with tenderness and nobleness

      Айден проскальзывает обратно в большой зал через боковую дверь и ловит взгляд Ламберта. Вид у него, должно быть, совсем уж жалкий — потому что Ламберт ухмыляется, целует Котенка и, оставив ее разговаривать с Меригольд, выходит следом, не задавая ни единого вопроса. Айден ведет его к их месту высоко над крепостной стеной — в старое заложенное окно, куда больше никто никогда не ходит, — и оседает там, прислоняясь затылком к холодному камню. Ламберт устраивается рядом, прижимаясь плечом к его плечу, и — о чудо — не говорит ни слова: только тихо напевает себе под нос одну из песен барда и смотрит, как облака призрачно скользят по небу.       По камню юркает паук, и Айден заставляет себя не отшатнуться — существо крошечное, а Айден — ведьмак. Страх пауков — глупость, от которой давно пора было избавиться. Ламберт, который может быть кем угодно, но не тем, кто тычет пальцем в по-настоящему больное, тянется и щелчком сбрасывает паука прочь. Айден безмолвно бодает его головой в знак благодарности — и снова возвращается мыслями к главному.       А главное…       Бля.       Айден и сам не понимает, почему Александр так прочно завладел его вниманием. Да, он очаровательный — ниже Айдена почти на голову, коренастый и дородный, с упрямой прядью каштановых волос, которая все время падает на лоб, сколько ее ни зачесывай, с россыпью веснушек на щеках, милой щербинкой между передними зубами и большими ореховыми глазами с зелеными крапинками; он идеально помещается под руку Айдена — и, боги, был бы чертовски приятной ношей, если бы сам того захотел. Но дело ведь не в этом. Айден встречал немало очаровательно-милых мужчин и женщин; с многими флиртовал — но ни к кому из них не чувствовал такого отчаянного, почти болезненного… ожидания.       — Лам, — наконец выдыхает он — куда более жалобно, чем хотел бы признать. — Помоги?       — Пиздец, тебя ж по полной накрыло, — хмыкает Ламберт, толкая его локтем в бок.       — Я даже не понимаю, почему, — тихо стонет Айден, стараясь, чтобы их не услышали часовые на стене. Пусть в этой крепости ничего долго не остается тайной — но хотя бы начало своего кризиса он хотел бы пережить в одиночестве.       Ламберт фыркает.       — Кошачья мята, — выдает он. — Красота, храбрость и талант. Не знаю, какие у него там еще, блядь, таланты, кроме вежливости, но храбрость — точно, и честь тоже. А внешность… ну, если это по твоей части.       — По моей, — скулит Айден, закрывая лицо ладонями. — Бля, он такой милый. Мне просто хочется… свернуться вокруг него и мурлыкать. А потом пырнуть любого, кто его расстроит.       Красота, храбрость и талант — да, звучит чертовски правильно. Александр милый, как пуговка, храбрый, как Волк, умный, честный, правильный — это просто нечестно, насколько он притягателен. Совсем скоро под его дверью выстроится очередь из ведьмаков.       Ламберт — благослови его боги — не смеется.       — Я знаю это чувство, — говорит он вместо этого, с кривоватой, немного горькой усмешкой.       — Как, черт возьми, ты вообще добился, чтобы Котенок позволила тебе за ней ухаживать? — требует Айден.       — Я предложил научить ее обращаться с кинжалом, и она решила, что ей это нравится. Ты и так это знаешь. Не спрашивай меня, почему ей это понравилось — я до сих пор нихуя не понимаю.       — Ты ей нравишься, потому что ты мудак, и она знает, что ты никогда ничего от нее не скрываешь, — рассеянно вставляет Айден; Котенок сама ему это сказала, когда он спросил. — Но мне кажется, что у Александра иные вкусы.       Александр.       Имя легко ложится на язык — и Айден осмеливается надеяться, что однажды, если ему чертовски повезет, он заслужит право звать его «Сашей», как позволено Котенку и Ливи.       Да бля. Айден по уши втрескался в этого волчонка — и сам не понимает, почему!       — Слушай, я вообще не тот, у кого стоит спрашивать про ухаживания, — вздыхает Ламберт. — До сих пор не понимаю, как мне настолько пиздецки повезло. Спроси Милену, может; Александр — ее друг. Или Ливи — у нее наверняка есть список. Черт, да спроси Стрекозу, как она вообще привлекла внимание Ливи.       — Стрекоза сама не знает, я спрашивал, — ворчит Айден. — Говорит, Ливи просто решила, что она ей нравится.       — Тогда точно спроси Ливи. Я бы сказал — спроси еще и Эскеля, но я почти уверен, что там Цветочек взял весь флирт на себя. И за Геральта тоже.       — А-а-а, — стонет Айден и пару раз осторожно бьется затылком о стену. — Я мог бы… принести ему лося. Как думаешь, ему бы понравился лось?       — Живой или мертвый? — уточняет Ламберт.       — Мертвый. Я не Бран.       — Хуй его знает. Я Милене лосей не приносил. Геральт как-то притащил Цветику одного — еще когда тут ошивались охотницы за мужьями. Вроде бы впечатлило.       — Стрекоза подарила Ливи перья грифона. Это же почти как лось, да? — размышляет Айден, хватаясь за любую соломинку. Хотя… — О! Цветы! В Редании ухаживают с помощью цветов!       — Это правда, — задумчиво соглашается Ламберт.       — Даю свои ебаные сапоги на отсечение, что у Котенка есть книга про язык цветов, — ухмыляется Айден, глядя на звезды. — И готов поспорить, что она одолжит ее мне.       — Уверен, одолжит, — кивает Ламберт. — Хочешь, спрошу сегодня?       — Не, я сам, — отвечает Айден.       Ламберт снова кивает и легонько толкает его плечом; Айден наклоняется навстречу этому жесту — и они сидят так, в дружеском молчании, долго и спокойно наблюдая, как облака бегут по небу, пересекая свет наполовину полной луны.       — Можно я сегодня посплю у вас на диване? — вдруг спрашивает Айден.       — Да, конечно, — сразу же соглашается Ламберт.       Это не первый раз — и, как подозревает Айден, далеко не последний. Есть что-то удивительно успокаивающее в том, чтобы прислушиваться к мягкому дыханию Ламберта и Котенка, ровному, несинхронному стуку их сердец; да и сами комнаты пахнут ими, а запах Ламберта уже десятилетиями означает для Айдена безопасность. Легкий розовый аромат Котенка не перебивает знакомый запах кожи и оружейного масла — наоборот, придает ему приятную глубину и сложность. На их диване Айден всегда хорошо спит, даже если объективно он куда менее удобен, чем его собственная большая кровать.       Котенок — благослови ее боги — никогда не возражает против его присутствия. Айден прекрасно понимает, как ему повезло, что возлюбленная того, кто ему дороже родного брата, тоже его любит.       — Тогда пошли, — говорит Ламберт, спрыгивая с их маленькой ниши и мягко приземляясь на гребень стены. — День выдался пиздец какой длинный.       — Еще бы, — вздыхает Айден и следует за ним вниз.

×××

      — Книга о языке цветов? — переспрашивает Котенок, приподнимая бровь. — Позволь поинтересоваться, каковы твои намерения в отношении моего друга?       Айден одаривает ее самым жалобным взглядом из своего арсенала.       — Он очаровательный. Я просто хочу обнять его… и убить любого, кто когда-либо расстроил его.       Котенок прикрывает рот ладонью, пытаясь сдержать смешок.       — Это очень по-ведьмачьи.       Айден тяжело вздыхает.       — Я просто… хочу сделать его счастливым. Вот и все.       Котенок мягко улыбается.       — Тогда все в порядке. И да, у меня действительно есть книга о языке цветов, и ты вполне можешь ее одолжить. Но я бы посоветовала подождать несколько дней — а лучше несколько недель, — пока он как следует не встанет на ноги, прежде чем начинать как-то обозначать намерение ухаживать за ним. Ты ведь знаешь, что в Редании мужчины не ухаживают за мужчинами.       — Точно, — кивает Айден. — Как думаешь… Александр будет против? Я не хочу ставить его в неловкое положение.       — Не знаю, — медленно отвечает Котенок, задумчиво хмурясь. — Его воспитывали как наследника герцога — со всеми вытекающими ожиданиями: выгодный брак с подходящей партией, наследники для герцогства. Если бы у него не было младшего брата, он, по правде говоря, уже был бы женат. Каэр Морхен может оказаться для него куда сложнее в плане адаптации, чем для меня, Ливи или даже Лютика. Дай мне сначала поговорить с ним — осторожно прощупать почву — прежде чем делать что-то слишком явное. И в любом случае — дай ему время привыкнуть. И… возможно, сначала прогоняй любые идеи по поводу ухаживаний через меня — просто чтобы убедиться, что в Редании они не значат что-нибудь совсем иное.       — Я буду благодарен за любой совет, — признается Айден. — Я не хочу его напугать. И уж точно не хочу, чтобы он решил, будто обязан терпеть меня ради того, чтобы остаться в Каэр Морхене. — Он на мгновение замолкает. — Как думаешь, ему бы понравился лось?       Глаза Котенка округляются.       — Лось?       Айден чувствует, как у него горят уши.       — Я вообще ничего не понимаю в ухаживаниях за людьми!       — О боги, — выдыхает Котенок и прикусывает губу, чтобы не рассмеяться вслух — за что Айден ей бесконечно благодарен. Ламберт же, проклятье ему, прислоняется к стене и трясется от сдерживаемого хохота. — Милый Айден. Нет. Не приноси ему лося.       — Не живого же, — скулит Айден.       — Если уж быть честными… — начинает Ламберт, но вынужден прерваться, делая несколько глубоких вдохов, чтобы снова не расхохотаться в голос. — Если уж быть честными, Цветочек был очень впечатлен, когда Геральт принес ему лося.       — Лютик немного менее… привычен к придворным манерам, чем Саша, — мягко возражает Котенок. — Тем более, к тому моменту он уже больше года как прожил в Каэр Морхене и знал о повадках ведьмаков. — Она задумчиво мычит, постукивая пальцем по губам. — Если хочешь подарить Саше подарок, я бы посоветовала художественные принадлежности. В Вольфенбурге есть лавки. Пастель, например — я знаю, что он делает наброски, и возможность работать с цветом может ему понравиться.       Айден широко ухмыляется, глядя на нее сверху вниз. Вот это действительно полезная информация.       — Спасибо, Котенок.       Она похлопывает его по руке.       — Не за что. Просто будь с ним добр. И подожди — хотя бы до тех пор, пока я не узнаю, заинтересован ли он вообще в возлюбленном-мужчине.       — Я подожду, — обещает Айден.       Ламберт ухмыляется.       — Влюбленный котеночек, — поддевает он.       Айден закатывает глаза и тянется, чтобы стукнуть друга по плечу. Ламберт фыркает.       — Кстати, у меня тут идея появилась, — говорит он Котенку. Та издает любопытный звук и приподнимает бровь. — Александру ведь поручили обучать стажеров придворным манерам, да?       — Да… — настороженно отвечает Котенок.       — Скажи ему, что он может потренироваться на мне.       Айден с Котенком несколько секунд смотрят на Ламберта в полном, оглушительном шоке. Ламберт вздыхает и пожимает плечами.       — Слушай. Я много думал — с тех пор как ты упомянула этот ебаный прогресс. Тебе придется иметь дело с целой толпой благородных придурков, и я буду рядом — потому что хрен я оставлю тебя разбираться с этим без меня. А значит, мне нужно понимать, какого хуя я вообще делаю. И как оскорблять их намеренно, а не просто фактом своего существования.       Котенок хихикает. Айден фыркает.       — Я серьезно! Почти уверен, что единственная причина, по которой я никого смертельно не оскорбил на свадьбе твоей сестры, — это потому, что в Темерии все до сих пор слишком, блядь, напуганы, чтобы обижаться. И вообще — если Александр сможет научить меня, он, черт побери, сможет научить кого угодно, — самодовольно добавляет Ламберт.       — Мудак, — ласково говорит ему Айден.       — Ага, — соглашается Ламберт, ухмыляясь во весь рот.       — Рыбак рыбака, — пожимает плечами Айден.       Ламберт фыркает и согласно кивает, наклоняясь, чтобы поцеловать Котенка в макушку, а затем — еще раз, уже в губы, когда та запрокидывает голову. Она тихо вздыхает и буквально тает в его объятиях — абсолютно расслабленная. Айден смотрит на них с чувством, в котором нет зависти — скорее с чем-то похожим на робкую надежду, только-только начинающую прорастать где-то под ребрами. Может быть, когда-нибудь… может быть, даже скоро… он будет держать Александра в объятиях точно так же.       — Снимите уже комнату, — поддразнивает он.       Ламберт поднимает взгляд и показывает ему язык.       — У нас она есть. И ты сейчас в ней, — парирует он.       Айден прижимает ладонь к груди и пошатывается назад, будто его пронзили клинком. Котенок заливается смехом.       — Я забираю свою любимую в постель, — с величайшим достоинством объявляет Ламберт и подхватывает ее на руки. Котенок обвивает его шею руками и снова целует; он уносит ее в спальню, ногой почти до конца захлопывая за собой дверь.       Айден тихо усмехается и плюхается на диван, вытягиваясь и глядя на тлеющие угли в очаге.       Что же в Александре такого, что так глубоко проникло в его сердце?       Да, он был готов рискнуть всем — титулом, честью, жизнью — ради шанса вытащить ведьмака и четырех страшно истерзанных девочек из плена. Да, он Волк — столь же несомненно, как и Геральт, как и Ламберт, — с золотым сердцем и стальным хребтом за тщательно выверенными придворными улыбками. И да, он — теплый, мягкий уют под рукой Айдена, там, где его можно укрыть, защитить и держать рядом.       Но… боги, Айден так надеется, что Александр будет готов хотя бы допустить мысль о том, чтобы за ним ухаживал мужчина. Да, он пах интересом — под ароматом сандала и трав, которые, Айден почти уверен, были либо мылом, либо духами. Но запах интереса — это еще не готовность признать его вслух. К тому же Айден — не просто мужчина, а ведьмак, да еще и Кот. Причин не рассматривать его в качестве партнера у Александра может быть сколько угодно.       Но, возможно, он все-таки захочет. По крайней мере, рядом с Айденом он выглядит спокойным — позволяет обнимать себя за плечи, будто находит утешение в его присутствии. Значит, Айден может надеяться.       Надежды достаточно, чтобы уснуть — под ровный, знакомый ритм сердцебиения Ламберта, с более быстрым откликом сердца Котенка, который почему-то успокаивает не меньше, чем шум дождя.

