with tenderness and nobleness

      В тот день, когда Саше впервые предстоит встать перед классом стажеров и заставить их выслушать его, Айден приносит ему к обеду веточку цветущего фенхеля. Саша краснеет, аккуратно вплетает стебель в шнуровку дублета и уходит на занятие — с высоко поднятой головой и приятной уверенностью.       Айден ужасно доволен. Язык цветов — отличный способ напомнить его милому волчонку о привязанности, даже когда Айден занят чем-то другим.       — Не собираешься караулить под окном класса? — поддразнивает Стрекоза.       — Нет, не собираюсь, — с достоинством отвечает Айден. — Я уверен, что Саша полностью контролирует ситуацию и не нуждается в том, чтобы я маячил поблизости.       Стрекоза приподнимает бровь.       Айден выдает кривоватую полуулыбку.       — К тому же стажеры — с Травами. Учуют.       Стрекоза фыркает.       — Хочешь, погоняю тебя по полосе препятствий, чтобы ты перестал переживать за своего волчонка?       — Пожалуйста, — немного смущенно соглашается Айден.       Стрекоза усмехается, но действительно трижды подряд гоняет его по самой сложной полосе; в последний раз за ними с интересом наблюдает группа еще не мутировавших мальчиков. Айден делает тройное сальто от стены, приземляется перекатом, тут же вскакивает на ноги и ухмыляется мальчишкам. Крошечный Óса — стажер Котов, который выглядит так, будто его может снести с ног малейшее дуновение ветра, — подпрыгивает на носках и радостно хлопает в ладоши.       — Когда-нибудь и я так смогу!       Айден треплет его по волосам.       — Сможешь, — заявляет он. — Когда подрастешь. И пройдешь мутации. Некоторые участки этой полосы без Знаков просто не пройти — а в других Квен вроде бы и не обязателен, но с ним — куда приятнее.       Наставник мальчиков, Гарет из Журавлей, ухмыляется.       — К тому времени мы ее еще усложним!       — Она все-таки должна оставаться проходимой, безумец, — смеется Стрекоза. — И я имею в виду не только Волком!       — Эх, — картинно надувается Гарет. — Портите все веселье. Не хотите помочь мне прогнать этих ребят по легкой полосе? Лишняя пара глаз не помешает.       — Давай, — кивает Айден, и этого хватает, чтобы занять его еще на пару часов. И мальчики…       Раньше Айден, если честно, старался держаться подальше от стажеров. По крайней мере от тех, кто еще не прошел Травы. Слишком больно было смотреть на их маленькие личики и знать, что многим из них предстоит умереть на каменных столах во время Испытаний — крича, сгорая от боли, в надежде, что хотя бы некоторые окажутся достаточно крепки, чтобы выдержать мутагены. Но теперь…       Все эти мальчишки должны пережить Травы. И большинство из них, скорее всего, пройдет и Испытание Медальона. А через десяток лет они станут для Айдена братьями и кузенами — полноценными ведьмаками с медальонами на шее и мечами за спиной, готовыми выйти на Путь не в одиночку, а вместе.       Айден неожиданно обнаруживает, что работать с ними — настоящее удовольствие.       Теперь наставники могут делать выбор. Все мальчики, прибывшие в Каэр Морхен с тех пор, как Волк взял Ард Каррайг, — сироты, отобранные не только по способности выпить испытательный эликсир без последствий, но и по уму, уравновешенности и крепкому здоровью. И каждый из них хочет быть здесь. Они знают, какое будущее их ждет, и не боятся его, потому что быть ведьмаком под началом Белого Волка — это больше не повод для ужаса.       Да, это по-прежнему опасно. Чудовища и чудовищные люди никогда не станут безобидными. Но мальчики знают, что они не одни. Что рядом будут братья. Что в их сумках будут неразбиваемые флаконы с эликсирами. Что у них на груди будут кристаллы, чтобы позвать на помощь, если случится беда.       Айден мог бы им завидовать. Но это было бы… недостойно.       Поэтому вместо этого он просто радуется, что им не придется пережить ту же агонию, что пережил он сам, и показывает им несколько приемов, которые можно освоить еще до Трав. Ну и, возможно, подхватывает маленького Осу и перебрасывает его через глубокий ров прямо на руки Стрекозе — после чего вынужден проделать то же самое со всеми остальными стажерами. Что, по крайней мере, оказывается весьма полезным упражнением для него самого.       — Надо как-нибудь привести сюда мантикотят, когда будет не так людно, — задумчиво говорит Айден Стрекозе по дороге к горячим источникам.       — Они уже достаточно окрепли? — хмурится Стрекоза. — Все-таки прошло не так много времени, а они просидели в той ссаной дыре годы…       — Мм. Хороший вопрос. — Айден морщит нос. — Надо спросить у Арена, считает ли он, что они готовы.       Потому что Зия, конечно же, заявит, что вполне способна пробежать полосу препятствий — просто из чистого упрямства и злости. Потом, вполне возможно, покалечится, а Айдену останется только самовольно прыгнуть в пасть селкимору и быть сожранным заживо, — за то, что позволил одной из мантикотят пострадать после всего, что им пришлось пережить.       — Как они вообще? — спрашивает Стрекоза. — Нам всем ужасно интересно, но мы стараемся не лезть с расспросами. Бля, на их месте я бы дергалась от каждого шороха и сначала размахивала ножом, а потом уже задавала вопросы. Я видела, как та мелкая колючка пару раз выходила наружу.       Айден кивает.       — Зия исследует окрестности. И, к моему искреннему удивлению, очень старается никого не зарезать. Арен проделал с ней отличную работу. Майя тоже начала выбираться, но тише, без шума. Елена буквально приклеилась к Котенку — что до невозможности мило. Ада по-прежнему держится ближе к их комнатам. Арену теперь можно пить «Ласточку», так что голос у него уже не такой скверный, и нога не выглядит настолько пугающе. Но чтоб срослась как следует, понадобится магия — а нашим чародеям он пока не слишком доверяет.       — Справедливо, — соглашается Стрекоза. — Черт, в его ситуации я бы вообще ни одному магу не доверяла. Нам и старых хватило. А то, что те твари сделали с ним…       Она замолкает и выразительно вздрагивает.       Айден снова кивает. Мысль о том, чтобы десятилетиями быть запертым, лишенным даже той крошечной надежды, которая есть у мальчишек перед Травами — что все так или иначе когда-нибудь закончится… мысль о том, чтобы жить в клетке, в цепях, как зверь, не в силах защитить ни себя, ни других… о том, чтобы его кровью пытали десятки девочек, а потом некоторые из них выжили — и стали для него тем, чего ведьмаки в принципе никогда не смогут иметь: детьми. И он все равно был не в силах их защитить…       Айден, честно говоря, потрясен, что Арен до сих пор в здравом уме. Мантикора куда сильнее его самого — это уж точно.       — Больше никто никогда не попадет в такую ловушку, — тихо произносит он. — Вот ради этого и нужны групповые патрули. Никто больше не сможет просто исчезнуть.       Стрекоза кивает.       — Истина, — отвечает она. — И слава, блять, всему живому.       — Слава Волку, — иронично подмечает Айден.       Стрекоза снова кивает.       Они могут шутить и поддразнивать, но правды не отнять: каждый из них предан Волку, потому что он сделал их жизнь лучше.

×××

      Александр с явным облегчением опускается на свое обычное место среди Мантикор. Леокади улыбается ему через стол.       — И как прошел твой первый день преподавания, маленький кузен?       — Думаю, хорошо, — признается Александр.       — Ты не сбежал из крепости с криками, — замечает Дилан, усмехаясь и легонько толкая его плечом. — Уже неплохой знак.       Александр улыбается в ответ.       — Они вели себя на удивление прилично, между прочим.       — Ну, мы все слышали, какое представление устроил Ламберт, — вставляет Брикрю. — Впечатляет, черт побери. Естественно детеныши захотят учиться у того, кто сумел сделать из Ламберта придворного.       — Это оказалось не так уж и сложно, — мягко возражает Александр. — Он сам хотел научиться, и это очень помогло.       — Он теперь хвастается, что умеет ругаться на придворном языке, — хмыкает Дилан. — Что бы ты с ним ни сделал — сработало на отлично.       — Мы гордимся тобой, маленький кузен, — ласково добавляет Леокади. — Ты расцветаешь. И это приятно видеть.       Александр заливается румянцем, но все же не может сдержать улыбки — потому что он и правда расцветает. Странное ощущение. В Третогоре он знал правила игры, умел держать равновесие, но там он просто выживал. А здесь, в Каэр Морхене, среди всей этой странности, он чувствует, как распускается, словно цветок на солнце.       У него есть друзья — не просто знакомые, а настоящие друзья: Милена, Ливи, Лютик, Дилан и Брикрю, Ламберт, Арен и мантикотята, Стрекоза, Седрик, Аксель… список получается неожиданно длинным. У него есть дело, которое ему действительно подходит — редкость сама по себе. У него есть время наблюдать за птицами у кормушки и бродить по травяному саду, не думая о том, что кто-то осудит его за такие увлечения. У него есть защита лорда, которому действительно стоит служить. И у него есть Айден.       Александр не знает, на ком бы женился, останься он в Редании при Визимире в роли его послушной пешки, но абсолютно уверен, что любая дама ни в чем не сравнилась бы с его Котом.       — Ты светишься, — поддразнивает Дилан. Александр смущенно улыбается, краснея еще сильнее. — Что сегодня означает твой цветок?       — Сила и достоинство, — отвечает Александр.       — О-оу, — протягивает Брикрю, подпирая подбородок рукой с широкой ухмылкой. — Твой Кот — лапочка.       — Да, — просто соглашается Александр.       — Черт, я даже нормально тебя подколоть не могу, ты слишком милый, — смеется Брикрю. — Хотя все равно считаю, что ты немного с приветом, раз выбрал себе Кота.       — Ты же в курсе, что Коты считают вашу Школу безумной? — парирует Александр.       — Ну… — Брикрю пожимает плечами и усмехается. — Они не то чтобы ошибаются. Кстати, как там та партия «Чайки» с олеандром, Дилан?       — Неплохо, — отвечает тот. — Чуть слаще, чем я люблю, зато в послевкусии приятная горчинка.       Разговор быстро скатывается к любимой теме Мантикор — какие яды лучше всего добавлять в «Белую Чайку» и эффекты от них. Александр тем временем спокойно занимается своим ужином, который, как всегда, превосходен, поскольку по части ядовитых напитков у него есть только одно твердое мнение — он предпочитает их не пить.       После трапезы Лютик поет. Он наконец закончил балладу про Лето и утковола и исполняет ее под общий хохот. Александр замечает, что Лето выглядит на грани между гордостью и отчаянием, пока братья колотят его по плечам и орут припев скорее задорно, чем мелодично.       Когда принцесса Цири отправляется спать, а Лютик переключается на более похабные песни, Александр вежливо откланивается. Да, они с Айденом теперь действительно возлюбленные, но от этого только хуже: Александр совершенно уверен, что не сможет слушать, как Лютик поет о постельных подвигах, не заливаясь при этом румянцем до самых кончиков своих ушей. А Мантикоры тут же все поймут — и это будет невыносимо неловко.       Айден, разумеется, идет за ним. Его рука ложится тяжелым, теплым весом на плечи Александра еще до того, как они доходят до лестницы.       — Ну что, волчонок, — мурлычет он ему в ухо. — Как все прошло?       — Хорошо, — отвечает Александр, улыбаясь своему возлюбленному снизу вверх.       — Отлично, — отзывается Айден и крадет быстрый поцелуй, довольно ухмыляясь, когда Александр краснеет. — Хочет ли мой сладкий волчонок награду за то, что пережил первый день в роли наставника?       — Какую награду? — спрашивает Александр.       — Ну… — задумчиво тянет Айден, когда они сворачивают в крыло Котов. — Я давно хочу попробовать тебя на вкус должным образом. Если тебе это по душе.       Александр тяжело сглатывает.       — При одном условии, — неуверенно бормочет он.       — Что угодно, — тут же откликается Айден.       — Ты научишь меня… как ответить тем же, — произносит Александр, чувствуя подступающий к щекам жар, но не позволяя себе пойти на попятную.       Айден даже спотыкается.       — Ебать. Смелый волчонок. Конечно же, я научу тебя. Если хочешь.       — Хочу, — признается Александр. — Я хочу… уметь доставлять тебе столько же удовольствия, сколько и ты мне.       — Черт побери, — выдыхает Айден, распахивая дверь в свои покои и пропуская Александра вперед. — Ты самый сладкий волчонок на свете, и я собираюсь тебя съесть.       Александр заливается ярким румянцем с ног до головы.       — Как… ах… мне…       Айден целует его.       — Позволь тебя раздеть?       Александр кивает.       Раньше его, конечно, раздевал Патрик — придворную одежду иначе и не снять, нужен камердинер — или камеристка у дам. Но это совсем другое. Одежды меньше, и Айден снимает с него каждую вещь почти благоговейно, одну за другой, пока Александр не остается нагим у кровати.       — Сядь вот сюда, на край, — просит Айден.       Александр послушно садится, чувствуя неловкость и легкое недоумение, и не может сдержать тихий писк удивления, когда Айден опускается на колени на ковер между его ног.       — Сладкий волчонок, — мурлычет тот, обхватывая лодыжки Александра ладонями и медленно ведя вверх по его ногам. Немного щекотно — от того, что волосы взъерошиваются против роста, — но руки Айдена такие теплые. Вскоре они оказываются на бедрах Александра: мозолистые, чуть шершавые, почти раскаленно-горячие — и при этом удивительно успокаивающие.       Айден наклоняется вперед, не сводя с Александра взгляда; теплое дыхание касается его полунапряженного члена.       Александр вцепляется пальцами в одеяло и сглатывает. Губы Айдена — ярко-красные, дыхание теплое, и он — он сейчас…       Айден осторожно касается языком головки его члена. Александр до боли прикусывает губу, чтобы не заскулить. Это… горячо, влажно и совершенно не похоже ни на его собственные прикосновения, ни на осторожные пальцы Айдена…       — Сладкий волчонок, — снова шепчет Айден, раскрывает губы и берет его в рот.       Из горла Александра вырывается сдавленный звук; он чувствует, как быстро твердеет от жара во рту Айдена. Язык ведьмака скользит по его чувствительной плоти, и Александр вздрагивает.       Айден снова ловит его взгляд и подмигивает, а затем начинает двигаться, медленно и осторожно, опускаясь ртом от головки его члена до самого основания; вбирает всю длину глубже, сглатывает, тихо мыча, будто солоноватый вкус для него — настоящее лакомство.       Это невыносимо хорошо.       Александр зажимает рот костяшками своих пальцев, стараясь заглушить беспомощные стоны, слетающие с губ, и дрожит, изо всех сил пытаясь не двигаться. Руки ведьмака удерживают его на месте, а его рот такой обжигающе горячий, что Александр в конце концов прокусывает костяшки до крови, когда удовольствие накрывает с головой.       Айден проглатывает его семя так, словно это лучший мед Мантикор.

