with tenderness and nobleness

      Александр следует за Ливи по совершенно головокружительному лабиринту странно пустых каменных коридоров — ни гобеленов, ни статуй, — затем вверх по нескольким лестницам, пока они не выходят в галерею с рядом деревянных дверей. Одну из них Ливи распахивает, открывая анфиладу комнат.       Мебель в передней проста и надежна: кресла, диван и низкий стол из тяжелого, тщательно отполированного дерева, где нужно — обитые грубой, неброской шерстью; на полу лежит плотный ковер. Через приоткрытую дверь Александр видит спальню в том же строгом стиле: кровать, заваленную мехами и одеялами, с раздвинутыми тяжелыми шторами — почти приглашающими лечь и забыться. Между комнатами — камин, занимающий всю стену; дрова в нем аккуратно уложены и готовы к растопке, и при виде этого Александр испытывает почти болезненное облегчение. В Редании было тепло — здесь же, в Каэр Морхене, откровенно зябко.       — Можно нам войти? — спрашивает Милена, и Александр с запозданием понимает, что все его спутники остановились на пороге.       Что… странно. Он здесь гость — но, судя по всему, это будут его покои, так что, возможно, у Каэр Морхена есть свои обычаи: столь щепетильное уважение к чужому пространству.       Александр торопливо кивает.       — Конечно. Прошу.       Айден небрежно взмахивает рукой в сторону камина — и огонь вспыхивает сам собой. Александр резко вздрагивает, и ему требуется слишком много времени, чтобы взять себя в руки. Это не то же самое, что сделал мастер Густавус, строго одергивает он себя. Огонь куда менее страшен, чем чары, отнявшие у него речь.       Свою неудачную слабость он маскирует тем, что проходит в спальню и ставит небольшой мешок с одеждой и туалетными принадлежностями у самой двери, после чего возвращается — и обнаруживает, что его спутники уже устроились.       Айден растянулся на медвежьей шкуре у очага, до удивления напоминая зверя, чьим именем и названа его Школа. Ливи уселась на диван и похлопывает ладонью рядом с собой, приглашая Александра присоединиться. Ламберт опускается в кресло и тут же усаживает Милену к себе на колени; она без колебаний сворачивается у него под боком — так естественно, будто это совершенно в порядке вещей. Александр изо всех сил старается не пялиться.       В Третогоре никто и никогда не позволил бы себе такой откровенной близости — ни с возлюбленным, ни даже с супругом. Но ведь в зале Милена встретила Ламберта поцелуем — таким, какого Александр в жизни не видел. Значит, здесь подобная непринужденность — дело обыденное.       — Ну что ж, — начинает Ливи, ободряюще похлопывая Александра по колену. — Я подумала, что стоит дать тебе очень краткий обзор некоторых… скажем так, наиболее ошеломляющих аспектов жизни в Каэр Морхене, прежде чем мы спустимся к ужину.       — Это было бы чрезвычайно любезно с твоей стороны, — искренне отвечает Александр. — Они более ошеломляют, чем горячие источники?       — Немного, — с кривой усмешкой признает Милена. — К горячим источникам, по моему опыту, довольно быстро привыкаешь; спустя какое-то время становится проще игнорировать тот факт, что вокруг тебя постоянно находится изрядное количество абсолютно голых людей. Помогает и то, что ничего… неподобающего там не происходит. Разве что после полуночи.       — О, — выдыхает Александр. С одной стороны, звучит весьма обнадеживающе: он уже начал опасаться, что «купание» — всего лишь эвфемизм для слова «оргия». Полезно знать, что после полуночи к источникам лучше не подходить. С другой же стороны — представления жителей Каэр Морхена о «неподобающем», учитывая, что Милена прямо сейчас уютно устроилась на коленях у своего возлюбленного на виду у всех, — вполне могут оказаться куда более шокирующими, чем что бы то ни было, с чем Александр когда-либо сталкивался. — Это полезная информация, и я буду признателен за любые другие советы. Мне бы не хотелось никого оскорбить.       — Ведьмаков трудно обидеть, — ухмыляется Айден, глядя на него снизу вверх со своего ленивого развала у очага.       — И все же, — возражает Александр, машинально потирая большим пальцем маленький шрам — там, где мастер Густавус связал его заклятием молчания. Он предпочел бы избежать даже самой призрачной возможности. Александр не знает, насколько прочным может оказаться его убежище здесь — и не горит желанием это проверять.       — Ну хорошо, — отзывается Ливи, вытаскивая из кармана штанов полоску пергамента.       Милена хихикает.       — Ливи, милая… ты что, составила список?       — Конечно! — широко ухмыляется Ливи. — Так меньше шансов что-нибудь забыть. Итак, во-первых — и я до сих пор не простила тебя за то, что ты меня об этом не предупредила, дорогая Милена, — тебе стоит знать, что ведьмаки чуют ложь, так что лучше вообще не пытаться врать. А еще они чувствуют запах эмоций — в особенности страха и… влечения.       Александр ощущает, как лицо заливает жаром — от ужаса и стыда.       Чувствуют запах эмоций?       Значит, Ламберт и Айден — и все остальные ведьмаки, с которыми он успел познакомиться, — чувствуют, насколько он напуган? А Айден… Айден мог понять, что он…       — Эй, — окликает его Ламберт, насупившись. — Прекрати паниковать. Никто тебя не тронет.       Александр с трудом сглатывает и пытается унять колотящееся сердце.       — Прошу прощения за свою невежливость.       — Вот этого только не надо, — мягко осекает его Айден. — Ты не можешь управлять тем, что чувствуешь, волчонок. Никто не станет из-за этого над тобой издеваться.       Милена хихикает, и щеки у нее слегка розовеют.       — Меня, например, никто не доставал, хотя я прекрасно знаю, что все вокруг довольно долго чуяли, что именно я испытываю к Ламберту. И мне, между прочим, пришлось почти силком затащить его в постель.       Ламберт фыркает и целует ее в щеку.       — Чистая правда, — соглашается Ливи. — Меня тоже никто — ни капельки — не поддразнил; даже тогда, когда Эскель был вынужден объяснить, что ведьмаки чуют запах влечения, потому что я начала фантазировать о Стрекозе прямо во время работы с бумагами у него в кабинете.       Она смущенно ухмыляется; Милена заливается звонким смехом. Ламберт утыкается носом ей в плечо, давясь смешком, а Айден прикрывает глаза ладонью и трясется от беззвучного хохота. Александр старается не таращиться, как деревенщина, но… та Ливи, которую он знал в Третогоре, даже и помыслить не могла бы о том, чтобы сказать нечто подобное вслух.       Да и о том, чтобы иметь возлюбленную — тоже. Как, впрочем, и о том, чтобы носить штаны.       Так что да: Каэр Морхен определенно стал причиной весьма существенных перемен.       — Если честно, — с подчеркнутым достоинством продолжает Ливи, полностью игнорируя хохочущую компанию, — отсутствие лжи куда более поразительно. Это так не похоже на Третогор.       Александр пытается представить себе двор, где никто не лжет, — и терпит сокрушительный провал. В это придется поверить на собственном опыте, и даже тогда… ему понадобится немало времени, чтобы по-настоящему довериться тому, что никто не приукрашивает правду хотя бы самую малость.       — Я не стану пытаться лгать, — заверяет он Ливи.       Вообще-то это может оказаться довольно приятным — не тратить силы на выбор подходящей льстивой неправды для каждого случая. Впрочем, выбор того, какую правду уместно озвучить, может оказаться ничуть не проще. А значит, разумнее всего пока говорить как можно меньше — по крайней мере до тех пор, пока Александр окончательно не разберется, где находится.       Ливи одобрительно кивает.       — Следующий пункт моего списка тебя шокирует. Я сама чуть в обморок не упала, когда узнала, — так что приготовься.       Александр делает глубокий вдох и крепко сжимает подлокотник дивана.       — Лютик, Эскель и Белый Волк — возлюбленные. Все трое. И они этого не скрывают. По крайней мере, в стенах Каэр Морхена.       Александр некоторое время просто сидит, уставившись в каменную стену, с ощущением, будто его мозг тихо-тихо шипит. В конце концов, одно дело — Владыка Севера, взявший себе мужчину-консорта: в Третогоре это считали очередным доказательством врожденной дикости, жестокости и безумия Владыки и его пародии на двор. Но то, что он, его второй по значимости человек и его супруг — все трое состоят в любовной связи… это уже попросту немыслимо.       И все же это многое объясняет.       Например, почему консорт Лютик сидел на коленях у лорда Эскеля.       — Спасибо, что рассказала мне об этом, — наконец произносит Александр. — Я… если честно, немного переживал.       Переживал, что Владыка и его правая рука могут разругаться. Или что консорта Лютика застанут с лордом Эскелем — и… какое вообще полагается наказание за измену самому Владыке? Смерть? Что-нибудь похуже? Но, очевидно, подобная проблема здесь попросту не возникнет, а значит, по крайней мере об этом можно больше не беспокоиться.       Ливи снова ободряюще похлопывает его по колену.       — Они, если честно, довольно милые. И это как раз подводит к третьему пункту: ведьмакам действительно совершенно все равно, кого ты выбираешь себе в любовники — при условии, что всем участникам это подходит. — Она мечтательно улыбается и вдруг выглядит такой же юной, какой была в Третогоре до того, как все пошло прахом, — словно потерялась в романтической балладе барда о благородных рыцарях и любви, побеждающей любые преграды. — Никто даже и бровью не повел из-за меня и Стрекозы.       — Это потому что вы двое — до приторности очаровательные, — ухмыляется Айден.       — Скажи это Стрекозе в лицо, — предлагает Ламберт.       — Нет, благодарю, — с величайшим достоинством отказывается Айден. Ну, с тем достоинством, какое вообще возможно сохранить, валяясь на медвежьей шкуре у очага. — Я предпочитаю, чтобы все мои пальцы оставались при мне.       — Она бы всего лишь тебя слегка пырнула, — хихикает Ливи. — В любом случае, Саша, здесь это действительно не имеет значения. И ты, скорее всего, довольно быстро научишься понимать, кто с кем состоит в отношениях. Ведьмаки очень… тактильные.       Она выразительно косится на Ламберта, который наматывает на палец выбившуюся прядь волос Милены и выглядит при этом абсолютно довольным жизнью.       Александр хмурится.       — А что насчет… более скрытных отношений?       — Таких нет, — отрезает Ламберт. — Есть те, кто не выставляет это напоказ — ты не увидишь, например, как Гвельд и Зеррит целуются по углам, — но мы все и так чуем, кто с кем трахается. Так какой смысл вообще что-то скрывать?       — А, — выдыхает Александр, вновь чувствуя себя абсолютно… ошарашенным.       Целый двор без тайных связей — без украдкой назначенных свиданий и запретного флирта, без разговоров, ведущихся на языке вееров и бровей, без людей, исчезающих «прогуляться по саду» или «полюбоваться портретной галереей»… каково это вообще?       Похоже, ему предстоит узнать.       — Звучит… довольно прямолинейно, — наконец выговаривает он.       — «Прямолинейно» — это как раз самое подходящее слово, — соглашается Ливи. — Ведьмаки вообще очень прямолинейные. И это подводит меня к четвертому пункту моего списка: за исключением Грифонов, каждый ведьмак, с которым я до сих пор сталкивалась, кажется, имеет острую аллергию на любые титулы и почетные обращения. Почему — понятия не имею. Стоит назвать хоть кого-то из них «милордом», как они начинают дергаться и жутко раздражаться. Так что лучше обращаться по имени — или «мастер ведьмак», если не знаешь имени. А если ты не готов называть Владыку по имени — я вот пока не готова, — его вполне устраивает «Белый Волк» или просто «Волк».       — Не переживай, если это займет какое-то время, — вставляет Милена. — Мне понадобился почти год, чтобы начать уверенно называть его Геральтом. Оказывается, он на удивление… милый. Просто требуется время, чтобы научиться видеть его сквозь весь этот… — Она неопределенно взмахивает рукой. — Ореол Владыки Севера.       Ламберт фыркает.       — Я передам ему, что ты сказала про «ореол».       — О нет, не надо! — смеется Милена; ее уши принимают нежно-розовый оттенок. А потом она чуть прищуривается и добавляет с лукавой усмешкой: — Я бы предпочла приберечь это на случай, когда выдастся возможность поддразнить его самой.       Ламберт и Айден взрываются смехом; Айден перекатывается и утыкается лицом в шкуру, а Ламберт опускает лоб на плечо Милены и трясется от хохота.       Александр искренне не может представить себе ситуацию, где он мог бы обратиться к Владыке Севера просто по имени — не говоря уже о том, чтобы дразнить его. А вот «Белый Волк»… пожалуй, это он осилит. В конце концов, это можно счесть титулом — пусть и весьма своеобразным.       — Пятый пункт моего списка, кажется, вытекает из четвертого, — деловито продолжает Ливи, с безупречным достоинством игнорируя смеющихся ведьмаков. — Точно так же, как ведьмаки не выносят почестей, полагающихся их положению, здесь считается крайне оскорбительным разговаривать со слугами или обращаться с ними как с низшими.       — Они делают нашу жизнь проще, — добавляет Айден, взяв себя в руки, и переворачивается обратно, одаривая Александра серьезным взглядом. — Мы это очень ценим. А потому и относимся к ним с тем уважением, которого они заслуживают.       Александр кивает, намертво вбивая услышанное себе в память. Уже один этот пункт можно счесть разительным отличием от Третогора. Он не до конца представляет, как уложить подобное в голове. Слуги — на равных? Как это, в принципе, вообще работает?       Александр решает, что будет столь же вежлив со слугами, как и с ведьмаками, — и, возможно, тогда сумеет никого не оскорбить.       — Последние два пункта моего списка больше про безопасность, чем про что бы то ни было еще, — подхватывает Ливи дальше. — Ни при каких обстоятельствах не пей тот же алкоголь, что и ведьмаки. Они все пьют эту абсолютно отвратительную штуку под названием «Белая Чайка», и для людей она небезопасна.       — А Мантикоры еще и яды в нее добавляют, — невозмутимо напоминает Милена.       Александр тяжело сглатывает. Отравленные напитки — это, по крайней мере, та опасность, к которой он привык и относится настороженно. Но…       — А есть алкоголь, безопасный для людей?       После сегодняшнего дня ему, признаться, очень бы не помешало выпить.       — О, в изобилии, — успокаивает его Милена. — Ян — управляющий Кельнер — держит отличные погреба. Ищи кувшины с синими ручками, а не с обычными.       Ливи кивает.       — И последнее — по крайней мере на сегодня, потому что ты уже выглядишь слегка подавленным: иногда после ужина ведьмаки решают устроить драку. Выглядит это ужасно, но на самом деле они довольно тщательно следят за тем, чтобы никого серьезно не покалечить. И людей к этому не допускают, так что можешь не беспокоиться.       — Но сегодня не будем, — отмечает Айден.       — Ага, на сегодня уже достаточно намахались, — соглашается Ламберт.       — О, хорошо, — бессильно произносит Александр.       Драки как подходящее развлечение после ужина.       Какое… варварство.       Хотя, если подумать, разве это так уж страннее турниров — или собачьих боев, которые в Третогоре пользовались немалой популярностью? По крайней мере, все ведьмаки, надо полагать, участвуют по собственной воле — в отличие от несчастных псов.       — Кажется, с действительно важными пунктами мы закончили, — подводит итог Ливи и снова прячет свой список.       Милена соскальзывает с колен Ламберта и встает, протягивая ему руку.       — Тебе стоит оформить это в виде брошюры. Можно будет раздавать новичкам. Ее — и пару хороших теплых тапочек.       — И сколько еще заблудших дворян ты ожидаешь приютить, Котенок? — тянет Айден, поднимаясь на ноги с пугающе изящным движением.       Александр изо всех сил старается не слишком обращать внимание на то, какие чувства в нем это изящество вызывает.       — Немало, — отвечает Милена. — По крайней мере, на это есть надежда. Ты ведь слышал, что в следующем году Геральт отправляется на прогресс?       — И какое это имеет отношение ко всему? — спрашивает Ламберт, тоже поднимаясь и переплетая свои пальцы с пальцами Милены.       — Лютик хочет посмотреть, удастся ли нам найти достаточное количество благородных дам — и, полагаю, благородных юношей, — которые могли бы переехать в Каэр Морхен и быть полезными, — объясняет Милена, а затем хмурится. — Хотя… напомни мне поговорить с ним об этом лично. Нам стоит искать и простых людей тоже. В слугах мы больше не нуждаемся — у Яна хозяйство и так отлично укомплектовано, — но не помешали бы ремесленники, купцы, писцы, счетоводы… все те, кто способен выстроить бюрократию, которой у Каэр Морхена попросту нет. А она, если честно, очень нужна.       — Фу, — морщится Ламберт. — Уж лучше они, чем я.       — Или я, — подхватывает Айден, подходя ближе как раз в тот момент, когда Александр встает, и беспечно закидывает руку ему на плечи. Он почти на голову выше Александра, хоть и чуть стройнее.       