with tenderness and nobleness

      Айден очень надеется, что обед сегодня обойдется без потрясений. Раз в неделю — более чем достаточно, спасибо большое. Ведьмака не так-то просто лишить аппетита — даже казнь мага прямо у стола Волка вряд ли кого-то отвратит от еды, — но Сашу это тогда напугало до чертиков, а такого Айден предпочел бы не допускать вообще никогда.       К сожалению, едва Саша усаживается рядом — после приветствия, целомудренного поцелуя и восторженного писка по поводу желтого жасмина, который Айдену удалось стащить из теплицы с неядовитыми растениями, — он спрашивает:       — Лорд Эскель назвал свой меч?       — Нет? — отзывается Айден, нахмурившись. — Ведьмаки вообще-то такой херней не страдают. Меч — это меч. Назови его — и начнешь к нему привязываться. А тогда уже не бросишь, не рискнешь сломать — и в итоге сам же глупо сдохнешь. Почти дословная цитата из лекций Гухарта, кстати. А что?       — Лютик говорил, что сегодня Волку в Крейдене понадобится Аксий лорда Эскеля, — объясняет Саша. — И я задумался, что это вообще такое.       Айден прикусывает губу.       — А. Черт.       Похоже, в Крейдене дела обстоят куда хуже, чем ожидалось, если Геральту нужен Аксий Эскеля.       — Объясню после обеда, — обещает он. — Или… после твоих занятий?       — У меня есть немного свободного времени, — откликается Саша. — Сегодня я начинаю только в третьем часу после полудня.       Айден кивает.       — Тогда после обеда.       Саша бросает на него тревожный взгляд, но тоже кивает — и даже заводит разговор с Ливи о том, чему будет сегодня учить и согласится ли Котенок или Мышка как-нибудь продемонстрировать придворные реверансы, чтобы стажеры могли попрактиковаться в ответных поклонах.       А Айден тем временем старается не думать о том, как именно может пойти не так предстоящий разговор. Он знает, что сам ни разу не рассказывал Саше о различных Знаках, но почему-то рассчитывал, что это сделает кто-то другой — Леокади, может, или Арен… да кто угодно.       Вообще-то, наверное, ему стоило сделать это самому.       Обед заканчивается слишком быстро, и после короткой внутренней паники Айден выводит Сашу в сад трав — туда, где тот любит сидеть и зарисовывать птиц, — и опускается на скамью у стены.       Саша садится рядом и привычно пристраивается под его рукой — тепло и доверчиво.       Айден делает глубокий вдох.       — Итак. Ты знаешь, что ведьмаки умеют пользоваться магией. Наши Знаки.       Саша кивает.       — Основных пять. Есть еще несколько специализированных, которыми пользуются реже, — продолжает Айден, осторожно нащупывая слова, будто идет с завязанными глазами по канату над ямой с кольями. Что, вообще-то, ему уже доводилось делать. И даже успешно. Так что, может, и сейчас обойдется. — Думаю, ты уже видел кое-какие. Квен — это золотой щит.       Саша снова кивает.       — А Игни, кажется, создает огонь. Зия научилась ему у лорда Эскеля.       — Да, — подтверждает Айден. — Ирден — это такая ловушка. Замедляет противника или заставляет призрака обрести тело — достаточно надолго, чтобы снести ему голову. Аард… ну, ты же видел, как мы играем в «Подбрось Кота»?       Саша смеется.       — Да! Это тот, от которого вас подбрасывает в воздух.       Айден ухмыляется и зарывается носом в его волосы.       — Именно. Еще есть редкие Знаки. Супирре, например, усиливает звуки — Варрит из Змей пользуется им, потому что слеп. Сомн усыпляет… хотя если ты не мастак в Знаках, то просто наваливает сонливость и усталость.       Саша кивает в третий раз.       — Ты назвал только четыре основных, — осторожно указывает он.       Айден делает еще один глубокий вдох.       Ну вот и все.       — Пятый — Аксий. Им можно притупить боль. Успокоить напуганное животное. Отвлечь человека. Но по сути… по сути, он дает контроль над разумом. На короткое время.       Саша цепенеет. От него резко тянет страхом.       — Он… что?       — Позволяет ведьмаку контролировать чей-то разум, — повторяет Айден, сглатывая ком в горле. — Это не так просто, и сейчас существуют пиздец какие строгие правила на использование… но да. Именно это он и делает.       — Зачем Белому Волку Аксий лорда Эскеля? — спрашивает Саша, вздрагивая. — Что он собирается…       — Точно не знаю. Но… — Айден хмурится. — Кажется, детеныш, Мышка и Сорокопутка будут наблюдать за всем из мастерской Йеннифер. Хочешь присоединиться к ним? Увидеть все своими глазами.       Саша сглатывает.       — Да, — тихо соглашается он. Снова трет шрам на пальце — как всегда, когда нервничает. От него тянет страхом сильнее, чем за последние недели. Айден ненавидит этот запах. — Я… да. Пожалуйста.       — Тогда пошли, — мягко предлагает он, поднимаясь на ноги и утягивая Сашу за собой. — Я покажу дорогу.