×××

      Айден отстраняется и тыльной стороной ладони вытирает рот, ухмыляясь. Саша выглядит совершенно разбитым — весь красный от румянца и дрожащий от отголосков удовольствия.       …И у него на костяшках кровь. Сука.       Айден быстро поднимается на ноги, осторожно берет его руку и цокает языком, разглядывая следы укусов.       — Если тебе хочется что-нибудь укусить, волчонок, кусай меня.       — Я не то чтобы специально, — смущенно признается Саша.       Айден тянется к мази для людей, которую теперь держит в тумбочке на всякий случай, и аккуратно наносит ее на неглубокие ранки. Саша виновато улыбается.       — Спасибо.       — Всегда пожалуйста, волчонок, — отвечает Айден и наклоняется, чтобы поцеловать его, мягко слизывая с губ остатки крови. Саша охотно отвечает на поцелуй, тихо вздыхает ему в рот и обнимает за плечо свободной рукой.       Когда они отстраняются друг от друга, он негромко произносит:       — Ты говорил… могу я…       …И делает движение, будто собирается соскользнуть с кровати на колени, повторяя позу Айдена.       Айден ловит его под руки и снова усаживает на кровать.       — Да, сказал, и выполню обещание. Но я не хочу, чтобы ты сбил себе колени.       — О, — выдыхает Саша, снова краснея.       Айден улыбается, крадет еще один поцелуй и быстро раздевается, устраиваясь в постели полулежа на подушках, почти как избалованный куртизан. Саша смотрит на него с откровенным жаром во взгляде.       — Иди сюда, волчонок, — зовет Айден, протягивая руку.       Саша забирается к нему, устраиваясь сбоку так же, как делает это каждую ночь — доверчиво, тепло и привычно.       — Итак, — начинает Айден. — Главное — не укусить и не подавиться. Я ведьмак: нас с детства приучают глотать эликсиры, вытравливая рвотный рефлекс. Ты не ведьмак, и если попытаешься взять меня так же глубоко, как и я тебя, никому из нас это не понравится. Хорошо?       Саша серьезно кивает, будто запоминает каждое услышанное слово.       — А в остальном — не спеши, помогай себе рукой и просто наблюдай, чтобы понять, что из этого приятно. И не бойся сказать, если тебе не понравится. Кому-то это действо вообще не по душе. — Айден пожимает плечами. — Мне нормально в любом случае, волчонок.       Саша снова кивает и осторожно сползает ниже по постели, пока его взгляд не оказывается на члене Айдена. Ладонь мягко и нерешительно обхватывает основание, губы еще мягче касаются головки; Айден кладет руку ему на волосы — совсем не направляя, просто удерживая — и испускает протяжный, низкий стон от того, насколько хорошо это ощущается.       А затем с изумлением замечает, как Саша прикрывает глаза, и на его прекрасном лице появляется выражение, которое Айден уже вполне привык видеть: полное спокойствие, абсолютное довольство. Его рот теплый, влажный, невероятно бережный, язык осторожно исследует чувствительную плоть, а сам Саша — с розовыми губами, растянутыми вокруг члена Айдена, — выглядит так, будто это приносит ему настоящее блаженство.       Блять. Его сладкому волчонку не просто нравится брать в рот — он это обожает.       — Боги… — шепчет Айден, медленно перебирая пальцами волосы Саши и позволяя себе раствориться в ощущениях, пока тот постепенно находит ритм и движения, приятные им обоим. В конце концов удовольствие накрывает Айдена той же неумолимой волной, что и в прошлые разы, и он кончает, едва успев аккуратно отстранить Сашу, чтобы тот не поперхнулся.       Айден откидывается на подушки, пытаясь совладать с дыханием. Саша вытирает рот и устраивается щекой на его бедре, по-прежнему пахнущий тихим, глубоким довольством.       Через некоторое время тот приходит в себя, и Айден суетливо приводит их в порядок, устраиваясь вдвоем под одеялом, а Саша снова возвращается на свое привычное место — в объятия Айдена, с головой у него на плече. И все еще пахнет очень, очень счастливо.       — Похоже, тебе понравилось, — негромко подмечает Айден.       — Очень, — отвечает Саша. — Я не думал… не думал, что вообще понравится. По крайней мере, не настолько. В Третогоре это считается совершенно немужественным. Одно из худших оскорблений для мужчины.       — И ты все равно попробовал? — спрашивает Айден, снова поражаясь Сашиной смелости.       — Ну, я ведь не в Третогоре, — замечает тот с крошечной улыбкой. — В Каэр Морхене, как я начинаю подозревать, единственное оскорбление, связанное с этим занятием, — это сказать, что кто-то плох в этом.       Айден фыркает от смеха.       — И ты совершенно не ошибаешься. — Он на секунду задумывается. — Но все же. Ты ведь совсем недавно оттуда. Как тебе удалось так легко переступить через… привычку?       Саша улыбается.       — Вообще-то, это обратная сторона того, что ты сказал мне на днях.       Айден моргает.       — В смысле?       — Ты сказал, что ты и Ламберт, и те ведьмаки, у кого есть человеческие возлюбленные, можете быть мягкими с нами, потому что мы для вас не угроза — не такая, как другой ведьмак. — Саша чуть пожимает плечами. — Для меня это… ну, разумеется, я слабее вас. Я слабее даже тех стажеров, что только прошли Травы. Нет никакого смысла делать вид, будто я сильный и мужественный — что бы это ни значило, — когда любой ведьмак может сломать меня пополам, даже не моргнув глазом. Так что я волен делать то, что приятно мне и моему возлюбленному, не мучаясь по этому поводу.       — Ха, — выдыхает Айден. Ему и в голову раньше не приходило, что слабость может давать свободу, но… в этом есть странная логика. — В Третогоре тебе часто приходилось об этом задумываться?       Саша неопределенно шевелит рукой.       — И да, и нет. Есть… разные способы быть «настоящим мужчиной», и под некоторые из них я точно не подхожу. — Он кривовато улыбается. — Я слишком мягкий, не умею обращаться с оружием, не посещал игорные дома и бордели. Зато я был прямым наследником герцога, а значит — богат, и мои манеры всегда были безупречны, пусть и… старомодны. Так что я никогда не делал ничего постыдного или скандального, что могли бы использовать против меня. Если не считать дружбы с Миленой после того, как она присягнула Волку, но это уже совсем другая история.       Айден морщится.       — Да, могу представить, насколько неловко это было.       — На самом деле, дружить с Ливи в тот короткий промежуток между смертью деда и моим отъездом со двора было куда более неловко, — горестно отзывается Саша.       — Потому что она сбежала? — спрашивает Айден, нахмурившись.       — Нет. Потому что известие о ее побеге и стало причиной смерти моего деда. — Саша снова пожимает плечами. — От меня ожидали, что я публично осужу ее. А я этого не сделал.       — И правильно, — подхватывает Айден, целуя его в лоб. — Отважный Александр.       — Я не чувствую себя храбрым, — тихо откликается Саша. — Не так, как ведьмаки.       Айден улыбается.       — Ты и не храбрый, как ведьмаки, — соглашается он. — Потому что ведьмаки вообще не бывают храбрыми.       Саша смотрит на него в полном недоумении.       — Что? Но… ведь ведьмаки охотятся на чудовищ!       — Храбрость — это когда тебе до усрачки страшно, а ты все равно идешь и делаешь то, что дóлжно, — объясняет Айден. — У ведьмаков же страх выжигают Травы. Мы просто не можем быть храбрыми. А у тебя все эти инстинкты остались. Тебе может быть смертельно страшно — по запаху я отлично помню, как сильно ты был напуган. И все равно поступаешь правильно, независимо от того, насколько для тебя это тяжело.       Саша долго смотрит на него, с каждым ударом своего сердца краснея все сильнее.       — Я… я никогда не думал об этом с подобной точки зрения, — признается он, а затем утыкается лицом Айдену в шею. От него одновременно пахнет смущением и тихой радостью.       Айден гладит его по волосам и улыбается.       — Храбрый Александр, — снова шепчет он. — Храбрый, честный, добрый… и сладкий, как мед.