Александр на мгновение напрягается — а затем решает, что тепло Айдена и странное, неожиданное чувство уюта от его близости, от того, что Александр так явно находится под чьей-то защитой, стоят легкой неуверенности в том, что именно это значит, — и снова расслабляется.       — Поверь, волчонок, — добавляет Айден, — ты бы не захотел подпускать меня к бумагам.       — Если ты приблизишься к моим книгам учета, я заколю тебя пером, — предупреждает Ливи. — Эскель нашел мне очень милое — стеклянное, с металлическим наконечником. Думаю, вред я им смогу причинить вполне ощутимый.       — Свирепая малышка Ливи, — одобрительно тянет Айден, явно ничуть не смущенный угрозами насилия в свой адрес. — Не порть перо. Если я вдруг окажусь настолько глуп, одолжи кинжал у Стрекозы.       Ливи хихикает и направляется к выходу. Александр шагает рядом с Айденом; голова идет кругом. К Каэр Морхену придется долго привыкать.       И все же — при всей своей странности, дикости и варварстве — двор Владыки кажется ему… более дружелюбным, чем Третогор когда-либо был. По-своему, конечно. По крайней мере, здесь куда меньше склонности к ударам в спину; у Александра складывается отчетливое впечатление, что если кто-нибудь в Каэр Морхене и захочет его пырнуть, то уж точно окажет любезность сделать это лицом к лицу.

×××

      В большом зале сейчас куда шумнее, чем в тот момент, когда Александр только прибыл, — и куда теснее. Семь длинных столов заполняют несколько сотен ведьмаков; тут и там между ними сидят люди, а слуги снуют от еще одного ряда дверей, разнося по столам тяжело нагруженные подносы и корзины.       В центре верхнего стола пустует большое двойное кресло. Консорт Лютик сидит на коленях у лорда Эскеля — нет, не лорда, Ливи говорила, что они терпеть не могут титулы, — у Эскеля Янтароглазого, значит, — занимая место рядом с этим креслом. Напротив только что уселась молодая девушка со светло-белыми волосами. Александр предполагает, что это дочь Владыки и его наследница, сюзерен Милены. Имени он сейчас вспомнить не может — и это, без сомнений, знак того, что он куда сильнее потрясен, чем готов себе признаться.       Ему отчаянно хочется найти какое-нибудь маленькое, темное и тихое местечко — и просто перестать думать хотя бы ненадолго. Но, очевидно, такой роскоши ему никто не предоставит.       — Я не вполне уверена, куда тебя посадить, — задумчиво произносит Милена. — Наверное, рядом со мной или Ливи будет лучше всего…       Ее прерывает появление невысокого, коренастого, темнокожего ведьмака с бритой головой — того самого, что этим утром вытащил Арена с того жуткого каменного стола.       Этим утром? День кажется бесконечно долгим: столько всего успело в него уместиться, что Александру трудно поверить, будто на самом деле прошло так мало времени.       — Привет, Мертен, — ухмыляется Айден, приветствуя подошедшего.       — Айден, — отвечает тот, торжественно кивая. — Александр.       — Мастер Мертен, — осторожно произносит Александр, снова потирая большим пальцем шрам и надеясь, что выбрал правильную форму обращения.       Ливи ведь говорила, что «мастер ведьмак» — допустимо, а называть по имени он сейчас способен разве что Айдена и Ламберта. Все остальные ведьмаки пока что кажутся ему… слишком внушительными для такой фамильярности.       — Садись сегодня с нами, — предлагает мастер Мертен.       Это совсем не то, что Александр ожидал услышать.       — Для меня большая честь принять ваше приглашение, — отвечает он, отчаянно пытаясь сообразить, следует ли его принимать или вежливо отклонить — и как вообще правильно сделать и то и другое.       Айден с преувеличенным вздохом убирает руку с плеч Александра. Тепло и ощущение защищенности исчезают мгновенно — и Александр тут же ловит себя на том, что скучает по ним, а затем столь же поспешно пытается задавить это чувство, пока кто-нибудь из ведьмаков не успел заметить.       — Ну, допустим, право у тебя есть, — тянет Айден, обращаясь к мастеру Мертену. — Но он новенький. Смотри, не отрави его ненароком.       Право? Какое еще право? И случайное отравление — это вообще вариант?       Ливи похлопывает Александра по руке.       — Мастер Мертен — глава Школы Мантикоры, — поясняет она.       И это внезапно объясняет очень многое. Арен — Мантикора. И Милена совершенно определенно говорила, что Мантикоры любят добавлять яд в напитки.       — Тогда я с радостью присоединюсь к вам, мастер Мертен, — произносит Александр настолько ровно, насколько способен.       Тот удовлетворенно кивает и жестом приглашает его следовать за собой. К немалому облегчению Александра, он ведет его к столу рядом с тем, за который садятся Ливи и Айден, — правда, они устраиваются ближе к его концу, тогда как сам Александр оказывается почти у начала своего. Милена и Ламберт тем временем занимают места за главным столом и ободряюще улыбаются ему — или, по крайней мере, Ламберт смотрит на него так, что Александр решает счесть выражение его лица утешительным.       Он занимает пустое место справа от мастера Мертена и настороженно оглядывает ведьмаков за столом. Многие из них темнокожие, как и сам мастер Мертен, и у всех на шее серебряные медальоны с одинаковым символом. И — теперь, когда Александр об этом задумывается, — этот знак отличается от тех, что носят Айден и Ламберт, и от меньшего по размеру медальона Милены…       У мастера Мертена и его товарищей — стилизованная морда льва с хвостом скорпиона.       Ах. Ну конечно.       