×××

      Александр не может унять дрожь в руках, когда Айден проводит его через неприметную дверь в то, что явно является мастерской мага.       Мышка лишь на мгновение поднимает взгляд и кивает им; ни Цири, ни Сорокопутка, похоже, их появления не замечают. Взгляды девушек прикованы к огромному зеркалу с серебряной оправой на стене — но в нем отражаются не они сами, а королевский зал, которого Александр не узнает.       Волк сидит на троне, рядом с ним — мрачный лорд Эскель; у подножия возвышения на коленях стоит богато одетый мужчина, а подле него — сдержанно красивая женщина в роскошном платье. У обоих в темных волосах — обручи. Мужчина в профиль немного похож на Сорокопутку.       Выражение лица Волка суровое — холодное и яростное, как вчера в зале во время обеда. Как и в Третогоре, когда он выносил приговор Визимиру за то, что сотворили с Ареном и девочками.       Это… это — Владыка Севера, неудержимый завоеватель.       Не тот странно мягкий человек, что делил с Александром трапезу на стенах крепости; не заботливый возлюбленный, нежно обнимающий Лютика в их широком кресле; не чуткий отец, обращающийся с Цири как с любимой дочерью и наследницей.       Это лицо, которое видит весь остальной мир.       — Скажи мне, — велит Военачальник женщине, — что было сделано с солдатами Ковира?       — Они были возвращены в Ковир, милорд, — ровно отвечает та.       Лицо Владыки каменеет, а голос опускается в глухое рычание, похожее на далекий сход лавины.       Александр невольно прижимается к Айдену, находя утешение в том, как тот обнимает его за плечи и зарывается носом в его волосы.       — Это ложь, — рычит Владыка.       О боги.       Ведьмаки чуют ложь — это одно из первых предупреждений, которое Александр услышал, прибыв в Каэр Морхен. Ведьмаки не терпят лжи. А ни один король в мире не станет доволен вассалом, солгавшим ему в лицо.       — Скажи правду, — приказывает Владыка. — Что было сделано с солдатами Ковира?       Женщина бледнеет — и неудивительно.       Александр не знает, что именно дóлжно было сделать с ковирскими солдатами и почему, но почти уверен: что бы это ни было, она этого не сделала. Глупо с ее стороны. Неповиновение сюзерену — это измена, и Александр знает это лучше многих. Если не готов принять последствия измены, то и совершать ее не стоит.       — Их отослали, милорд, — отзывается женщина.       Это настолько очевидная попытка увильнуть, что Александру становится нестерпимо стыдно за ее неблагоразумие.       — Отослали, — повторяет Владыка, явно разочарованно и гневно. — Эскель.       Лорд Эскель делает шаг вперед, выводит в воздухе Знак — и светящийся символ срывается с его пальцев, ударяя женщину в лоб. Напряжение словно покидает все ее тело; она смотрит прямо перед собой, взгляд стеклянный, выражение спокойное.       Александр прикусывает губу и вздрагивает, с силой вдавливая большой палец в шрам — так, что, пожалуй, может остаться синяк. Черт… сколько раз ему снилось, что он сам оказывается на ее месте — полностью подчиненным воле мага…       — Говори правду, — приказывает лорд Эскель. — Что было сделано с солдатами Ковира?       — Я велела их отравить, — отвечает женщина неестественно отстраненным голосом. — Тела закопаны в известковой яме.       Александр морщится.       Это наверняка не тот ответ, что позволит ей сохранить голову.       Айден низко, яростно рычит где-то в глубине своей глотки — но его рука по-прежнему мягко и осторожно лежит на плечах Александра.       Лорд Эскель продолжает допрос, но Александр уже не слушает.       Эта женщина — ходячая покойница, понимает она это или нет под действием Знака.       Вместо нее Александр наблюдает за лордом Эскелем — и то, что он видит, странным образом успокаивает.       По двум причинам.       Во-первых, лорд Эскель заставляет женщину лишь говорить правду — и ничего больше. Если бы Александр не знал, что Аксий подчиняет разум, он мог бы решить, что это всего лишь некое заклинание правды. Многие из знакомых ему лордов, обладай они подобной силой, использовали бы ее, чтобы сотворить поистине жуткие вещи с тем, кто разгневал их так же сильно, как эта женщина разгневала Владыку Севера.       Во-вторых — спустя лишь пару минут Александр начинает замечать, какой сосредоточенности требует удержание Знака. Это не бросается в глаза — он почти уверен, что никто при дворе Крейдена этого не видит, — но Александр подмечает напряженность в плечах лорда Эскеля и его крепко сжатую челюсть.       Знак не дается ему легко — совсем не так, как мастер Густавус наложил на Александра заклинание молчания. Аксий явно нельзя просто наложить и оставить.       Если даже лорду Эскелю тяжело удерживать его долгое время, значит… если бы ведьмак когда-нибудь применил Аксий к Александру, то ненадолго.       Он бы не успел причинить слишком много вреда. Наверное.       Лорд Эскель наконец опускает Знак — и когда женщина начинает вопить от ярости, Айден шепчет ему на ухо:       — Насмотрелся, волчонок?       Александр кивает — и позволяет Айдену увести себя прочь.

