты сломал всё, Хенджун! Ты взял и разбил нас, как ту дурацкую кружку! И я… — его голос надломился, — я должен был как-то жить! Я пытался! Я пытался забыть! — Забыть? — Джунхан засмеялся, и это был ужасный, горький, почти истеричный звук. — Ты думаешь, я забыл? Ты думаешь, я не видел тебя каждый день на трассе? Не слышал твой смех по рации? Не знал, с кем ты проводишь время? Я помнил всё! Каждый день! И это сводило меня с ума! Он тоже шагнул вперёд, и теперь они стояли грудью к груди, два пьяных, искалеченных годами молчания человека, которые наконец-то выплеснули наружу ту ядовитую гнойную массу, что копилась внутри. —Ты поступил как трус! — прошипел Сынмин. — Ты сбежал! Подписал контракт и сбежал, даже не обернувшись! —А ты что сделал? Нашёл себе утешение в первой же юбке?! — крикнул Джунхан. — Это не жизнь, Од! Это бегство! — ЛУЧШЕ БЕГСТВО, ЧЕМ СИДЕТЬ В СВОЕЙ ИДЕАЛЬНОЙ КЛЕТКЕ И НЕНАВИДЕТЬ ВСЕХ, ВКЛЮЧАЯ СЕБЯ! — выпалил О, и это было так близко к правде, что Джунхан аж отпрянул, как от удара. Боль, ярость, алкоголь, три года немой тоски — всё это слилось в один чудовищный коктейль. И его уже нельзя было удержать словами. Джунхан первым сорвался. Не думая, движимый слепой, животной яростью от этой боли, которую он не мог больше носить в себе, он занёс руку и ударил. Не сильно, не как боец, а как отчаявшийся человек — резко, сбоку, в челюсть. Сынмин ахнул от неожиданности и боли, но тут же ответил. Его кулак врезался Джунхану в солнечное сплетение. Тот согнулся, но не упал, а, рыча, бросился на него. Их драка была такой же уродливой и бессмысленной, как и три года назад. Не искусство, не бокс, а просто месиво: толчки, захваты, попытки повалить друг друга. Они бились о стены, спотыкались о мусор, их дыхание вырывалось хриплыми, злыми звуками. Никто не выигрывал. Они просто вымещали на друг друге всю накопленную боль, вину, тоску и ярость. В какой-то момент Джунхану удалось повалить Сынмина. Они рухнули на мокрый, грязный асфальт. Джунхан оказался сверху, придавив Сынмина коленями, его руки вцепились в полы его худи. О отчаянно дёргался, пытаясь вырваться, но силы, подточенные алкоголем и эмоциональным истощением, покидали его. Из его носа текла кровь — тёплая, солёная, размазываясь по лицу и губам. Он лежал, тяжело дыша, глядя вверх на лицо Джунхана, искажённое в свете фонаря дикой, нечеловеческой агонией. — Ненавижу тебя, — выдохнул Джунхан, и в его голосе не было силы, только бесконечная усталость и отчаяние. Слёзы — сухие, казалось, все слёзы уже выплаканы давно — стояли в его глазах. — Я ненавижу тебя за то, что ты жив. За то, что ты дышишь. За то, что я до сих пор… Он не договорил. Он просто смотрел на него. На разбитый нос, на запачканное кровью лицо, на широко распахнутые глаза, в которых отражался его собственный, не менее измученный облик. И тогда что-то в нём переломилось. Ярость иссякла, испарилась, оставив после себя лишь голую, обнажённую, невыносимую правду. Правду о том, что ненависть — это лишь обратная сторона чего-то другого. Чего-то такого же сильного, такого же всепоглощающего, что даже три года, даже кружки, даже слова «лучше бы ты сдох» не смогли убить. Он наклонился. Медленно, как во сне. Его лицо приблизилось к лицу Сынмина. Он чувствовал тепло его дыхания, смешанное с запахом крови и пива. Видел, как в глазах Сынмина мелькнул страх, замешательство, а потом… понимание. И он поцеловал его. Это не был нежный, вопрошающий поцелуй. Это было продолжение драки, но на другом, более примитивном языке. Это был яростный, отчаянный, почти злой поцелуй. Поцелуй человека, который хочет не столько любить, сколько запечатать. Запечатать эту боль, эту ненависть, эти три года разлуки. Запечатать их в одном акте, который был одновременно и наказанием, и прощением, и признанием всего того, что они не могли высказать. Сынмин сначала замер. Потом его тело напряглось, пытаясь оттолкнуть. Но через секунду сопротивление рухнуло. Что-то в нём, какая-то плотина, сдерживавшая океан, прорвалась. Он ответил. Так же яростно, так же отчаянно. Его окровавленные губы прижались к губам Джунхана, его руки, вместо того чтобы оттолкнуть, впились в его волосы, притягивая ближе. Парни целовались там, на холодном, грязном асфальте переулка за баром, среди мусорных баков и собственной разбитой жизни. Это был поцелуй не любви, а капитуляции. Капитуляции перед той силой, что связывала их, несмотря ни на что. Перед тоской, которая оказалась сильнее обиды. Перед памятью, которая не умерла. Это был акт взаимного уничтожения и взаимного спасения в одном лице. Горький, солёный от крови и слёз, пьяный и безумный. И абсолютно неизбежный. Они не отрывались друг от друга долго. Мир сузился до точки соприкосновения губ, до вкуса крови и пива, до отчаянного, судорожного дыхания, которое они вырывали у друг друга в короткие перерывы, чтобы снова погрузиться в этот хаос. Это был не поцелуй примирения. Это была битва, перенесённая на новое поле. Битва за право дышать одним воздухом, за право чувствовать эту боль, эту ярость, эту