Мантикора. Значит, медальоны обозначают Школу. А Милена носит волчий медальон, показывая, что она связана именно с ведьмаком этой Школы. Это определенно стоит взять на заметку — в этом Александр не сомневается.       Эскель Янтароглазый встает с места, осторожно усаживает консорта Лютика в большое двойное кресло — и резко, пронзительно свистит.       В большом зале воцаряется тишина.       — Геральт все еще в Редании, — сообщает он; голос слегка хрипловатый, но отчетливо слышный — тон для поля боя, отмечает про себя Александр, а не отточенная интонация придворного. — Будь он здесь, он бы сказал: «Хорошая работа». Редания теперь принадлежит Волку; мы вернули брата, которого считали потерянным, и обрели четырех сестер, о существовании которых не знали. Они прошли через самый настоящий ад — так что будьте с ними осторожны.       Он поворачивает голову и смотрит на стол Мантикор — прямо на Александра — и жестом велит ему подняться. Александр подчиняется и, вставая, упирается рукой в край стола, когда на него устремляются взгляды всего зала. Это более чем внушительно; колени неприятно подрагивают.       — Это Александр из Редании. Он рассказал нам об Арене и девочках — а также нашел лазейку в ебаном заклятии, чтобы суметь это сделать. Он под защитой Волка — и, полагаю, Мантикор тоже. Примите его как своего.       — Да, Эскель! — низким рокотом откликаются все ведьмаки в зале.       Эскель — нет, в голове Александра тот все равно лорд Эскель; он не в состоянии называть правую руку Владыки просто по имени, даже с эпитетом, — кивает и снова садится. Консорт Лютик тут же перебирается обратно к нему на колени.       Александр опускается на скамью, ощущая себя так, словно только что взбежал по всем лестницам крепости, спасаясь от огромного волка, который, настигнув его, вместо того чтобы разорвать, облизал ему ладонь — как дружелюбный пес.       Высокий, худощавый, очень темнокожий ведьмак с волосами, заплетенными в десятки тонких косичек, широко ухмыляется — зубы у него ослепительно белые — и протягивает руку через стол.       — Леокади.       Александр осторожно пожимает протянутую руку, с благодарностью отмечая, что ведьмак не сжимает его ладонь так, как это любит делать большинство дворян Третогора.       — Это честь для меня, мастер Леокади.       В ответ раздается дружелюбный смешок.       — Просто Леокади, парень. Я из тех, кто учит алхимии — того, у кого есть к ней талант.       — Лучшие во всей крепости, — с теплотой во взгляде ухмыляется мастер Мертен. — Безо всяких оговорок.       — Ну, Ламберт тоже очень хорош, а Ивар мне ни в чем не уступает, — весело возражает Леокади. — Но вообще да, Мантикоры обычно сильнее всех в алхимии.       Лучшие? — мелькает у Александра, — но именно так сказал мастер Мертен, а тот вряд ли оговорился.       — Видишь ли, — продолжает Леокади, — у каждой Школы есть своя специализация. Это — наша.       Что ж, звучит как неплохая возможность зацепиться за тему.       — Могу ли я спросить… — осторожно произносит Александр, прижимая большой палец к тому самому шраму. — В чем специализация остальных Школ?       Заставить людей говорить о себе — или о… соперниках? соратниках? родне? — в любом случае, дать другим говорить — лучший из известных Александру способов не рисковать и не ляпнуть самому что-нибудь неуместное.       — Разумеется, — искренне отвечает Леокади.       И тут же поднимает взгляд, когда служанка тянется через плечо Александра, ставя на стол большое блюдо с нарезанной олениной.       Мертен тоже смотрит вверх и кивает в знак приветствия.       — Спасибо, Каролина.       — Всегда пожалуйста, — отзывается девушка — вернее, женщина, лет тридцати, если Александр правильно прикидывает: темноволосая, симпатичная какой-то спокойной, неброской красотой, и с медальоном на шее, где вместо одного символа — сразу семь. — Привет, новенький! Добро пожаловать!       — Благодарю, мисс Каролина, — отвечает Александр, мысленно воздавая должное Ливи и Милене за предупреждение о том, как в Каэр Морхене принято обращаться со слугами.       В Третогоре служанку, позволившую себе подобную фамильярность с дворянином, вышвырнули бы без лишних разговоров. Каролина же, очевидно, не боится ни ведьмаков, ни самого Александра — и это само по себе говорит о многом. Она широко ухмыляется, хлопает его по плечу — и торопливо уходит. Александр изо всех сил старается никак на это не реагировать.       Боги. У него нет ни одного готового сценария для таких ситуаций. Он чувствует себя рыбой, выброшенной на сушу, — беспомощной и дезориентированной; остается лишь молиться, чтобы очередная ошибка не оказалась фатальной. Да, он под защитой Волка… но насколько далеко эта защита простирается?       — Что касается твоего вопроса, — подхватывает Леокади, пока мастер Мертен накладывает ломтики оленины себе и Леокади, а затем пододвигает блюдо туда, где до него может дотянуться Александр. — Дай-ка подумаю, как лучше всего описать наши родственные Школы.       Александр берет кусочек мяса и, с некоторым усилием, передает тяжелое блюдо дальше. Ведьмак рядом с ним — широкоплечий мужчина с бритой головой, шрамом поперек переносицы и самой светлой кожей, какую Александр когда-либо видел, почти ослепительно белой, — принимает его одной рукой, словно оно весит не больше пера.       — Коты сильны в акробатике и работе с кинжалами, — продолжает Леокади с интонацией прирожденного наставника. — По характеру они обычно более переменчивы, чем представители других Школ, и у некоторых случается то, что они называют Кошачьим Безумием — своего рода припадок ярости.       Александр тяжело сглатывает, пытаясь подавить волну тревоги.       