×××

      Запах Саши сменился столько раз и так беспорядочно быстро, что Айден не имеет ни малейшего понятия, о чем тот думает.       Он отводит своего волчонка обратно в его комнаты, усаживает на подоконник, устраивается рядом и укутывает их обоих в плед.       Саша все так же теребит шрам на пальце.       Айден перехватывает его руку и целует кончики пальцев один за другим — с явным облегчением замечая, как путаница в запахе Саши немного рассеивается, уступая место теплу и счастью.       — В общем… Аксий ужасает, но не так сильно, как я предполагал, — в конце концов произносит тот.       Это такое облегчение, что Айден на мгновение роняет голову ему на плечо — просто чтобы перевести дух.       — Рад это слышать, — выдыхает он, когда сердце перестает колотиться как бешеное. — Почему… э-э… почему ты пришел к такому выводу, волчонок?       Саша опускает взгляд на свою руку.       — Ты ведь заметил этот шрам.       Айден кивает, не понимая, к чему тот клонит.       — Его оставил мастер Густавус, придворный маг в Третогоре, — продолжает Саша. Айден резко втягивает воздух сквозь зубы, ощущая вспышку глухой ярости. — Он воспользовался каким-то ритуальным ножом… и связал меня моей же кровью, чтобы я не мог говорить об Арене и экспериментах. И, насколько я могу судить, заклинание было… простым. До нелепости простым. И стоило мастеру Густавусу не больше мгновения сосредоточенности.       Саша поднимает глаза, серьезно глядя на Айдена снизу вверх.       — Лорду Эскелю Знак дался с усилием, — дальше объясняет он. — И Белый Волк позвал именно его — ведьмака с самыми сильными Знаками — потому что даже столь простое применение, если удерживать его так долго, как во время допроса… я могу лишь предположить — требует от заклинателя значительного напряжения.       — Да, — подтверждает Айден. — Требует. Я, например, могу удерживать Аксий секунд тридцать: если речь о чем-то сложном — вроде того, чтобы заставить человека сказать правду, когда он изо всех сил не хочет этого делать. Одно-два предложения — не больше.       Саша кивает.       — Значит… это не совсем то же самое, что заклинание, связавшее меня. Оно все еще немного пугает, но… не так сильно, как могло бы.       — Ебать, слава богам, — выдыхает Айден.       Саша издает задумчивый звук.       — Почему для тебя это так важно?       — Потому что я не хочу напугать тебя, волчонок, — отвечает Айден. — И мне следовало рассказать тебе об этом раньше. Просто вылетело из головы… и я боялся, что ты решишь: возлюбленный, способный на такое — неебически жутко.       Саша поворачивается и касается губами его щеки.       — Я тебе доверяю, — тихо признается он. — Рядом с тобой я всегда в безопасности. Тебе не нужен Аксий, чтобы сделать со мной все, что пожелаешь — но я знаю, ты никогда не воспользуешься своей силой против меня. А это… лишь ее продолжение.       — Я никогда не применю к тебе Аксий без твоего согласия, — твердо обещает Айден. — Я могу спросить — если, не дай боги, ты окажешься ранен и мне придется притупить боль, пока не найдем лекаря. Но навязывать его я не стану. Никогда.       — Спасибо, — отзывается Саша и… запинается. — Ах… вообще-то… — Он явно собирается с духом — сердце бьется быстрее, тревога проступает в запахе. — Ты… не мог бы? Пожалуйста?       — Наложить на тебя Аксий? — теряется Айден.       — Да. Я хочу понять, как это ощущается.       Саша дрожит всем телом, но его голос остается ровным.       — Э-э… — тянет Айден. — Я… ладно.       Он складывает Знак как можно осторожнее и мягко опускает его на разум Саши.       — Назови свое любимое блюдо, — велит Айден, изо всех сил удерживая и сосредоточенность, и Хаос.       — Вишневые тарталетки, — почти мечтательно выдыхает Саша, и Знак тут же рассеивается. Он резко втягивает воздух носом. — О. Это…       Айден прикусывает губу и ждет — почти не дыша.       — Думаю, я смог бы сопротивляться, — с изумлением выговаривает Саша.       — Смог бы, — соглашается Айден. — Сильные умы могут, если по-настоящему не хотят подчиняться.       Такие, как у Саши — выдержавшие жестокость проклятого мага и все же нашедшие способ связаться с Миленой.       — Ха, — тихо откликается Саша, глядя на шрам на своем пальце. — С тем заклинанием я даже и бороться-то не мог. А с этим — мог бы.       — Храбрый Александр, — мурлычет Айден.       Его волчонок пиздецки смелый. После того заклинания, что подчинило его волю — и все же самому попросить наложить на себя Аксий…       Айден и правда восхищен.       Саша тяжело вздыхает и еще теснее прижимается к Айдену, устраивая голову у него под подбородком. Айден обнимает его крепче, потираясь щекой о макушку — чувствуя, как борода приятно цепляется за волосы, — и негромко мычит себе под нос одну из медленных баллад барда.       — Ты говорил, есть правила? — негромко спрашивает Саша спустя некоторое время.       — Не применять Аксий ради личной выгоды или чтобы навредить, не использовать без веской причины или явного согласия, и если применил без разрешения — как можно скорее доложить Эскелю или главе Школы, — без запинки перечисляет Айден.       — Разрешение обычно дают на случай ранений? — предполагает Саша.       — На Пути — да, — кивает Айден. — В Каэр Морхене… ну, знаю некоторых, кому нравится слегка «парящее» ощущение в постели.       Саша вздрагивает.       — Мне бы не понравилось.       — Значит, мы и пробовать не будем, — с легкостью отвечает Айден. — Мне самому это тоже не по вкусу.       Саша кивает и устраивается еще ближе.       — Я рад. Я… не хотел бы лишать тебя чего-то, но…       — Поверь, волчонок, я совершенно точно ничем не обделен, — бормочет Айден.       Саша краснеет — но пахнет довольством, так что Айден считает разговор удачным. И… Саша должен знать, что Айден понимает, насколько он храбр.       — Я впечатлен, — добавляет он. Саша вскидывает на него удивленный взгляд. — Столкнуться с таким страхом — чертовски непросто.       Саша опускает глаза на свои руки.       — Уверен, тебе доводилось иметь дело с куда худшим…       — Тише, — мягко останавливает его Айден. — Во-первых, это не соревнование. Во-вторых, я уже говорил — ведьмаки не храбрые; отсутствие страха — совсем не то же самое. И в-третьих… — Он колеблется, но… Саша заслужил его откровенность. — Даже ведьмаков могут задевать некоторые вещи, которые ранили их в прошлом. Я, например, терпеть не могу пауков.       Саша снова поднимает на него изумленный взгляд.       — Пауков?       Айден пожимает плечами.       — Я этого не помню — и слава, блять, богам, — но мне рассказывали, что на караван моей семьи напало гнездо главоглазов, когда я был совсем маленьким. Здоровенные мерзкие паукообразные твари… и двигаются так же, как обычные пауки. Видимо, что-то из этого засело у меня в голове.       — Ох, — выдыхает Саша. — Боги… даже представить страшно. Получается… ведьмак спас твою семью и забрал тебя как Дитя-Неожиданности?       Айден моргает. Вопрос вполне логичный.       — Нет, — осторожно отвечает он. — Нет. Так… было бы даже лучше.       Саша озадаченно моргает, и Айден невольно кривится.       — Главоглазы не убивали мою семью. Это сделал Аксель.       У Саши отвисает челюсть.       — Что?..       Айден вздыхает.       — Я этого не помню. Седрик и Аксель рассказали мне об этом, когда мне было… где-то чуть за двадцать. Их наняли охранять караван. Когда напали главоглазы, один из других стражников выстрелил — промахнулся — и попал в Седрика. А Аксель…       Айден замолкает, явно не зная, как продолжить.       — Впал в бешенство? — тихо предполагает Саша.       Айден кивает.       — Ох… — шепчет Саша.       Айден ждет, что тот отпрянет, потрясенный еще одним напоминанием о том, насколько опасно иметь дело с Котом. Но Саша лишь прижимается ближе, снова пряча голову у него под подбородком.       — Это ужасно, — еле слышно произносит он. — Мне очень жаль.       Айден обнимает его крепче.       — Я этого не помню, — повторяет он. — И, наверное, к лучшему. Если бы они не рассказали, я бы и дальше считал, что остался сиротой из-за чудовищ, а не ведьмаков.       — Но ты, кажется, простил их, — деликатно замечает Саша.       — Ну… — Айден пожимает плечами. — Они тоже моя семья. Ближе к родителям, чем кто бы то ни было, кого я помню. И, в отличие от ублюдка, который причинил боль тебе, волчонок, Аксель не выбирал убивать моих родных.       Саша задумчиво мычит.       — Ведьмаки придают большое значение выбору.       — Да. — Айден снова пожимает плечами. — У нас слишком многое было отнято.       — Это логично, — медленно соглашается Саша. — И ясно говорит о вашем сострадании: вы стремитесь дать людям больше выбора, а не отнимать его в отместку за то, что сделали с вами.       Айден смотрит на него в абсолютном ошеломлении. Он не может припомнить, чтобы раньше кто-либо называл ведьмаков сострадательными.       — Сладкий волчонок… настоящее сокровище.       Саша снова краснеет, но улыбается и утыкается лицом в шею Айдена, находя утешение в его близости.       И — боги — это стоит больше всего золота и всех драгоценностей мира.