×××

      На следующий день на месте Александра за Кошачьим столом его ждет маленькая веточка эдельвейса. Он заливается краской и аккуратно вплетает ее в шнуровку дублета, пока Ливи издает одобрительное улюлюканье.       — И что это значит? — с любопытством спрашивает Стрекоза.       Александр открывает рот, чтобы ответить: «Благородная храбрость», — как вдруг в зале разом наступает тишина. Он поднимает взгляд и видит, что к столу Волка подвели просителей. Их сопровождают Коэн из Грифонов и Теодор из Мантикор: молодая женщина с длинной темной косой, в грязной, но когда-то явно очень дорогой одежде; два краснолюда — один молодой, другой пожилой; и мужчина с кустистой бородой в чародейской мантии.       Александр инстинктивно прижимается к Айдену, вздрагивая всем телом.       — Тише, волчонок, — шепчет тот, обнимая его крепче. — На нем двимерит, видишь? На шее. Он сейчас колдовать может ровно так же, как и ты — летать.       Александр судорожно выдыхает. На шее у мага и правда цепь — серебристый металл с тусклым, странным блеском. Такая же и у девушки. Значит, ни один из них не может колдовать. И, в общем-то, ни у кого нет причин накладывать какие-либо заклинания на Александра. А еще он почти уверен, что Айден без колебаний выпустил бы кишки любому, кто попытался бы ему навредить.       И это, пожалуй, не должно настолько утешать, но… что есть, то есть.       Зато совсем не утешает тот яд, которым маг буквально плюется, требуя, чтобы Белый Волк отдал ему девушку для каких-то отвратительных экспериментов. Александр внезапно испытывает острую благодарность за то, что Арен и мантикотята пока не решаются трапезничать в большом зале. Услышь они это — даже думать не хочется, какие страдания разбудили бы в них подобные слова.       А девушка… девушка просит лишь об одном — о чистой смерти.       Александр с шипением втягивает воздух сквозь зубы и в ужасе ждет ответа Белого Волка.       Ответ приходит вспышкой меча и тремя рычащими словами, от которых у Александра перехватывает дыхание.       — Больше. Никаких. Экспериментов, — повелевает Волк.       — Ну что ж, — беспечно произносит Айден, когда звенящая тишина наконец рассеивается, тело мага уносят, а девушку усаживают за стол к Грифонам. — Весело у нас тут сегодня.       — Да, — неуверенно отвечает Александр. — Все маги такие… кроме тех, что служат Волку?       Айден пожимает плечами. Седрик фыркает.       — Парочка нормальных встречалась, но они обычно держатся в стороне. А те, что при дворах, — сплошь твари. Да и самые богатые туда же.       — Добряки богатыми не становятся, — сухо добавляет Аксель.       — С этим все-таки придется что-то делать, рано или поздно, — задумчиво подхватывает Стрекоза.       — Делать? — переспрашивает Ливи. — Что, например?       — Ну, можно спалить Бан Ард к чертям собачьим, а сверху присыпать солью, — предлагает Седрик.       — О, мне нравится, — ухмыляется Стрекоза. — Попросим у Журавлей двимеритовых бомб, чтоб ни одна мразь порталом не улизнула.       — А… у магов есть стажеры? — осторожно интересуется Александр.       Коты на секунду смотрят на него абсолютно пустыми взглядами, а затем Айден качает головой — не с упреком, а с изумлением.       — Милый волчонок, вот поэтому нам и нужны такие люди, как ты.       — Ладно, сначала выведем всех маленьких магов, а потом уже можно жечь и солить, — поправляет Аксель.       — Отличный план, — соглашается Седрик. — Надо будет намекнуть Трейсе, что совет может на нас рассчитывать, если понадобится немного поджогов из справедливых побуждений.       — То есть вы когда-то устраивали поджоги из дурных побуждений? — любопытствует Ливи, приподнимая бровь.       — Конечно, — весело отвечает Аксель. — Мы однажды спалили охотничий домик, потому что были в хлам, и мне показалось, что тот как-то косо посмотрел на Седрика. Внутри никого не было, — поспешно добавляет он.       — И как, позволь спросить, охотничий домик может на кого-то вообще как-либо посмотреть? — фыркает Айден.       Александр утыкается в его плечо, сдерживая смех, пока Седрик и Аксель наперебой рассказывают свою юношескую глупость. К концу обеда настроение у него заметно улучшается.

×××

      Айден провожает Сашу на занятия поцелуем — едва-едва достаточно целомудренным, чтобы тот не вспыхнул до самых корней волос, — и поднимается в крыло Мантикор. Мантикотятам нужно рассказать о маге и его бесславной кончине. Лучше сразу и намеренно, не то услышат какие-нибудь слухи и надумают себе лишнего.       Когда Ада впускает его, Арен сидит посреди комнаты, медленно и осторожно разминаясь. Зия и Майя пытаются повторять за ним; Елена устроилась на подоконнике и шьет.       — Саша с тобой? — спрашивает Зия, выпрямляясь и глядя на Айдена в ожидании.       — Он учит мальчиков придворным манерам, — отвечает Айден, качая головой. — Придется довольствоваться только мной, извини.       Зия фыркает и показывает ему язык.       — Хочешь сказать, что я не должна предпочитать тебе Сашу?       — Ни в коем случае, — смеется Айден. — Все должны предпочитать Сашу.       — Никакой радости над тобой издеваться, когда ты такой покладистый, — ворчит Зия, но пахнет при этом довольством.       — Но ты редко приходишь один, — замечает Майя.       — Редко, — соглашается Айден и опускается рядом на пол. — За обедом случилось кое-что странное. Думаю, вам стоит об этом знать.       Арен с усилием поднимается и занимает свое обычное кресло, а мантикотята устраиваются у его ног, настороженно глядя на Айдена.       — Продолжай, — коротко просит Арен. Он по-прежнему не тратит два слова там, где достаточно одного, хотя его голос все же звучит поразительно лучше.       — К Волку пришла девочка — примерно возраста Зии, — начинает Айден. — Просила справедливости. Сказала, что на ней проклятие, и умоляла либо дать ей убежище, либо подарить чистую смерть.       Зия медленно сжимает кулаки. Майя обнимает Аду и Елену, словно закрывая их собой.       — Зачем ей убежище? — настороженно интересуется старшая из мантикотят.       Айден склоняет голову в ее сторону.       — Потому что вторым просителем был маг. И он требовал, чтобы Волк отдал ему девушку для «изучения проклятия», которое, по его словам, на ней лежит.       Арен замирает, словно змея перед броском. Зия шипит ругательство сквозь зубы. Ада прижимает ладони ко рту, чтобы сдержать всхлип.       — Что сделал Волк? — едва слышно спрашивает Елена.       — Отрубил ебучему магу башку, — ухмыляется Айден. — А девочке дали убежище, на сколько бы оно ей ни понадобилось.       Мантикотята медленно выдыхают, и Арен заметно расслабляется.       — Отлично, — рычит Зия. — Нахуй магов.       — Значит, он спасает не только… не только ведьмаков, — осторожно произносит Елена.       — Думаю, если бы мог, Волк спас бы вообще всех на свете, — отзывается Айден. — И, если честно, магу еще повезло, что Волк прикончил его так быстро. В прошлый раз, когда несколько магов встали перед залом, полным ведьмаков, и заговорили об экспериментах над детьми, мы разорвали их на очень мелкие кусочки.       — Отлично, — снова скалится Зия.       Айден усмехается.       — Очень помогло выпустить пар.       — С Сашей все в порядке? — спрашивает Ада. — Его обычно мутит, когда речь заходит о совсем жутких штуках.       — Все нормально, — мягко уверяет Айден, тронутый ее заботой. — Было пару неприятных моментов, но к концу обеда он снова пришел в себя. И я прослежу, чтобы ему не снились кошмары.       — Хорошо, — решительно кивает Майя.       — Спасибо, что рассказал, — сипло добавляет Арен.       — Решил, что вам лучше узнать сразу, — пожимает плечами Айден. — Не знаю, останется ли девушка надолго — она княжна, может, вернется в свое княжество. Но если вдруг увидите ее или пару краснолюдов поблизости — не придется гадать, что происходит.       — Я никогда не видела краснолюдов, — тянет Елена. — Какие они?       — Да обычные люди, — отвечает Айден. — Просто чаще всего помешаны на камне или металле. Или вообще на каком-нибудь ремесле. Очень гордятся своим мастерством, своими женщинами… и своими бородами. И, между прочим, опасные ребята — оказывается, кирка по коленям может свалить почти кого угодно.       У Зии загораются глаза.       — Арен, а можно мне…       Арен смеется — тихо, хрипло, но уже не так болезненно, как всего пару недель назад.       — Сначала меч и кинжалы, — наставляет он. — Потом кирка. Если захочешь.       Зия вздыхает и ворчит, а ее сестры заливаются хохотом.       Айден смотрит на них и поражается. Они чертовски хорошо восстанавливаются. И это истинная услада для глаз.

×××

      Александр искренне удивлен — и весьма впечатлен, — когда на следующее утро в купальне к ним присоединяется княжна Ренфри. Он все еще привыкает к совместным купаниям и бóльшую часть времени старательно смотрит в высокий, сводчатый потолок из природного камня, чтобы случайно не увидеть то, чего видеть не следует.       (Купаться рядом с Айденом в последние дни стало еще сложнее. Теперь, когда Александр знает, как тот выглядит в разгаре удовольствия — когда он знает, каково это, касаться руками и губами этой теплой смуглой кожи, — ему куда труднее игнорировать тот факт, что Айден голый и красивый, и… находится до смешного близко. Александр уверен, что Кот прекрасно чувствует его смущенное возбуждение по запаху, и благодарен, что тот никак это не комментирует.)       Княжна Ренфри выглядит одновременно неловко и решительно, но опускается в воду без видимого колебания. Принцесса Цири знакомит ее со всеми присутствующими, и Александр твердо запоминает, что та предпочитает, чтобы ее звали Сорокопуткой. Судя по выражению лица, она точно так же мысленно запоминает каждого из них — Александр узнает этот вдумчивый, напряженный взгляд. Он даже улыбается, когда сосредоточенность неизбежно сменяется откровенным изумлением после объяснений Лютика о положении самого Александра.       — Отрекся? — недоверчиво переспрашивает она.       Александр отвечает ей тем, что, как он надеется, выглядит дружелюбной улыбкой.       — Технически я совершил государственную измену, так что решил, что продолжать сидеть в герцогском кресле будет… неловко.       Странно произносить такое вслух — в измене обычно не признаются так беспечно, — но он действительно ее совершил, и в тех же обстоятельствах совершил бы снова, так что увиливать от темы не собирается.       