Бледнокожий ведьмак тем временем протягивает ему корзину с хлебными булочками и дружески хлопает по плечу.       — Уже пару лет ни у кого крышу не срывало, — успокаивает он. — Мы думаем, что раз нас больше не держат полуголодными и не обращаются как с дерьмом, то и случается это куда реже. Логично, да?       Александр медленно кивает.       — В этом есть глубокий смысл, сэр, — произносит он. Это на удивление утешает.       — Просто Дилан, — весело поправляет ведьмак и тянется к кувшину с синей ручкой, наполняя кубок Александра, а затем — свой, но уже из другого сосуда.       Александр улавливает едва заметный запах — и с трудом удерживается от того, чтобы не отшатнуться: алкоголь там настолько крепкий, резкий и жгучий, что щиплет нос. Зато в кувшине с синей ручкой — легкое пиво. И, сделав осторожный глоток, Александр с удивлением понимает, что оно очень даже хорошее.       Еда тоже пахнет восхитительно — и, что особенно приятно, все еще горячая. В Третогоре такое случалось нечасто: путь от кухонь до обеденного зала был довольно длинным.       — Эй, Брикрю, передай-ка масло, — добавляет Дилан.       Ведьмак рядом с Леокади — невысокий, смуглый, с волосами, заплетенными в поразительно сложные узоры прямо на коже головы, — без лишних слов пододвигает через стол миску с маслом. Дилан зачерпывает щедрую порцию и передает блюдо Александру.       — Итак, это Коты, — констатирует Леокади. — Журавли тоже изобретатели, как и мы, но их конек — оружие. Особенно они любят арбалеты: взрывные болты, бомбы и все в таком духе. — Он слегка хмурится. — В последние годы они, к счастью, стали чаще испытывать свои изобретения за пределами крепости, но все же будь осторожен, если увидишь, что во дворе или на тренировочных площадках кто-то что-то поджигает.       Александр кивает. Держаться подальше от людей, которые что-либо поджигают, кажется ему разумным советом в любой жизненной ситуации.       — У Грифонов связь с Хаосом сильнее, чем у большинства из нас, — продолжает Леокади.       — У большинства — кроме Эскеля, — вставляет Дилан.       — Именно, — соглашается Леокади с тихим смешком. — Но если не считать Эскеля, то у Грифонов самые сильные Знаки среди наших родственных Школ. Знаки — это та магия, которой мы владеем, — добавляет тот, явно заметив замешательство Александра.       Александр и не подозревал, что оно так заметно…       А.       Запах.       Ну конечно.       Это… это сильно усложняет задачу быть вежливым. А если их оскорбят его эмоции?       Александр отрезает кусочек оленины и с видимым усилием старается не поддаться панике. Айден говорил, что ведьмаков трудно оскорбить. Значит, одних лишь чувств будет недостаточно — если следить за словами и поступками.       — Магия? — осторожно уточняет он. — Как… как та, с помощью которой лорд Эскель сжег поместье?       — Так точно, — с явным удовлетворением подтверждает мастер Мертен.       Александр кивает и не задает следующий очевидный вопрос — о том, какую еще магию они умеют творить. Подобные вещи вполне могут быть тайной — и по очень веским причинам.       — А еще Грифоны все поголовно считают себя рыцарями, — фыркает Дилан. — Глупые птички.       — Разве вы все не рыцари? — выпаливает Александр — и тут же морщится, наткнувшись на ошарашенные взгляды со всех сторон. Он впивается пальцами в собственное бедро под столом.       — С чего это ты решил, что мы рыцари? — спрашивает Брикрю, и в его голосе слышится искреннее недоумение.       Александр сглатывает.       — Вы… вы — личные войска Белого Волка; вы разговариваете с великими лордами как с равными и отдаете приказы и знати, и простолюдинам. В Третогоре считалось само собой разумеющимся, что вы как минимум рыцари, а те из вас, кто занимает высокое положение при его дворе, — следовательно, и сами великие лорды.       — Ха! — откликается мастер Мертен. — А это, между прочим, многое объясняет.       Леокади ухмыляется, бросая на мастера Мертена лукавый взгляд.       — Интересно, какой же тогда ранг у главы Школы?       И приподнимает бровь, явно приглашая Александра высказаться.       Александр лихорадочно прикидывает. Владыка — по сути, император: ведь у него в вассалах короли. Лорд Эскель, стало быть, принц — или, возможно, эрцгерцог. Тогда прочие члены совета и главы Школ должны быть…       — Думаю, вас сочли бы герцогом, мастер Мертен, — наконец заключает он.       — Боги упаси, — бормочет тот.       Леокади заливается смехом.       — А я тогда — герцогиня?       — Ты — угроза общественного порядка, — устало вздыхает мастер Мертен.       Александр вдруг понимает: мастер Мертен и Леокади — возлюбленные. И, судя по их беззаботным шуткам — как и утверждали Ливи с Миленой, — здесь в этом нет ни тайны, ни скандала.       — Короче, — продолжает Леокади. — Это были Коты, Журавли и Грифоны. Медведи — самые тихие из нас и наименее эмоциональные. Они не возятся ни с изобретательным оружием, ни со Знаками, а полагаются на собственную чудовищную силу, чтобы сокрушать врагов.       — Зато они любят головоломки, — добавляет Дилан, хмуро глядя на тарелку Александра — тот уже доел свою скромную порцию оленины с хлебом, — и тянется дальше по столу за подносом с маленькими яичными пирожками. Один он кладет Александру, а себе — сразу три.       — Верно, — кивает Леокади. — Так… дальше. Змеи любят ножи даже больше, чем Коты, и куда холоднее по характеру; к сантиментам они не склонны. Раньше я бы назвал их бессердечными, но это, как теперь очевидно, неправда: они бывают беспощадны лишь тогда, когда считают это необходимым.       