×××

      Примерно через неделю после прибытия Сорокопутки — и всей той заварухи, что за этим последовала — Александр приходит на обед и обнаруживает у своего обычного места белую камелию, а Айден рядом буквально вибрирует от восторга.       Александр сперва любуется цветком и аккуратно закрепляет его в шнуровке туники — к явному удовольствию Айдена — затем целует своего Кота в щеку и с улыбкой спрашивает:       — И что это значит?       — У меня для тебя сюрприз, — радостно сообщает Айден. — У тебя же есть время после обеда до начала занятий?       — Около двух часов, — отвечает Александр, не в силах скрыть улыбку. Айден в такие моменты просто очарователен.       — Тогда поднимешься со мной к мантикотятам после еды? — с надеждой просит Айден.       — Конечно, — соглашается Александр. Теперь ему и правда любопытно.       Когда обед заканчивается, он следует за Айденом в крыло Мантикор.       Айден стучит, и дверь в их покои приоткрывает Ада — совсем чуть-чуть, только чтобы выглянуть и одарить Александра сияющей озорной улыбкой.       — Закрой глаза! — упрашивает она. — Это сюрприз!       Александр смеется и послушно закрывает глаза, прикрывая их ладонью на всякий случай.       Айден обнимает его за плечи и ведет в комнату, усаживая на ковер. Кто-то из мантикотят устраивается рядом с другой стороны, а остальные тихо хихикают и перешептываются. Арен хрипло посмеивается.       — Все! — весело объявляет Ада — ах, так это она прижалась к нему сбоку. — Можно смотреть!       Александр опускает руку и открывает глаза.       Перед ним на ковре стоит поразительно красивый деревянный ларец. Похоже, из красного дерева — отполированного до глубокого, благородного блеска. В корпусе — полдюжины маленьких ящичков с серебряными ручками, и крышка, судя по всему, тоже открывается.       Александр, восхищенный и зачарованный, тянется и касается сияющей серебряной защелки.       — Давай, открывай! — выпаливает Зия, ерзая от нетерпения, с горящими в ожидании глазами. Приятно видеть, как она радуется чему-то, не связанному с насилием.       Александр осторожно поднимает крышку — и ахает.       Внутри, в аккуратно разложенных на изящных металлических петлях лотках, лежит целый арсенал для рисования — все, о чем он только мог когда-либо мечтать: уголь, пастель, крошечные флаконы с яркими, как драгоценности, чернилами, баночки масляной краски, кисти всевозможных форм и размеров.       Онемев от восторга, Александр открывает один из ящичков — там плотная бумага. Во втором — более тонкая, скрепленная сверху в блок для набросков.       Он понимает, что тихо плачет, когда Айден обеспокоенно касается его щеки.       — Волчонок?..       — Это… это… — Александр запинается, делает глубокий вдох и шмыгает носом. — Это идеально.       Именно такой набор он всегда хотел — и никогда не решался купить: в страхе перед осуждением отца и высмеиванием его художественных притязаний.       — Я попросил Зеррит собрать все, что может понадобиться художнику, — признается Айден. — Я даже не знаю, как называется половина из всего этого.       Александр снова шмыгает и улыбается.       — Мне придется поблагодарить ее от всей души. — Он вынимает один из лотков, любуясь плавным ходом петель. — Это работа краснолюдов?       — Скорее всего, — отвечает Айден с ухмылкой. — Я бы перевернул, чтобы поискать клеймо мастера… но боюсь, что все перемешается.       — Даже не вздумай, — смеется Александр.       — Попробуешь? — с надеждой спрашивает Елена. — Я тоже не знаю и половины того, что тут находится!       Александр улыбается ей, вытирая слезы со своих щек тыльной стороной ладони.       — Если честно, я сам толком не умею пользоваться большинством этих материалов. Но с удовольствием попробую. Посмотрим, что получится.       Сначала он достает альбом для зарисовок и один из угольных карандашей. Александр уже почти привык рисовать на глазах у других — мантикотята обожают следить, как он делает наброски, и неизменно реагируют с трогательным восторгом.       Айден наваливается ему на плечо, Ада устраивается с другой стороны; Майя, Елена и Зия сбиваются рядом, насколько позволяет пространство, стараясь не заслонять свет. Даже Арен подается вперед в своем кресле.       Уголь ведет себя совсем не так, как чернила, и Александру требуется несколько попыток, чтобы вспомнить, как с ним работать — хотя именно с углем он уже имел дело раньше. Когда его пальцы снова находят нужное ощущение, он точно понимает, что хочет изобразить.       Александр аккуратно вытирает руки платком, затем достает лист плотной бумаги и раскладывает его на крышке ларца. В голову приходит мысль — он открывает третий ящичек и с радостью обнаруживает там грузики для бумаги: изящные серебряные фигурки спящих кошек.       Айден издает удивленный звук.       — Придется сделать что-то по-настоящему приятное для Зеррит… или, вероятнее, для Гвельда.       — Почему для Гвельда? — спрашивает Майя, пока Александр раскладывает грузики по углам листа, с удовольствием проводя большим пальцем по гладкой спине кошки.       — Ставлю на то, что это его идея — сделать их в виде кошек, — поясняет Айден. — Он, конечно, тот еще безумец… но сущий душка.       — Безумец? — переспрашивает Зия.       — Ну, он влюблен в Зеррит, — невозмутимо отвечает Айден, пока Александр начинает рисовать. — А она — самая колючая Змея во всей их Школе. А я Кот — мы в колючести разбираемся. — Он хмыкает. — Ты ей точно понравишься, о самая колючая из мантикотят.       Зия взрывается хохотом.       Александр тоже улыбается, не отрывая взгляда от бумаги и угля в руке.       Под его пальцами постепенно проступают силуэты птиц.       Айден с мантикотятами продолжают перебрасываться шутками, пока Александр рисует — но мгновенно умолкают, когда он откидывается назад и откладывает уголь.       — Ох! — выдыхает Майя. — Посмотрите!       Александр снова вытирает пальцы и с вполне простительной гордостью смотрит на рисунок.       Вверху листа парит ширококрылый орел; чуть позади и в стороне за ним следует пустельга — как птицы и держатся в строю. Внизу цапля стоит среди высоких камышей, с легким изумлением глядя на зяблика, устроившегося прямо на кончике ее клюва; поползень цепляется за ногу цапли, будто за кору дерева.       — Это мы, — восхищенно говорит Елена. — Наши птицы!       — А ты где? — требует Зия.       Александр моргает.       — Какая у тебя любимая птица? — спрашивает Ада.       Он колеблется.       Правильным ответом был бы орел, или лебедь — какое-нибудь благородное, величественное создание.       Но…       — Если честно… — признается Александр. — Мне очень нравятся воробьи. Они такие задиристые и жизнерадостные. Вы и правда хотите, чтобы я добавил?..       Майя решительно кивает. Ее сестры повторяют за ней.       — Добавь, — хрипло вторит Арен.       Александр вновь берет уголь и аккуратно добавляет воробья на кончике камыша, нахохлившись круглым комочком. Затем еще раз вытирает пальцы и поворачивает лист так, чтобы Арен и мантикотята могли рассмотреть его как следует.       — Ох… — выдыхает Елена. — Как красиво.       — Черт, — с уважением соглашается Зия.       Арен издает задумчивый звук.       — Нужна рамка, — произносит он и переводит многозначительный взгляд на Айдена.       — Нужна… О! Точно, я могу сделать рамку! — воодушевленно откликается Айден. — С удовольствием.       Арен кивает.       — Повесим там, — говорит он, указывая на место над камином.       Мантикотята дружно кивают и одобрительно гомонят.       Александру невероятно приятно от мысли, что его работу сочли достойной того, чтобы выставить у всех на виду.       Айден обещает позже занести ларец с принадлежностями в его комнаты, и Александр прощается с Ареном и девочками, направляясь в класс в прекраснейшем настроении. И даже то, что все стажеры при его появлении дружно принюхиваются, а потом ухмыляются, не способно его испортить.