×××

      — Вот что ты унаследовал, — шипит дед, до боли стискивая руки Александра, зажимая его пальцы вокруг рукояти ножа. — Теперь ты стоишь на моем месте. Ты исполнишь свой долг перед королем, маленький трус.       — Нет, — протестует Александр, но дед тащит его вперед — куда сильнее, чем должен бы, — к безвольному телу на каменном столе, прикованному цепями за запястья и щиколотки.       — Саша, — шепчет Милена, поднимая на него огромные, умоляющие глаза. — Саша, не надо.       — Саша, Саша, — передразнивает дед. — Александр из Велена, мой слабак-внук, мой маленький тезка. Кровь возьмет свое. Ты сделаешь, как я велю, мальчик.       Он толкает Александра вперед, заставляя встать рядом с каменным столом, и его пальцы — словно из железа — сжимают запястье Александра.       — Вскрой ее, внук, — рычит дед. — Посмотрим, какого цвета благородная кровь, оскверненная ведьмачьим семенем.       — Нет! — кричит Александр, пытаясь вырваться из хватки, но его дед лишь разражается отвратительным, сиплым смехом и силой тянет его руку вниз — к беспомощному телу Милены…       Александр просыпается с хриплым воплем, который глохнет в плотных шторах, исчезая так, словно его никогда и не было.       В тесном, зашторенном пространстве кровати темно — огонь в камине прогорел до тлеющих углей, а сквозь узкие щели в шторах не пробивается ни луча света, — и на мгновение он не понимает, где находится. Холодно, темно, пахнет камнем и мехами…       Где он… это не Третогор, не Велен…       Каэр Морхен. Он в Каэр Морхене, в крепости Владыки Севера.       Опасностей здесь, без сомнений, немало, но его дед — не из их числа.       Его дед мертв. Александр видел, как его хоронили.       Но уснуть снова сегодня он уже не сможет. Не после такого сна.       Александр медленно выбирается из постели, шипя сквозь зубы, когда босые ноги касаются ледяного камня пола — промахнулся мимо ковра. Через мгновение находит его и опускается на колени, на ощупь разыскивая меховые тапочки, которые какая-то добрая душа оставила для него, пока он был на ужине. Обувшись, Александр осторожно выходит в гостиную и ворошит угли, пока пламя не разгорается достаточно, чтобы осветить комнату.       У стены обнаруживается небольшая кучка сумок и сундуков — их точно не было, когда он уходил ужинать. Либо Александр был слишком вымотан, вернувшись, чтобы их заметить, либо кто-то занес вещи, пока он спал.       Они кажутся смутно знакомыми, а разбираться — все-таки занятие получше, чем просто сидеть и бессмысленно смотреть в огонь. Александр подхватывает первую сумку, открывает — и потрясенно моргает, увидев содержимое.       Его одежда. Его собственная одежда из Третогора — та самая, которую они с Патриком упаковали, чтобы отправить в Велен, стоит Александру там обустроиться.       Миколай. Миколай, должно быть, попросил ведьмаков, оставшихся в Третогоре, переслать вещи Александра в Каэр Морхен. И они согласились.       Александр опускается прямо на холодный пол, утыкается лицом в чистую рубаху и изо всех сил старается заглушить всхлипы. Он даже не грустит — он просто… потрясен.       Весь этот год был чередой потрясений. Сначала смерть отца — и пусть они не были особенно близки: отец всегда оставался в Третогоре, а Александр — в Ринде, пока не стал достаточно взрослым, чтобы держаться при дворе, и даже после его переезда в столицу их разделяли толстые стены приличий, — но отец всегда был где-то рядом, крепкий, как вековой дуб, безоговорочно преданный порядку и здравому смыслу. И его утрата ощущалась как… как будто Александр сорвался с палубы корабля и остался барахтаться в глубокой воде. А затем смерть деда — и все ее чудовищные последствия. Потом Велен, пленники и тот ужасный выбор между предательством своей страны и предательством собственной души.       И вот теперь — это. Брат, думающий о нем даже в разгар вступления в герцогский титул и принесения вассальной клятвы совершенно новому королю; и ведьмаки, которые каким-то образом — совершенно необъяснимо — согласились стать вьючными животными для его пожитков. Это оказывается последней, самой маленькой каплей, окончательно лишающей его самообладания.       Через несколько минут ему все-таки удается взять себя в руки; уши пылают от стыда за свою вспышку. По крайней мере, все произошло наедине. Александр и помыслить не может о том, какой была бы его реакция, если бы ему преподнесли вещи публично. Возможно, ведьмаки и так считают людей настолько слабыми, что абсолютно немужское поведение — разрыдаться из-за багажа, всех вещей на свете, — ничуть бы их не смутило; но проверять это Александр не желает.       Он откладывает в сторону рубаху, пропитанную слезами, поднимается и тщательно отряхивается, сосредотачиваясь изо всех сил на одном-единственном деле: найти, куда убрать одежду, и ни о чем больше не думать. В спальне обнаруживается платяной шкаф, у изножья кровати — сундук; между ними и дорожными ящиками, которые без труда поместятся под кроватью, оказывается достаточно места, чтобы разложить все вещи почти так же аккуратно, как это сделал бы Патрик. А складывание и перекладывание отнимает достаточно времени, чтобы к тому моменту, как Александр заканчивает, сквозь ставни в гостиной уже проступал серый рассветный свет.       Он изнурительно устал — нескольких часов сна было явно недостаточно, — но когда в дверь тихо стучат, Александр все же подходит и открывает.       — Саша, — приветствует его Милена; он вцепляется в дверной косяк так, что белеют костяшки пальцев. Она улыбается — мягко, спокойно, счастливо; на ней толстый, уютный на вид халат и меховые тапочки, точь-в-точь как у него самого, а в руках — сверток с одеждой. Совсем не та, что явилась ему в кошмаре. — Доброе утро. Не хочешь спуститься и искупаться с нами? — Милена чуть хмурится, внимательнее вглядываясь в его лицо. — Ты выглядишь… уставшим.       Александр с усилием подавляет первый, почти рефлекторный порыв — солгать и сказать, что с ним все в порядке. Сейчас рядом нет ведьмаков, но он уверен: разумнее всего будет как можно решительнее избавиться от этой привычки.       — Я спал не так хорошо, как хотелось бы, — отвечает Александр, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Возможно, дело лишь в новом месте.       Предположения ведь не считаются ложью, верно?       — Ах, — с еще одной улыбкой отзывается Милена. — Видит бог, первые ночи здесь я тоже спала ужасно — отчасти потому, что Марта во сне лягалась, как мул, и настаивала, чтобы мы делили постель ради тепла. Уверена, ты скоро привыкнешь.       — Несомненно, — соглашается Александр.       — Если уж на то пошло, горячие источники действуют замечательно успокаивающе. Ты все же пойдешь купаться сейчас — или предпочел бы в другое время? — мягко спрашивает Милена.       — Позволь мне только взять сменную одежды, — отвечает Александр — и, дождавшись ее кивка, поспешно разворачивается.       В конце концов, насколько уж плохим может быть принятие ванны? Наверняка все пройдет нормально. Купание ведь не может оказаться таким же ошеломляющим, как и все остальное в этом странном месте.