Александр не имеет ни малейшего представления, какие именно есть доказательства того, что Змеи не бессердечны, — но услышать это все равно неожиданно обнадеживающе.       — И, разумеется, напоследок — но отнюдь не в последнюю очередь — Волки, — подмечает Леокади, бросая на главный стол теплый, почти нежный взгляд. — Те, кто поступает так, как считает правильным, независимо от цены. Пожалуй, это самая уравновешенная Школа: они проворнее Медведей, менее переменчивы, чем Коты, не столь строги, как Грифоны, не так склонны к фантазиям, как Журавли или Мантикоры, и добрее Змей.       Улыбка Леокади расплывается в широкую ухмылку.       — Хотя, признаться, я бы не стал Волком ни за мешок золота, ни за все алхимические ингредиенты, какие только можно вообразить!       — Да ну нахуй, — подхватывает Дилан. — Я в благородные кретины не записывался.       Александр очень надеется, что его потрясение не так же заметно, как он сам его ощущает. Это же оскорбление самого Владыки… В Третогоре подобные слова в адрес родни короля — да еще и сказанные с такой легкостью — привели бы как минимум к немедленному изгнанию со двора. А Мантикорам, похоже, абсолютно все равно!       — Я бы тоже не стал Волком, будь у меня выбор, — размеренно произносит мастер Мертен. — Но Школу определяет не только характер. — Мантикоры тут же умолкают — все разом, словно по знаку, которого Александр не заметил. Тишина прокатывается по столу, будто волна. — Братья, мы в долгу перед юным Александром. Он вернул нам потерянного брата и четырех сестер, о которых мы даже и не знали.       Александр старается не сжаться под тяжестью десятков желтых глаз, устремленных на него.       — Вы мне за это ничего не должны, — тихо возражает он.       Мастер Мертен качает головой.       — Тебе было бы куда проще отвернуться. Проще — и безопаснее, чем осмелиться связаться с Волком, особенно если на тебе лежало магическое принуждение. Мы встречали слишком многих людей, которые закрывали глаза на подобные ужасы, имея куда меньше оправданий, чем у тебя.       Леокади кивает.       — Слишком много. Отвернуться легко — особенно когда жертвы не… важны. Не знатны, не из твоей страны и не твоей крови. Мы потеряли многих братьев на Пути — не от лап чудовищ, а от человеческой жестокости. И нам до сих пор странно, даже сейчас, сталкиваться с добротой со стороны…       Леокади запинается, явно подбирая слова, и Брикрю фыркает.       — Со стороны кого угодно, — отрезает тот. — По крайней мере, за пределами Каэр Морхена. Но особенно — со стороны людей.       Дилан согласно кивает.       — Мы до сих пор толком не привыкли к тому, что слуги к нам хорошо относятся — да и к тому, что у нас вообще есть слуги. А тут какой-то совершенно посторонний человек помогает одному из наших, и не без риска для себя. Человек не из Волчьих Земель, который пошел против собственного короля и заклинания мага… черт, парень, да мы бы тебя уже усыновили, если бы ты захотел.       — Александр из Мантикор, — задумчиво произносит Брикрю. — Звучит. И, кстати, путать тебя будет не с кем — у нас тут всего один Александр, и тот обычно представляется Алексом.       Он кивает вниз по столу, и худощавый темнокожий ведьмак с короткими волосами, выбритыми в виде рун, машет Александру рукой и широко ухмыляется.       Александр делает глоток легкого пива, отчаянно соображая, что вообще на это ответить. Он не знает, как на такое реагировать. Никто и никогда не предлагал принять его в… клан? Прайд? Школу? Семью?       У него есть родня — мать и младший брат. Но, возможно, Александр не увидит их еще долгие годы. И, если быть честным, он был бы совсем не против навсегда оставить имя Велена — вместе со всеми мерзкими воспоминаниями, которые за ним тянутся.       Друзей у него не так уж и много, чтобы можно было позволить себе отталкивать других. И вообще…       Это, пожалуй, даже приятно — когда тебя хотят видеть рядом не из-за имени, состояния или власти, а из-за поступков. Потому что, кажется, одобряют как… личность. Просто Александра.       Он осторожно ставит кружку на стол.       — Я почту за честь, если меня сочтут… союзником вашей Школы.       К усыновлению Александр пока не готов, но союзником уже стал безо всяких сомнений — и не собирается от этого отказываться.       — Александр, родич Мантикор, — провозглашает мастер Мертен, твердо кивая. — Да будет так.       — Александр! — подхватывают Мантикоры — от начала стола до самого конца; несколько ведьмаков для верности грохочут кружками или кулаками по дереву.       Леокади тихо усмехается, глядя на выражение лица Александра — или, возможно, чуя его запах, пропитанный шоком, который тот так старательно пытается скрыть.       — Ничего, кузен, привыкнешь к нам, — тепло бросает тот, когда Мантикоры возвращаются к своим разговорам.       — Я приложу все усилия, — обещает Александр.       Дилан хлопает его по плечу.       — Не переживай, кузен, — говорит он мягко. — Мы за тобой присмотрим. Как ты присмотрел за нашим братом. Так будет честно.       — Благодарю, — отвечает Александр — и испытывает огромное облегчение, когда Дилан поворачивается к мастеру Мертену.       — Так, значит, юный Арен и девочки… они в твоих старых покоях?       — Да, — подтверждает мастер Мертен. — И наши новые сестры дикие, как лесные кошки, так что дайте им пространство, братья. Пусть сами к вам выйдут.       — Как Арен? — хмуро спрашивает Брикрю.       — Жив, — отвечает мастер Мертен с болезненной гримасой. — И, думаю, нет больше ни одного ведьмака на свете, кто прошел бы через нечто подобное. — Он качает головой. — Если бы они еще ходили по земле… я бы дал Травы магам, что его пытали. И герцогу, и королю, что отдавали приказы. И счел бы их вопли музыкой слаще любой, на какую только способен наш бард.       