×××

      — Ну что, — тянет Айден тем вечером, когда они начинают готовиться ко сну, — какой птицей был бы я, мой милый волчонок?       Саша одаривает его очаровательно растерянным взглядом.       — Думаю… ты не слишком похож на фазана.       — Нет, я, может, и достаточно тщеславен, но, пожалуй, не настолько съедобен, — соглашается Айден, посмеиваясь.       К его плохо скрываемому восторгу, Саша заливается ярким румянцем и тихо замечает:       — Ну… насчет этого я не уверен.       Айден тут же обхватывает его лицо ладонями и целует — потому что его сладкий волчонок осмелел настолько, что начал отпускать двусмысленные шуточки. Это восхитительно. Пусть пока и очень скромные — но все же!       Саша смеется ему в губы и отвечает на поцелуй с лестной горячностью.       — А ты хотел бы меня съесть, а? — шепчет Айден, когда поцелуй прерывается.       Саша краснеет еще сильнее.       — Я… ну…       Он опускает взгляд на свои руки и начинает нервно их теребить.       Айден хмурится.       — Волчонок?       — Я хотел спросить… — тихо начинает Саша, едва слышно. — Если ты… то есть… мы… ну… ты научил меня… что можно делать руками и… и ртом… и… и я знаю, что Милена и Лютик получают удовольствие от… ну… от самого… процесса…       От него пахнет одновременно и тревогой, и вожделением. Это и трогательно, и немного настораживает.       — Тише, — мягко бормочет Айден, целуя его в лоб, щеки и кончик милого курносого носа. — Мой любимый, храбрый Александр… ты спрашиваешь, можем ли мы трахнуться?       — Да?.. — шепчет Саша, все еще не поднимая взгляда. — Я… Лютик сказал, что это не обязательно должно быть больно… и… я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обделенным…       — Тише, — снова мурлычет Айден и притягивает его ближе, буквально обвиваясь вокруг, когда Саша прячет лицо у его шеи. — Ладно. Три вещи, которые тебе необходимо знать.       Саша издает неопределенный звук, давая понять, что слушает.       — Первое: все, чем мы занимаемся вместе, не должно причинять боль. Никогда. Если тебе больно, мы останавливаемся. Я не вынесу, если сделаю тебе больно, волчонок. Ты… ты бесценен для меня.       Саша издает еще один мягкий звук и целует Айдена в шею; вокруг них усиливается теплый запах меда.       — А ты — для меня.       — Сладкий волчонок, — умиляется Айден и целует его в макушку. — Второе: если мы ни разу так и не трахнемся — это нормально. Я ничем не обделен. Ты у меня в объятиях, в моей постели; мне позволено целовать тебя, обнимать, дарить тебе подарки и называть своим. Этого достаточно — более чем достаточно — и так будет всегда.       — О, — выдыхает Саша, затем отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть Айдену в глаза. — Я ведь… и правда твой.       — А я твой, мой храбрый Александр, — ласково отвечает Айден. — Мой любимый Саша.       Саша поднимается на носки и снова целует его, и Айден с готовностью растворяется в поцелуе, напрочь теряя все связные мысли. Он спохватывается лишь тогда, когда они каким-то образом уже оказываются на кровати: Айден лежит на спине, Саша раскинулся поверх него; руки Айдена — под туникой Саши, скользят по мягкой коже его гладкой спины без единого шрама.       — Третье, — бормочет он прямо в его жадные губы. Саша недовольно — и очень, очень мило фыркает и отстраняется, чтобы посмотреть на него сверху. — Нет, это важно, волчонок. Кажется, я снова забыл кое-что разъяснить, а с этим пора заканчивать.       — Что именно? — спрашивает Саша, нахмурившись.       — Если мы будем трахаться, мой милый Саша — если ты этого хочешь, а не просто думаешь, будто бы обязан… — Айден ждет его кивка и только затем продолжает: — Честно говоря, я бы предпочел, чтобы ты трахал меня. Мне так больше нравится.       Пустой, абсолютно ошарашенный взгляд Саши в любой другой ситуации выглядел бы забавно; честно говоря, даже сейчас выглядит немного забавно.       — Ты… хотел бы, чтобы я… но…       — Но? — подначивает Айден.       — Но ты… ну. Больше, старше, сильнее, — смущенно бормочет Саша. — И ведьмак.       — И все это совершенно не важно, — твердо уверяет Айден. — Людям нравится то, что им нравится. А мне нравится, когда меня трахают — если я доверяю тому, кто это делает.       — И это не… — Саша прикусывает губу и запинается. — Это не создаст тебе проблем среди других ведьмаков?       — Единственная проблема будущего меня — шутки Ламберта о том, что я прихрамываю на тренировках, и мои ответные о том, что у него каждое утро колени в пыли. Так что нет, проблем не будет, — отвечает Айден, а затем хищно ухмыляется. — Есть немало ведьмаков, которым больше нравится быть ножнами, чем мечом. И еще больше — тех, кто любит и то и другое. Могу даже назвать пару имен, если хочешь.        Саша вспыхивает жаром.       — Пожалуйста, не надо.       — Зануда, — дразнит Айден. К его восторгу Саша дерзко показывает ему язык.       — В общем, — продолжает Айден, — это мое предпочтение. Можем попробовать и наоборот, если ты действительно хочешь. Но, если выбирать, мой сладкий волчонок… я хочу, чтобы ты был во мне.       — О… — выдыхает Саша, широко распахивая глаза. — Я… ах… дай мне минутку подумать?       И снова прячет лицо у него под подбородком.       Айден тихо смеется и гладит его по спине, радуясь тому, что даже когда именно он сбил Сашу с толку, тот все равно ищет укрытия в нем — доверяет ему охранять свою безопасность и покой. Ранее Айден и правда был полностью серьезен: если Саша никогда не захочет трахаться, но все равно позволит Айдену держать его вот так — теплого, доверчивого — этого будет достаточно. Более чем достаточно.       Но что бы Саша ни обдумывал, с каждой секундой запах вожделения становится лишь сильнее, а его прекрасный член все явственнее твердеет у бедра Айдена — что намекает: возможно, Айдену очень повезет. Если не сегодня, то однажды.       Наконец Саша делает глубокий вдох, приподнимается и снова встречается с Айденом взглядом.       — Ты уже знаешь, что я ничего не умею, — начинает он слегка дрожащим, но ясным тоном. — Однако… если ты хочешь научить меня и этому… — Саша заминается, снова прикусывает губу, делает еще один вдох. Айдену отчаянно хочется его поцеловать. Его храбрый Саша, его смелый волчонок. — Я хотел бы научиться. Не из… чувства долга. А потому, что ты — самый красивый мужчина, которого я когда-либо видел. И я хочу тебя.        — Волчонок,— выдыхает Айден и притягивает его в поцелуй — ну как тут удержаться? — Мой чудесный волчонок, прекрасный, великолепный Саша.       Он переворачивает их, осыпая лицо Саши поцелуями. Тот смеется, зарываясь пальцами в волосы Айдена, и жадно ловит его губы своими.       — Это «да»? — спрашивает он, улыбаясь; от нервозности в его запахе почти не осталось и следа — только чистое желание и сладкий мед.       — Самое что ни на есть, — мурлычет Айден — и снова целует его.