×××

      Пещера, в которой находятся горячие источники, огромна; под самым сводом клубится пар, в воздухе едва уловимо тянет минералами. Здесь теплее, чем где-либо еще в крепости, где Александру уже довелось побывать, — и на миг ему даже приходит в голову нелепая мысль, что он мог бы поселиться здесь насовсем.       А затем Александр опускает взгляд — и видит бассейн, полный обнаженных женщин. И в ту же секунду его скручивает холодной, болезненной уверенностью: он не сможет провести в этом месте ни минуты.       Он отшатывается так резко, что поскальзывается на влажном камне; только внезапно крепкая — пугающе крепкая — хватка Милены за его руку не дает ему рухнуть.       — Саша? Ты в порядке?       — Я… я не могу, — слабо выдыхает Александр, зажимая ладонью глаза.       В воде — принцесса. И Ливи. И пугающая чародейка — леди Йеннифер, и…       Нет.       Он никогда не бывал обнаженным ни в чьей компании, кроме своего камердинера и брата, да и то — в самом раннем детстве. А теперь — сама мысль о том, чтобы столкнуться с перспективой абсолютной вульгарности — оказаться нагим рядом с полудюжиной обнаженных женщин…       Это слишком.       Возможно, в Каэр Морхене так принято, но Александр почти десять лет прожил в Третогоре, тщательно избегая всего, что хоть отдаленно могло бы быть сочтено непристойным, — и отучиться от целой жизни выученной осторожности куда сложнее, чем кажется. Как Милене и Ливи это удалось, он, если честно, не понимает.       — Саша? — мягко повторяет Милена и осторожно уводит его прочь из пещеры, обратно в коридор.       — Я не могу, — вторит Александр, ненавидя себя всей душой за слабость. — Я… я благодарен тебе за доброту и оказанное гостеприимство… — Слова срываются сами собой, безо всякого осмысления — пустые формулы вежливости, какими он привык прикрываться в Третогоре.       — Что ж, весьма трогательное заявление, — раздается голос, и Александр открывает глаза.       В дверном проеме стоит леди Йеннифер; на ней — полотенце (хвала всем богам), плотно обернутое вокруг тела. Она поразительно красива — и каким-то образом сохраняет безупречную элегантность даже с мокрыми волосами и босыми ногами.       — Мы лишь хотели, чтобы ты почувствовал себя желанным гостем, — продолжает леди Йеннифер. Александр вздрагивает, ощущая, как кровь отливает от лица.       О. О боги. Он оскорбил главную чародейку самого Владыки. Отказался от ее гостеприимства — так, как при любом другом дворе наживают врагов…       — Черт, — произносит леди Йеннифер неожиданно мягко. — Я совсем не это имела в виду, Александр, мальчик мой. Мы лишь надеялись помочь тебе освоиться. Но если купание с таким количеством скандально обнаженных людей тебя только расстраивает, мы найдем другой выход. Тебя смущает нагота — или женщины? Или и то и другое?       Александр делает глубокий вдох и крепко зажмуривается, силясь привести в движение неповоротливые мысли.       Если бы в купальнях были только мужчины…       Это все равно было бы крайне неловко — но все же проще. По крайней мере, тогда он мог бы держать взгляд выше пояса, не думая о… ну, о груди и непристойности. И да, если бы этими мужчинами оказались ведьмаки, они, без сомнений, осудили бы его за то, что он… значительно менее сложен телом, чем они. Но Александр всего лишь человек; более того, будь он силен, как лучшие рыцари Третогора, рядом даже с самым слабым из ведьмаков все равно выглядел бы ребенком.       — Полагаю… — осторожно произносит Александр, вновь открывая глаза. — Что, пока я… еще не привык к наготе, мне было бы… куда комфортнее, если бы рядом были только мужчины.       — Этого я обещать не могу — у нас также есть ведьмачки и женщины-воины, — откликается леди Йеннифер. — Но их немного. Так что поступим так: сегодня искупаешься отдельно, а завтра сможешь выбрать любое время. Ведьмаки обычно купаются перед обедом и довольно часто — перед ужином, но ближе к середине утра и после полудня здесь почти пусто. В худшем случае у тебя будет целый бассейн в одиночном распоряжении — и, возможно, раздеваться при незнакомцах окажется проще, чем при друзьях.       Александр с трудом сглатывает.       — Это… это было бы очень любезно с вашей стороны, миледи, — выдыхает он. — Мне так жаль, Милена, я думал…       — Тише, Саша, — мягко осекает его Милена, легонько похлопывая по руке. — Никто не в обиде. К этому действительно нужно привыкнуть. Кажется, сейчас никто не пользуется отдельным бассейном — если тебе так будет спокойнее, можешь искупаться там.       — Благодарю, — отзывается Александр и следует за ней обратно, в купальни, не отрывая взгляда от ее темных волос, пока они не доходят до небольшой боковой пещеры с единственным бассейном — откуда он не может видеть других и где никто не видит его.       