Александр вздрагивает, потрясенный жестокой яростью в его голосе. Не то чтобы он считал, будто маги, его собственный дед и король Визимир не заслужили такой участи, — но услышать нечто подобное, сказанное так прямо и без прикрас… на самом деле, довольно ужасно.       — Нет, — ровно отрезает Леокади. — Ты не ступил бы на эту дорожку. Ни по закону Волка. Да и раньше — тоже.       Мастер Мертен глубоко вздыхает и устало проводит ладонью по лицу.       — Нет. Не ступил бы. Но ублюдки заслуживали именно этого.       — С этим спорить не стану, — спокойно соглашается Леокади.       Это… по крайней мере, слегка успокаивает.       Но внезапно весь хаос этого дня наваливается на плечи Александра тяжелым грузом, и ему отчаянно хочется оказаться где-нибудь в другом месте.       В Третогоре покинуть обеденный зал до того, как король закончит трапезу, считалось бы немыслимым оскорблением. Но Владыки здесь нет — а зайтись в истерике на глазах у всех, пожалуй, было бы куда бóльшей грубостью, чем преждевременный уход. К тому же Александр до предела вымотан долгими и пугающими событиями дня.       — Прошу прощения, — тихо произносит он, улучив короткую паузу в разговоре вокруг. — Я очень устал. Здесь… дозволено уходить до окончания трапезы?       — О, разумеется, кузен, — отзывается Леокади, одаривая его неожиданно сочувствующим взглядом. — Никого это не заденет. Увидимся завтра.       — Благодарю, кузен, — отвечает Александр, надеясь, что Леокади способен учуять искреннюю признательность в его словах. — Спокойной ночи всем, родичи.       — Спокойной ночи! — хором откликаются ближайшие Мантикоры.       Александр поднимается и следует за одним из слуг к выходу из зала, с облегчением замечая, что никто не обращает на его уход особого внимания.       И тут, разумеется, до него доходит, что он совершенно не представляет, как вернуться в свои покои.       Александр останавливается в коридоре, делает глубокий вдох и заставляет себя не паниковать. Он справится. Нужно просто спросить дорогу — например, у слуги, который не тащит на себе поднос…       — Александр! — раздается оклик у него за спиной. Александр оборачивается и видит Айдена, быстрым шагом выходящего из-за угла; тот выглядит откровенно обеспокоенным. — Ты в порядке?       — Я очень устал, — осторожно отвечает Александр.       Он чувствует, что находится в шаге от неконтролируемых рыданий — от истощения и накопленного ужаса, — и не может понять, что сильнее: утешение от вида знакомого лица (насколько вообще ведьмак может быть знакомым) или досада от необходимости и дальше изображать, будто все в порядке.       — А, ну… да, логично, — кивает Айден, заметно расслабляясь. — Хочешь, провожу тебя обратно в твои покои? Для людей это место первое время — сплошной лабиринт.       — Благодарю, — с явным облегчением выдыхает Александр. — Я был бы очень признателен.       Айден широко ухмыляется и закидывает руку ему на плечи.       — Сюда, волчонок, — бодро бросает он, мягко подталкивая Александра по коридору.       Некоторое время они идут молча. Айден поглядывает на него с каким-то нечитаемым выражением в своих солнечно-желтых глазах, а затем говорит уже тише, почти ласково:       — Я бы спросил, как тебе ужин с Мантикорами, но, волчонок, от тебя пахнет так, будто тебя просто выжали досуха. Давай я просто доведу тебя до комнат, а приставать с вопросами буду завтра.       — О боги, спасибо, — шепчет Александр.       Он не уверен, что смог бы выдержать еще хотя бы один разговор. Даже подъем по лестнице кажется ему почти непосильным. Сдержанность Айдена ощущается как глоток прохладной воды — подарок, который тот вручает, даже не догадываясь, насколько он сейчас ценен.       — Всегда пожалуйста, — отзывается Айден и больше не произносит ни слова, пока они не останавливаются у двери, которая Александру смутно знакома.       Айден распахивает ее, показывая покои, отведенные Александру, и убирает руку с его плеч. Александр не позволяет себе тосковать по теплой тяжести этой руки, по ощущению защищенности от близости Айдена. Это было бы нелепо — находить присутствие ведьмака настолько утешительным.       — Доброй ночи, Александр, — произносит Айден, не делая ни шага внутрь.       Александр поворачивается к нему и склоняет голову в легком поклоне.       — Доброй ночи, Айден. Благодарю за сопровождение.       — С радостью, — отвечает тот с мягкой улыбкой. — Добро пожаловать в Каэр Морхен, волчьей души Александр.       Он чуть заметно кланяется — и закрывает дверь.       Александр тяжело выдыхает; напряжение, которое держало его весь вечер, наконец отпускает. Он кое-как добирается до спальни, скидывает сапоги в угол и валится на кровать с глухим звуком, оставаясь в сознании ровно настолько, чтобы задернуть вокруг себя тяжелые шторы.       Боги. Что за день.       Еще утром у него было герцогство, брат в другом городе, пятеро истерзанных пленников в подвале и заклятие, не позволяющее рассказать кому бы то ни было о предательстве короля. Теперь у него нет ни герцогства, ни титула вообще; брат — еще дальше от его нового дома в этой холодной крепости; больше полусотни новых родичей; шаткое место при дворе, настолько непохожем на Третогор, что попросту невозможно осмыслить, — и ни единого заклятия, сковывающего его волю.       В общем-то, на перемены жаловаться грех.       Но последняя мысль, с которой Александр проваливается в сон, — почти жалобная молитва:       Боги, прошу вас. Пусть завтрашний день будет хоть немного менее драматичным.