×××

      Александр не совсем понимает, чего ожидать теперь, когда признался, что хочет попробовать быть… быть мечом для ножен Айдена. И он до сих пор не до конца оправился от удивления, что Айден предпочитает принимающую позицию.       В Третогоре такое было бы просто немыслимо: ни один мужчина, желающий называться мужчиной, не раздвинул бы ноги перед другим; даже намек на подобное в адрес человека чести считался бы поводом для дуэли.       Александр был готов принять это как должное — он прекрасно знает, что слабее и менее мужественен, чем любой из ведьмаков Каэр Морхена, — но все равно сама мысль казалась пугающей.       А теперь… теперь ему не страшно. По крайней мере, не в том смысле. Теперь остался лишь страх сделать что-то не так — и случайно причинить боль Айдену.       Он, должно быть, напрягается или издает какой-то звук — а может, дело просто в его запахе, — потому что Айден отстраняется и обеспокоенно смотрит на него сверху вниз.       — Передумал, волчонок?       — Нет, — поспешно отвечает Александр. — Я просто не хочу причинить тебе вред.       — О! — Айден ухмыляется и целует его в кончик носа. — Не причинишь. Я тебе не позволю.       — Хорошо, — отзывается Александр, вновь расслабляясь. — Тогда, ах… как…       — Ну, сначала мы закончим раздеваться, — смеется Айден. — А потом… хм. Тебе будет спокойнее, если в первый раз я буду сверху?       Александр представляет, как это будет выглядеть: Айден, сидящий у него на бедрах, кожа переливается золотом в мерцании свечей, с сияющими солнечно-желтыми глазами, улыбающийся ему сверху — и чувствует, как дергается его член.       — Да, — слабо откликается он. — Мне бы этого хотелось.       Улыбка Айдена становится шире. Голоднее, думает Александр — и снова удивляется тому, как ему нравится видеть своего ведьмака таким; будто тот готов проглотить его целиком.       — Прекрасно, — мурлычет Айден, склоняется за новым поцелуем, а затем и вовсе скатывается с кровати и с поразительной поспешностью начинает стягивать с себя одежду.       Александр следует его примеру, аккуратно складывая свои вещи и откладывая их на стул.       Он совсем не ожидает, что Айден вдруг подхватит его на руки и снова уложит на кровать, нависнув сверху с лукавой ухмылкой.       — Можно я сначала отсосу тебе, волчонок?       — Ах… — выдыхает Александр, тут же краснея. — Не уверен, что выдержу.       Айден слишком уж умелый, а Александр до сих пор не привык к тем ощущениям, которые тот дарит, и долго сдерживаться у него не выходит.       — Ты молод, — беспечно указывает Айден. — Думаю, потом сможешь еще раз. И, возможно, второй раз продержишься дольше. Но решать тебе.       — Ах… — повторяет Александр, немного растерянно. Но он и правда достаточно молод, чтобы два раза за ночь не казались чем-то невозможным (и, если верить Лютику, если он останется возлюбленным Айдена надолго, со временем сможет и больше), да и Айден вдохновляет настолько, что вряд ли у него будут проблемы с повторным возбуждением. И так Александр хотя бы не будет переживать, что кончит слишком рано и разочарует Айдена уже во время самого акта. — Я… да, если хочешь?       — Саша, я никогда не откажусь от возможности взять тебя в рот, — мурлычет Айден. — Разве что если буду токсичен от эликсиров. Или истекать кровью. Хотя насчет кровотечения — не факт.       — Если у тебя кровотечение, тебе нужна помощь лекаря, — как можно строже замечает Александр — ну, насколько вообще возможно, лежа совершенно голым в постели.       — Да, дорогой, — нараспев отвечает Айден и целует его.       А затем скользит ниже по кровати, оставляя поцелуи уже на груди и животе Александра, пока не замирает, обдавая жарким дыханием его напряженный член. Александр кладет дрожащую руку ему на волосы, мягко перебирая пальцами распущенные кудри.       — Все хорошо, Саша? — уточняет Айден, поднимая голову. Его зрачки темные и расширенные; он облизывает губы, встречаясь с Александром взглядом.       — Да, — шепчет Александр — и тут же хватает подушку, заглушая ею стон, когда Айден проводит языком вдоль его члена и без малейшего колебания берет в рот.       Айден отстраняется ровно настолько, чтобы тихо добавить:       — Тебя никто не услышит, кроме меня, волчонок. А мне нравятся все твои звуки. Не нужно сдерживаться.       Горя от смущения, Александр отбрасывает подушку в сторону — и когда Айден возвращается к делу, вырвавшийся из его глотки жалобный всхлип глухо отдается от стен спальни. В ответ Айден издает низкий довольный звук.       Одной рукой он опирается о постель, а другой блуждает по телу Александра — гладит, сжимает, ласкает, отвлекая; волосы Айдена мягкие под пальцами, его рот — горячий, язык — ловкий, и…       Александр изливается с довольно громким и абсолютно постыдным стоном, содрогаясь всем телом. Ладонь Айдена ложится ему на бедро, удерживая на месте, пока он сглатывает.       Наконец Айден отстраняется, облизывает губы и ухмыляется, поднимая взгляд — и прежде чем Александр успевает хоть немного прийти в себя, одна умелая, мозолистая рука снова обхватывает его член.       Александр издает высокий, удивленный звук.       Это приятно — руки Айдена всегда ощущаются приятно — но в то же время слишком чересчур, слишком быстро после такой разрядки. Он и сам не может понять, хочет ли податься навстречу или отстраниться.       — Невероятно вкусный Александр, — мурлычет Айден, подтягиваясь выше по кровати, чтобы мягко поцеловать его в губы. — Бля, ты идеален, волчонок.       — Ты… очень умелый, — слабо выдыхает Александр.       Айден игриво шевелит бровями и усмехается.       — Много практики! Хотя, конечно, помогает и то, что ты просто прелесть, и мне хочется съесть тебя целиком.       Александр краснеет. Он все еще не привык к тому, как открыто Айден восхищается им — его присутствием, его внешностью. Но это чертовски льстит.       — Теперь… — Александр обрывается, вздрагивая, когда рука Айдена начинает медленно двигаться, с легким поворотом запястья. — Теперь что? — выдавливает он.       — Теперь у тебя есть выбор, мой милый волчонок, — мурлычет Айден. — Если ты все еще не против трахнуть меня.       Александр кивает, щеки пылают румянцем. Он только что кончил, но одна лишь мысль о том, как Айден опустится на его член… ну, вдохновляет.       — Прекрасно. Тогда выбирай: хочешь посмотреть, как я самостоятельно себя подготовлю, или хочешь сделать это сам? — Айден ярко улыбается ему. — Меня устроит любой вариант.       Александр сглатывает, облизывая губы.       — Я не знаю, как это делается, — осторожно признается он. — Так что, пожалуй, лучше, если ты покажешь?       — Разумный волчонок, — смеется Айден и нежно целует его, прежде чем откатиться в сторону, принимаясь рыться в ящике прикроватной тумбы. — Ага!       Он возвращается, держа маленькую баночку, которую аккуратно ставит рядом с плечом Александра, а затем поднимается на колени и перекидывает ногу через его таз, усаживаясь верхом с сияющей улыбкой. Александр, чувствуя себя неожиданно смелым, кладет руки на его прекрасные бедра. Улыбка Айдена становится шире.       — Смотри, волчонок, — мурлычет он, подхватывая баночку обратно, а затем откручивает крышку и обмакивает пальцы в содержимое, вытаскивая их блестящими от какого-то масла.       Александр прикусывает губу и наблюдает.