невыносимую близость, которую они так долго отрицали. Руки Сынмина, сначала вцепившиеся в волосы Джунхана, ослабли, скользнули вниз и обвили его шею. Не в порыве страсти, а скорее от полного истощения, от невозможности больше держаться. Его голова шла кругом — от алкоголя, от удара, от этого яростного, выворачивающего душу наизнанку поцелуя. Всё тело ныло: разбитый нос пульсировал горячей болью, губы были разодраны, мышцы горели от недавней драки и напряжения. Но в этом физическом аде было странное, извращённое облегчение. Как будто через эту боль и этот поцелуй из него наконец-то выпускали тот ядовитый газ, что копился внутри три года. Джунхан, сидя верхом на нём, тоже не был агрессором. Его поцелуй стал менее яростным, более… пьющим. Как будто он пытался вобрать в себя что-то утерянное, утолить жажду, от которой сохло горло всё это время. Его руки дрожали, когда он касался щеки Сынмина, смахивая пальцем каплю крови. Они замерли, лоб к лбу, тяжело дыша, их дыхание смешивалось в маленькое облачко пара на холодном воздухе. Глаза были закрыты. В этой тишине, в этой мгновенной, хрупкой паузе, не было прошлого и будущего. Было только настоящее: холодный асфальт под спиной, боль, тепло другого тела и тишина, нарушаемая лишь их хриплым дыханием. Именно в эту тишину врезались шаги. Тупые, неуверенные, шаркающие по асфальту. Сначала они были просто частью фонового шума ночного города. Потом стали ближе. Чётче. Никто из них не заметил их. Сперва. Они были слишком поглощены своей личной вселенской катастрофой. Шаги остановились в паре метров от них. Прозвучал свист. Долгий, низкий, выражающий целую гамму чувств — от удивления до циничного восхищения. — Да ну нахуй… — голос был хриплым, пьяным, узнаваемым. — Герои-любовники воссоединились. Ну вы даёте, блядь. Глаза Джунхана, прикрытые веками, резко распахнулись. В них отразился сначала туман непонимания, потом ужасное, леденящее осознание. Он застыл на секунду, превратившись в статую. Его тело, ещё секунду назад расслабленное в объятиях Сынмина, напряглось до предела. О тоже открыл глаза. Он увидел над собой не только лицо Джунхана, искажённое шоком, но и за его плечом — другую фигуру. Стоящую в свете уличного фонаря, немного пошатывающуюся. Квак Джисок. Он опирался о стену, в руке у него дымилась сигарета. Его лицо, обычно мечтательное или ироничное, сейчас выражало пьяное, безудержное веселье, смешанное с какой-то дикой, почти злобной радостью от сделанного открытия. — Вот это развязка! — продолжал Джисок, делая затяжку. — Я вышел покурить, думаю, куда это наши зайцы сбежали… А они тут… историю пишут. На асфальте. В кровище. Романтично, блядь, до слёз. Джунхан медленно, как будто каждое движение давалось ему невероятным усилием, отстранился. Он снял свои колени с боков Сынмина и встал. Он делал это неестественно прямо, пытаясь собрать вокруг себя остатки достоинства, но его одежда была в грязи, волосы взъерошены, а губы — разбиты и опухшие. Он стоял, глядя на Джисока, и в его глазах бушевала буря: паника, стыд, ярость, страх. Сынмин остался лежать. Он не мог пошевелиться. Стыд накрыл его с головой, горячий и удушливый, как одеяло. Он видел спину Джунхана, напряжённую, готовую или к бегству, или к новой атаке. Видел насмешливую ухмылку Джисока. — Молчок? — Джисок сделал шаг вперёд. — Не стесняйтесь, продолжайте. Я просто зритель. Хотя… — он прищурился, — …интересно, что скажут фанаты? А? ОдиХаны, блядь, не просто шип, а самая что ни на есть реальность. И какая драматичная! Со слезами, кровью и поцелуями на помойке. Хит сезона. Слова «фанаты», «ОдиХаны», «реальность» действовали на Джунхана как удары кнута. Он вздрогнул. —Заткнись, — выдавил он, но голос его был беззвучным шёпотом. —Что? Не расслышал! — Джисок приложил руку к уху, пародируя его. — Ты там, наверное, голос сорвал, пока дрался и… целовался. Или это он тебе? — он кивнул на лежащего Сынмина. Джунхан вдруг рванулся вперёд. Не к Джисоку, а мимо него, к выходу из переулка. Он бежал, спотыкаясь, почти падая, но бежал, как затравленный зверь. — Эй, куда?! — крикнул ему вслед Джисок, но уже беззлобно, больше из спортивного интереса. Потом он перевёл взгляд на Сынмина, всё ещё лежащего в грязи. — А ты что? Остаёшься декорацией? Од медленно поднялся на локти. Голова раскалывалась, мир плыл. Он смотрел на пустое место, где только что стоял Джунхан, потом на ухмыляющегося Джисока. И в этот момент в нём не осталось ничего — ни ярости, ни стыда, ни боли. Только ледяная, абсолютная пустота. И понимание, что только что произошло нечто необратимое. Их тайна, их позор, их момент абсолютной, животной правды — всё это увидел человек. И не просто человек. А Джисок. Тот, кто знал Гониля. Тот, кто помнил их прежними. Тот, у кого был острый язык и доступ к соцсетям, пусть и не таким громким, как у Им Наён. Он поднялся, пошатываясь, вытер рукавом кровь с лица. —Иди к чёрту, — хрипло сказал он Джисоку и, не глядя на него, поплёлся в противоположную от бара сторону, туда, где переулок упирался в глухую стену. Тупик.