Сорокопутка смотрит на него так, будто у нее в голове что-то заклинило. Ливи тихо хихикает в ладошку. Наконец Сорокопутка находит голос, чтобы спросить:       — Что же ты сделал?       — Я отправил письмо Милене, в котором сообщил, что маги короля Редании пытают ведьмака и что в подвалах герцогского особняка, доставшегося мне после смерти деда, уже убили больше сотни девочек, пытаясь создать новых ведьмаков. В итоге это привело к свержению королевской семьи и завоеванию Редании Волком, — рассказывает Александр, слегка пожимая плечами. — Я ни о чем не жалею, но формально это, конечно, считается государственной изменой.       Выражение полного потрясения на лице Сорокопутки выходит неожиданно обаятельным. Александр снова откидывается на край купели и переводит взгляд к потолку, отвлекая собственное внимание от множества обнаженных дам (и Лютика), пока сам Лютик изящно подхватывает разговор. К собственному огромному облегчению Александр понимает, что к совместным купаниям он привыкнет — и довольно скоро, — но пока еще не до конца. Тем более что все дамы очень хороши собой, а Лютик — и вовсе красавец. Хорошо хоть, что среди них нет ведьмаков — и что Ливи в первый же день предупредила его про их способность чуять эмоции. Если бы об этом Александру пришлось узнать от любого из них, это было бы мучительно неловко.       Он прокручивает в голове план занятий на день, уделяя разговору вокруг себя лишь вежливое минимальное внимание, когда вдруг Лютик взвизгивает и размахивает руками. Александр резко возвращается в реальность — как раз вовремя, чтобы услышать, как бард стенает о том, что лорд Эскель отправится вместе с Волком разбираться с князем Крейдена.       Потому что Волку нужен Аксий лорда Эскеля.       Что такое, интересно, этот Аксий? Лорд Эскель дал своему мечу имя?       Александр решает спросить об этом у Айдена за обедом. У его Кота наверняка найдется на этот счет какое-нибудь занятное мнение — если Лютик именно это и имел в виду.       Пока что, впрочем, он пообещал провести утро с мантикотятами, так что, как только завтрак заканчивается, Александр прощается с Лютиком и дамами и поднимается по лестнице. Он даже умудряется добраться до крыла Мантикор, ни разу не заблудившись, — удивительно приятное достижение, которое дает Александру надежду, что к весне он все-таки выучит приличную часть этого каменного лабиринта. По крайней мере настолько, чтобы перестать постоянно полагаться на дружелюбных ведьмаков, указывающих ему дорогу.       Зия набрасывается на него, едва Александр открывает дверь.       — Саша! Иди посмотри!       Она практически тащит его к окну и тычет пальцем вниз. Александр наклоняется, прослеживая направление ее жеста, и видит Сорокопутку с госпожой Зофьей и несколькими ведьмаками Школы Змеи — судя по всему, ей преподают основы обращения с кинжалом.       — Это та самая княжна, что пришла за убежищем? — требовательно спрашивает Зия. — Айден нам про нее вчера рассказал.       — Да, это она; и она предпочитает, чтобы ее звали Сорокопуткой, — отвечает Саша, улыбаясь колючему маленькому мантикотенку.       Айден упоминал накануне, что рассказал мантикотятам о новой человеческой гостье Каэр Морхена. Александр рад этому — они должны были узнать. И, как и он сам, наверняка нашли утешение в том, что ответ Волка чудовищным магам по-прежнему остается быстрым и беспощадным; таким же, каким был и в Велене.       Александр рассеянно трет большим пальцем тот самый шрам, в который раз напоминая себе, что мастер Густавус мертв. Мертв, как и магистр Стрегобор — точно по той же причине.       — Разве сорокопутка — это не птица? — спрашивает Ада, пристраиваясь под его вторую руку и глядя вниз, на тренировочные поля.       — Верно, — подтверждает Александр, нежно взъерошивая ей волосы. — Их иногда называют «птицами-мясниками» за привычку накалывать добычу на колючие кусты. Но вообще-то они очень милые — если не знать об этой… особенности.       — А ты можешь ее нарисовать? — вопрошает Ада с полным надежды взглядом. — Как для нас рисовал… ты мог бы нарисовать сорокопутку для Сорокопутки, чтобы поприветствовать ее в Каэр Морхене!       — Это отличная идея, — хвалит Александр, переполняясь гордостью за самую младшую из мантикотят, которая каким-то чудом сумела сохранить в себе столько сострадания после всего, что ей пришлось пережить. — Если принесешь мой набор для рисования, я так и сделаю.       Ада подпрыгивает от восторга и уносится к шкафу за пергаментом и перьями. Александр выпрямляется и замечает улыбку Арена — гордую и теплую. Мантикора встречается с ним взглядом и едва заметно, одобрительно кивает; Александр улыбается в ответ и позволяет Зии утащить себя к низкому столику у очага.       Здесь, среди мантикотят, он чувствует себя… своим. Желанным. Это очень хорошее чувство.       В следующем письме Миколаю Александр обязательно расскажет ему о мантикотятах — о том, что считает их своими сестрами, по-настоящему родными. Его младший брат будет в восторге от того, что у него появились маленькие сестры. Александр в этом не сомневается.