×××

      Айден делает глубокий вдох.       — Итак, — начинает он. — На будущее — если вдруг захочешь сделать это сам. С кем угодно из нас…       И блять, мысль о том, как он растягивается на кровати, позволив Саше раскрыть его своими ловкими, перепачканными чернилами пальцами…       — …Нужно побольше смазки. В кладовых ее полно — все алхимики делают запасы, она безопасна для людей и не липнет. Но если ты не в крепости, подойдет и оливковое масло, и еще парочка некоторых вещей… И ногти — короткие. А дальше… — Айден пожимает плечами и опускает руку между своих ног. — Я знаю, что делаю, так что могу начать с двух.       — И это не больно? — тревожно уточняет Саша, поглаживая его бедра — крайне отвлекающе, если честно.       — Нет, — уверяет Айден, слегка вздрагивая, когда вводит оба пальца внутрь себя. Давненько он этим не занимался, но тело помнит — как расслабиться, как раскрыться, как согнуть пальцы, чтобы найти ту самую точку… — Ох! Ебать… есть… есть одно место… у мужчин… от него пиздец как хорошо…       Глаза Саши становятся огромными.       — Правда?       — Правда, — ухмыляется Айден. — И обещаю — когда твой член туда попадет, ты поймешь.       Саша краснеет. Это ужасно мило.       Айден кивает на баночку со смазкой.       — Смажь пальцы, — предлагает он.       Все еще пунцовый, Саша слушается. Спустя мгновение его осторожный палец касается входа Айдена.       — Это не будет слишком? — снова уточняет он.       — Твой член больше трех пальцев, — замечает Айден. — И я определенно в предвкушении. Давай, волчонок. Ты не сделаешь мне больно.       Саша прикусывает губу и кивает.       Айден чуть разводит свои пальцы внутри — и палец Саши легко скользит между ними.       Саша издает удивленный звук.       — Вот так, — бормочет Айден. — Вот так, волчонок. Чуть глубже… и согни — как будто подзываешь к себе кого-то… блядь!       — Здесь? — спрашивает Саша, смотря на него широко распахнутыми глазами.       — Я научу тебя метать ножи, — бездумно выдыхает Айден. — Иначе с таким прицелом растеряешь весь талант.       Саша тихо прыскает со смеху и снова осторожно проводит подушечкой пальца по той самой точке. Айден вздрагивает и скулит.       — Это куда приятнее метания ножей, — шепчет Саша. — Боги, Айден…       Айден пытается ухмыльнуться — и не может, не сквозь дрожь удовольствия, что проходит по его телу.       — Я бы… бы поспорил, что метание ножей — тоже интересное занятие… о, блять… в своем роде, — задыхается он. — Но… боги, волчонок… я все время забываю, как быстро ты учишься… если ты продолжишь — я… ах!.. я…       — Давай, — шепчет Саша. — Пожалуйста, Айден?       Ну и как ему отказать такой просьбе?       Айден проворачивает запястье и проталкивает в себя третий палец, тихо шипя от легкого жжения. Саша снова находит ту точку — и все вокруг пахнет похотью и медом, и Саша выглядит таким довольным…       Айден обхватывает свой член свободной рукой и успевает сделать лишь одно движение, прежде чем все сходится в одну неумолимую волну наслаждения, и он с дрожащим стоном кончает.       Айден лишь смутно отмечает, что его семя почти декоративно покрывает кожу Саши, пока он пытается отдышаться.       — Мой сладкий волчонок, — бормочет он, вытаскивая пальцы и наклоняясь, чтобы нежно поцеловать Сашу в губы.       Рука Саши тоже отстраняется и снова ложится на его бедро. Он пахнет слишком хорошо — теперь, когда на нем семя Айдена. Он пахнет Айденом.       А к концу этой ночи Айден будет пахнуть им.       От этой мысли Айден вздрагивает и целует Сашу глубже. Он хочет этого сильнее, чем когда-либо позволял себе признать.       — Все хорошо, волчонок? — негромко спрашивает Айден.       — Да, — дрожаще, но решительно отзывается Саша.       Когда Айден приподнимается на коленях и тянется к его члену, Саша уже великолепно тверд и горяч под его рукой. Айден зачерпывает еще немного масла и распределяет его по всей длине, тихо смеясь, когда Саша судорожно вздыхает и вздрагивает.       — Александр, — мурлычет Айден. — Мой сладкий волчонок. Готов?       — Думаю, да, — откликается Саша.       Айден наклоняется, чтобы поцеловать его еще раз — быстро и нежно — прежде чем снова выпрямиться на коленях, направить его член в себя и медленно опуститься, принимая его полностью, а затем громко стонет от ощущения наполненности.       Пальцы Саши впиваются в его бедра, и из глотки Айдена вырывается сдавленный звук. Он опускается до конца, прижимаясь к тазу Саши, и смотрит на него сверху с широкой улыбкой.       — Хорошо?       Саше требуется несколько секунд, чтобы прийти в себя. На его лице — прекрасное, изумленное выражение удовольствия, и он пахнет похотью и медом так густо, что Айден буквально чувствует запах на кончике своего языка.       — Очень хорошо, — наконец выдыхает тот. — Это… боги. Ты такой горячий.       Айден тихо смеется.       — Наверное, это слегка ошеломляет, — соглашается он и чуть меняет положение — Саша жалобно всхлипывает. — Собираюсь как следует прокатиться на тебе, волчонок. Упрись ступнями в кровать — так будет удобнее.       Саша кивает, вытаращив глаза, и подчиняется.       Айден тихо стонет. Бля, ебать, как же давно у него не было… и никогда — с Сашей. Никогда — с тем, кого он любит…       Айден начинает медленно — приподнимаясь и опускаясь совсем чуть-чуть, в размеренном ритме, который мог бы держать часами, хотя сомневается, что любой из них продержится так долго. И к его восторгу, через пару мгновений Саша начинает двигаться вместе с ним — слегка подаваясь бедрами навстречу, когда Айден опускается.       — Идеально, волчонок, — шепчет Айден. — Блять, как же хорошо…       Он слегка меняет угол… еще чуть-чуть… и…       — Блядь!       …Выкрик отражается от стен.       — Здесь? — восторженно спрашивает Саша.       — Здесь, — задыхаясь, подтверждает Айден. — Прямо — ебать — здесь…       Саша снова подается бедрами вверх, и Айден воет от удовольствия в сторону, к счастью, звукоизолированных стен.