Милена снова легонько похлопывает его по руке и уходит, а Александр стягивает с себя ночную одежду и с облегченным вздохом погружается в воду. И правда — ощущение почти идеальное: горячо, но не слишком. Мышцы начинают расслабляться сами собой, хочет он того или нет.       …Лучше бы вымыться и выбраться поскорее, иначе он просто уснет — и утонет.       Вдоль одной из стен стоит полка с мылом; он наугад берет одно из них и с удивлением — и удовольствием — улавливает тонкий запах… яблок. Яблок, надо же. Приятный аромат, и совсем не тот, которого ожидаешь в крепости, набитой ведьмаками.       Он моется быстро, но тщательно: если ведьмачьи носы и правда настолько чувствительны, что улавливают даже эмоции, то запах немытого человека для них, должно быть, и резкий, и отвратительный одновременно. Пожалуй, именно поэтому здесь так настаивают на регулярных купаниях. Что, в общем-то, вполне разумно — а Александр вовсе не против быть чистым на постоянной основе.       Правда, похоже, пользоваться этим уединенным бассейном позволяют не каждому, так что придется выбирать время, когда в купальнях почти никого нет. Ближе к полудню или под вечер — вероятно, не так уж и сложно будет подстроить под это свое расписание.       Если бы он только знал, каким вообще будет его расписание.       Он вытирается, одевается, расчесывает волосы, придавая им хотя бы видимость аккуратности, делает глубокий вдох — и готовится встретить день… каким бы тот ни оказался.       Следующее, что он приносит, хвала богам, — завтрак.       Первый прием пищи в Каэр Морхене, по всей видимости, дело тихое и неформальное: к тому моменту, как Александр вместе с дамами поднимается в зал, — все ведьмаки уже на тренировочных площадках. На столах расставлены подносы с едой: буханки хлеба размера с ладонь и небольшие ломтики козьего сыра, блюда с вареными яйцами и холодной нарезкой ветчины, большие котлы с кашей и миски с добавками, а также корзины с фруктами — угощение щедрое, даже избыточное.       Милена берет Александра под руку и ведет его к главному столу; поскольку вся их небольшая компания садится там же, Александр делает вывод, что без присутствия ведьмаков разделение по Школам здесь не соблюдается. И это к лучшему: иначе ему пришлось бы сидеть в одиночестве за столом Мантикор — единственным, за которым, как ему кажется… он вообще имеет право находиться.       Александр накладывает себе полную тарелку и молчит, занятый только тем, чтобы есть, — прислушиваясь к шуткам и смеху женщин. Они выглядят удивительно непринужденными.       Милена все же представляет его тем, с кем он еще не знаком: чародейку с кудрявыми волосами и добрым выражением зовут леди Трисс; брюнетку на несколько лет старше принцессы по какой-то необъяснимой причине кличут Мышкой; ее тихую и довольно миловидную спутницу — Надей; а имя самой принцессы, которое совершенно вылетело у Александра из головы, — Цири.       Консорт Лютик появляется как раз под конец трапезы. Он целует принцессу Цири в макушку, затем — Милену, берет яблоко и небольшую пиалу с медом и устраивается рядом с Александром — с тихим приветствием и мягкой улыбкой.       — Уже появились вопросы? — интересуется он, перекрывая женский смех и шутки.       — Их так много, что я даже не знаю, с чего начать, — признается Александр. — Как вам удалось приспособиться к… такому двору?       Он вовремя прикусывает почти рефлекторное «ваше императорское высочество», которое само просится на язык — вежливое обращение к консорту императора, пусть даже сам император этим титулом не пользуется. Но здесь ему уже не раз дали понять: имена предпочтительнее любых почестей.       Консорт Лютик тихо мычит в ответ, вытаскивает из-за пояса маленький, опасно острый нож с перламутровой рукоятью и принимается чистить яблоко.       — Помогло то, что до Третогора я несколько лет прожил в Оксенфурте, — объясняет он. — Барды — существа распущенные и с весьма смутными представлениями о приличиях, как тебе наверняка известно, так что отношения между ведьмаками меня шокировали куда меньше, чем могли бы.       Он ухмыляется Александру — и подбрасывает очищенное яблоко высоко в воздух, заметно выше собственной головы.       Яблоко ловит мощная ладонь.       Александр вздрагивает так резко, что едва не опрокидывает собственную миску: он не услышал ни единого скрипа сапога по камню, который выдал бы приближение лорда Эскеля.       — Кошачья мята, — низко роняет большой Волк.       Консорт Лютик закидывает голову, улыбаясь ведьмаку снизу вверх.       — Солнышко! Сегодня все-таки не на тренировочном поле?       — Получил сообщение о мелкой неразберихе, — пожимает плечами лорд Эскель и наклоняется, чтобы мягко поцеловать консорта в губы. — Уже уладили. Пойду теперь погоняю нашего Волка пару кругов.       — Веселитесь, — беззаботно желает консорт Лютик.       Лорд Эскель хмыкает и уходит дальше по залу, на ходу грызя очищенное яблоко. Консорт макает кожуру в мед и откусывает краешек.       — М-м, — задумчиво тянет он, глядя куда-то через весь зал, а затем — напевно, так тихо, что Александр не уверен, положено ли ему вообще это слышать: — Темный волк и белый — друг за другом хвосты гоняют…       А после — косится на Александра, ловит его взгляд — и широко ухмыляется.       — Песни получаются сами собой, — поясняет тот с веселой серьезностью. — Особенно рядом с музами вроде моих Волков.       — Как это вообще работает? — вырывается у Александра, и он тут же, в ужасе и смертельном смущении, зажимает себе рот ладонью.       Консорт Лютик взрывается смехом.       — В смысле — два возлюбленных? — уточняет он.       Александр кивает; лицо у него пылает так, что, кажется, на щеках вполне можно было бы запечь овсяную кашу в лепешках.       — Довольно осторожно, — отвечает консорт Лютик.       Это совершенно не тот ответ, которого Александр ожидал.       Замешательство, должно быть, слишком явно отражается на его лице, потому что консорт тихо усмехается и ободряюще похлопывает его по руке.       — Очень помогает то, что они оба ведьмаки, — объясняет он. — Они чуют, как сильно я люблю каждого из них — и как они любят друг друга. Но без разговоров все равно никуда не делось. И даже до сих пор: постоянные договоренности о том, кому что нужно и что каждый из нас способен дать.       Консорт Лютик снова смеется — мягко, беззлобно.       — Если бы это не было чудовищно неполитично, я бы обязательно сочинил об этом песню. Но мне, увы, не полагается делать достоянием общественности тот факт, что Владыка Севера и его правая рука делят одного консорта.       Александр пытается вообразить тот абсолютный дипломатический хаос, который вызвало бы это знание, — и сдается, почти сразу осознав, что немалая часть людей просто отказалась бы в это верить. Или решила бы, что консорт, на самом деле, спит со всеми ведьмаками. Или… Александр даже не берется предположить, какие слухи пошли бы дальше, — ясно одно: их было бы много, и все до единого — премерзкие.       — Вероятно… разумно, — выдыхает он в конце концов.       — Удручающе разумно, — соглашается консорт Лютик. — Я бы с радостью воспел на весь мир выдающиеся достоинства обоих моих Волков — и в постели, и вне, — но придется довольствоваться куда более тонкими намеками на великолепие Эскеля.       Александр решает, что попытки понять отношения консорта Лютика с Владыкой и лордом Эскелем разумнее отложить до того момента, когда он перестанет путаться во всем остальном, что происходит в Каэр Морхене, и просто кивает.       Консорт лишь ухмыляется, возвращается к своей яблочной кожуре — и позволяет Александру спокойно доесть кашу. Каша, к слову, отменная: с сухофруктами, медом и едва уловимой ноткой гвоздики.       — Итак, — произносит консорт Лютик, когда Александр откладывает ложку. — Есть ли у тебя планы на день? Очевидно, что для настоящей адаптации к Каэр Морхену понадобится куда больше пары дней — мне, признаться, потребовалось почти полгода, хотя у меня были… смягчающие обстоятельства. Но я заметил, что наличие хоть какого-то занятия здорово помогает.       — Я чувствую себя… несколько не у дел, — признается Александр. У него есть смутное представление о том, какими именно были эти «смягчающие обстоятельства», — после истории консорта на том самом приеме в Третогоре, — и он подозревает, что расспрашивать о подробностях было бы нетактично. — Полагаю, мне стоит заняться разработкой программы занятий по этикету. Это, думаю, не должно составить труда… за исключением того, что, похоже, никто до конца не понимает, какое место ведьмаки занимают в мирской иерархии. У вас есть мнение на этот счет, э-э… Лютик?       Александр снова едва-едва успевает остановиться, не прицепив к имени ни единого почетного обращения. К этому придется привыкнуть.       — Хм, — тянет консорт Лютик, чуть нахмурившись, и оглядывается на женщин за столом, словно приглашая их к разговору.       — Я бы с огромным удовольствием предложила, что все они стоят выше герцогов и заслуживают того, чтобы перед ними преклоняли колени, — усмехается леди Йеннифер. — Реакция была бы восхитительной.       Милена прижимает ладонь к губам.       — Ламберт бы просто самовоспламенился.       — Технически, полагаю, Эскеля можно приравнять к эрцгерцогу, — замечает консорт Лютик, с пугающей точностью озвучивая ранние мысли Александра. — Однако я не стану об этом сообщать. Ему было бы крайне неловко. И ты, детеныш, тоже не вздумай его этим дразнить.       — Не буду, — торжественно обещает принцесса Цири. — Он только-только привык к тому, что его называют Эскелем Янтароглазым; все остальное сделает его совершенно несчастным.       — Хорошая девочка, — одобрительно кивает консорт Лютик, а затем наклоняется, чтобы поцеловать ее в лоб.       Александра одновременно завораживает и приводит в замешательство сама мысль о том, что лорду Эскелю требуется привыкать к полагающимся ему обращениям — что они для него не просто бесполезны, но и откровенно тягостны. Александр и сам порой чувствовал себя придавленным грузом собственных титулов и обязанностей, однако столь откровенное неприятие — редкость, по его опыту.       — Свою доброту она унаследовала от папы, — замечает леди Йеннифер. — Потому что я ее этому точно не учила.       — Ты очень добрая, — возражает Милена с улыбкой. — Просто выражаешь это тем, что превращаешь врагов в слизней.       — Я еще никого не превращала в слизня, — ворчит леди Йеннифер. — Геральт посмотрел бы на меня этим своим… разочарованным взглядом.       Ливи хихикает. Александр не вполне уверен, была ли эта фраза шуткой или же леди Йеннифер и впрямь удерживает от столь радикальных мер исключительно перспектива разочаровать Владыку Севера. Не рассердить — именно разочаровать.       И все же, судя по всему, возможное разочарование Владыки имеет для его главной чародейки достаточный вес, чтобы удерживать от подобных заклинаний.       Александр машинально проводит пальцем по шраму. Он ужасно, отчаянно сбит с толку.       — Если рассуждать хладнокровно… — задумчиво произносит консорт Лютик. — Возможно, разумнее всего будет утвердить «ведьмака» как самостоятельный ранг. Скажем, равный маркизу? А тех, кто занимает положение среди своих, уже можно считать герцогами, эрцгерцогами или кем угодно еще — в зависимости от уместности.       Александр кивает.       — Это представляется мне вполне логичным, — соглашается он.       Статус маркиза действительно подходит, если ведьмакам необходимо иметь власть как над знатью, так и над простолюдинами. Александр мысленно отмечает, что с манерами, подобающими маркизу, знаком достаточно хорошо, чтобы суметь их преподавать — пусть и не без сомнений в том, насколько охотно сами ведьмаки все это воспримут.       Ему начинает казаться, что у неформальности Каэр Морхена есть свой, вполне различимый порядок. Он еще не приступил к тому, чтобы по-настоящему начать его изучать, но уже улавливает очертания: то, как никто не входит в его покои без приглашения — за исключением слуг; то, с какой бережностью ведьмаки относятся к своим человеческим спутникам и с какой будничной жестокостью — друг к другу; то, что они знают имена своих слуг и как приветливо разговаривают с ними, но при этом без стеснения оскорбляют друг друга, не испытывая ни малейшей обиды.       Это не та формальность, к которой Александр привык в Третогоре, — но это все же формальность, просто иного рода. У нее есть структура. И он намерен освоить ее как можно быстрее, а взамен — научить всех, кто захочет, ориентироваться в запутанных обычаях прочих дворов Континента.       — У Ламберта к тебе предложение, — вдруг говорит Милена, прерывая его размышления. — Он готов стать твоим первым учеником, если ты не против. Сказал, что если ты сумеешь обучить его придворным манерам, то сможешь обучить кого угодно.       Александр сглатывает.       Ламберт, по правде говоря, внушает ему некоторый страх: он резок, груб и — при том, что и у него, и у Айдена на виду одинаковое количество оружия, — кажется куда более пугающе вооруженным. Айден крадется; Ламберт — ощетинивается. И все же с Миленой он удивительно мягок, а в ту поразительную ночь в Третогоре был столь очевидным защитником консорта Лютика, — когда все, что Александр считал незыблемым в придворной жизни, рассыпалось в прах…       — Сочту за честь, — отвечает он, стараясь, чтобы голос звучал как можно увереннее.       Милена одаривает его теплой, одобрительной улыбкой.       — Но это позже, — уверяет она. — А на сегодня… хочешь, проведу для тебя небольшую экскурсию по крепости?       — О, я тоже пойду! — широко улыбается Ливи.       Это, по крайней мере, кажется хорошим способом провести остаток утра, не рискуя никого оскорбить, — и к тому же, возможно, поможет Александру почувствовать себя чуть менее потерянным в этом огромном, похожем на лабиринт замке.       — Благодарю вас, — соглашается он. — Я был бы очень признателен.       Милена улыбается ему.       — Обещаю, что не стану в самом деле бегать вверх по лестницам, — поддразнивает она мягко. — В отличие от некоторых знакомых мне принцесс.       Принцесса Цири хихикает — и выглядит при этом совершенно нераскаявшейся.