×××

      Александр смотрит на Айдена и невольно думает, что все это — какой-то восхитительный сон.       Айден еще прекраснее, чем он мог себе представить: его кожа блестит в мерцании свечей, голова запрокинута, обнажая горло, волосы рассыпались по плечам небрежными кольцами, и движется он грациознее любого танцора или акробата, которых Александр когда-либо видел. Он прекраснее любой картины, любого заката. Александр мог бы смотреть на него часами.       Но даже это зрелище меркнет рядом со звуками, которые срываются с губ Айдена, когда он находит угол, позволяющий Александру податься вверх и задеть ту самую точку, что дарит ему такое блаженство.       А еще — ощущение его тела: горячего, скользкого, податливого вокруг члена Александра. Ничего подобного он не чувствовал никогда в жизни — чувство настолько поразительное, что захлестывает целиком и полностью. Мысли попросту исчезают. Ни тревоги, ни неловкости — в голове нет места ни для чего, кроме этого единственного, совершенного мгновения.       Александру кажется, будто он тонет в наслаждении — и не хочет всплывать.       — Саша… — стонет Айден, ускоряясь.       Александр старается отвечать на каждое движение, упираясь ступнями в кровать, смутно благодарный бесконечным лестницам Каэр Морхена за силу своих ног.       Он отрывает одну руку от судорожной хватки на бедре Айдена и дрожащими пальцами обхватывает его по-прежнему твердый член — выносливость ведьмаков и правда поражает. Айден всхлипывает, вздрагивает и накрывает его руку своей, удерживая на месте.       — Вот так, волчонок, блять, так хорошо…       Айден склоняет голову и встречается с ним взглядом. И выражение на его лице — похоть, голод и обожание, настолько явные, что даже Александр не может растолковать их неправильно — выбивает из него дыхание сильнее любого удара.       — Саша, мой Саша, — задыхаясь, бормочет Айден. — Мой смелый Александр…       — Айден… — шепчет Александр в ответ, глядя на своего ведьмака с восхищением и неописуемой нежностью. — Мой Айден…       И именно это — эти слова, это признание — заставляет Айдена вскрикнуть от силы наслаждения.       Александр пораженно всхлипывает, когда тело Айдена напрягается, пульсируя вокруг его члена волнами, и не может не последовать за ним, беспомощно подаваясь бедрами вверх до самого конца.       Айден медленно опускается на него, давая им обоим время освободить руки, пока не оказывается распростертым сверху; а затем целует — тщательно и ласково. Александр гладит его по спине и волосам, не в силах перестать касаться. Айден прижимается к ласкам, издавая тихие довольные звуки прямо в его губы.       — Ну что, волчонок, — мурлычет он, когда они отстраняются друг от друга, и улыбается Александру с мягкой, почти болезненной нежностью. — Как тебе?       — Потрясающе, — отзывается Александр. — И… восхитительно.       — Мне нравится «восхитительно», — усмехается Айден.       — А… тебе? — осторожно спрашивает Александр. Он почти уверен, что Айдену тоже понравилось, но вместе с уходящим наслаждением возвращается и тихая, упрямая тревога.       — Охуеть как великолепно, — ухмыляется Айден. — Ты ощущаешься во мне просто невероятно, волчонок. Ты прекрасно справился.       Александр чувствует, как снова краснеет — глупо, конечно, но с этим ничего не поделать.       — Я рад, — отвечает он, стараясь полностью игнорировать тот факт, что его щеки пылают ярче, чем когда-либо раньше.       Айден снова целует его.       — Мой сладкий волчонок, — тихо бормочет он. — Давай я приведу нас в порядок, а потом буду обнимать тебя сколько душе угодно. Ну… хотя бы всю ночь. Этого все равно мало, но пока сойдет.       Александр смеется и старается помочь, пока Айден распутывает их и наспех вытирает обоих, убирая баночку с маслом обратно в тумбу — к счастью, они ее не опрокинули. Оба снова устраиваются в постели — Александр наполовину лежит на Айдене, что для них удобнее всего, и прячет лицо под его подбородком. Айден трется щекой о его волосы, заставляя рассмеяться.       — Мой сладкий волчонок, — шепчет он. — Мой храбрый Александр. Ламберт обещал, что однажды у меня будет свой Волк — в пару его Коту. Но ты оказался куда чудеснее, чем я мог себе представить.       Александр снова краснеет.       — Я не думал, что у меня вообще будет кто-то, кого я смогу любить вот так, — признается он, прижимаясь ближе, чувствуя тяжелую, теплую, надежную руку на своей спине. — Или место, где я смогу быть просто… просто Александром.       — Просто Александр — этого мне достаточно, — мягко отвечает Айден. — Тебя — достаточно, Саша. Более чем.       Александр вздыхает, расслабляясь, и утыкается носом в его шею.       — А ты — все, о чем я никогда не смел мечтать, — откликается он. — Мой Айден.       — Твой, — довольно отзывается Айден. — Мой Саша.       — Твой, — соглашается Александр — и засыпает, переполненный тихим счастьем. Он наконец-то дома — в объятиях, в постели и в сердце своего Кота.