«Zerstörer»

Та же ночь, та же квартира. 3:47 по берлинскому времени. Сон оказался предателем, так как приходил он обманчивыми урывками и каждый раз вышвыривал Хеллстрома на берег бодрствования с учащённым сердцебиением и холодным потом на спине. Дитер сидел на краю кровати, спиной к стене, так, чтобы видеть и дверь в комнату, и окно. Его правая рука сжимала рукоять «Зауэра», лежавшего на коленях под пледом. Бинтованная левая рука лежала неподвижно, словно чужеродный, тяжёлый предмет. Бессонница стала его новой реальностью. Раньше он ценил короткий, эффективный сон солдата — в его случае четыре часа глубокого забытья, после которого сознание просыпалось чистым и острым, как клинок. Теперь же его сознание было похоже на ту самую кислоту: оно разъедало его изнутри, превращало каждую фигуру в угрозу, каждый звук — в предвестие атаки. Но хуже всего были не звуки, а запахи. Он всегда любил быть ухоженным. Чистое бельё, тщательное бритье.. теперь невозможное, капля недорого для него одеколона «4711» — свежего, цитрусового, напоминавшего не о войне, а о порядке. Сегодня вечером, почти на автомате, он брызнул его на шею, стараясь избегать левой стороны. Запах, обычно успокаивающий, ударил в нос удушающей волной. В его воспалённом обонянии, искажённом травмой и страхом, свежесть пахла теперь химической сладостью, отдалённым, но жутким эхом того едкого дыма от кислоты. Ему показалось, что запах въедается в обожжённую кожу, смешивается с запахом мази и начинает жечь заново. «Глупость», — сказал ему разум. Но тело уже отреагировало: сердце заколотилось, дыхание стало поверхностным. Ему срочно нужно было глотнуть воздуха. Настоящего, холодного, парижского ночного воздуха, который смоет эту химическую атаку. Он осторожно поднялся и в быстром темпе подошёл к окну. Штора была плотной, темно-серой. Он прислушался, за окном — лишь завывание ветра в телеграфных проводах. Ни шагов, ни приглушённых голосов. Одним резким движением здоровой руки он дёрнул шнур, отдернул штору, и распахнул створку окна настежь. Ледяной порыв ветра ворвался в комнату, закрутил бумаги на столе, обжег лицо приятной стужей. Он глубоко вдохнул, закрыл глаза, позволяя холоду очищать лёгкие. На несколько секунд паника отступила, уступила место физическому ощущению реальности: холод, влага, далёкий гул города-спрута. Именно в этот момент он это увидел это. Сверху мелькнуло что-то синее... прямо перед его лицом, за окном. Его тело среагировало раньше мысли. Разум забитый травмой кричал: «Западня! Атака сверху!» Хеллстром рванулся назад, споткнулся о край ковра, и само собой грохнулся на пол. Спиной он ударился о пол, но даже падая, его правая рука уже взводила курок «Зауэра», а дикий и сейчас невидящий все взгляд был прикован к оконному проёму, в котором теперь колыхалось это синее пятно, настырно хлопая на ветру. Гестаповец лежал на полу, пистолет смотрел по направлению в потолок, в груди все бешено колотилось. Это тканевое нечто были синим, прямо как тот шарф. Тот самый, торчащий из-под капюшона. Они здесь, они на крыше, они бросили что-то. Бомбу? Газы? Яд? Прошли секунды, но не последовало ни взрыва, ни шипения. Только ветер и это синее, болтающееся недоразумение за рамой. Медленно, мускул за мускулом, он поднялся на ноги. Осторожно, как к бомбе замедленного действия, Дитер подошёл к окну, его пистолет теперь был направлен прямо на синий предмет, словно ткань могла обезуметь и подло напасть. Но это была просто тряпка. Точнее, старое, выцветшее на солнце вафельное полотенце. Один его конец зацепился за острый выступ карниза его окна, другой безвольно трепетал в воздухе. Сверху, этажом выше, послышался приглушённый, но от сего не менее раздражённый женский голос: — Mon dieu, le vent! [Боже мой, ветер!] И звук захлопывающейся рамы. Это соседка отряхивала бельё и видимо ветер решил украсть её полотенце. Всего навсего нелепая, бытовая случайность. Пистолет в руке Хеллстрома опустился. Он стоял, вглядываясь в синюю ткань, в её безобидную, поношенную фактуру. Разум нервно обрабатывал данные: не шарф, а полотенце, случайность. Но в его груди, под ребрами, где-то в области солнечного сплетения, холодный комок паранойи не рассосался, он лишь видоизменился. «Случайность». Но разве не случайностью был тот вечер в переулке? Удачное стечение обстоятельств для убийцы? Мир веди и был соткан из таких «случайностей», которые складывались в идеальную мозаику угрозы против него. Полотенце сегодня, шарф вчера… а завтра? Вывеска, сорвавшаяся ветром? Просто «случайно» над его головой? Он резко захлопнул окно, оставляя синий лоскут болтаться снаружи своей жизнью. Больше воздуха ему не хотелось. Запах одеколона выветрился, но его место занял другой — позорный и едкий запах собственного страха. Он не лёг обратно, нет уж спасибо. Майор сел на стул у окна, спиной к стене, положил пистолет себе на колени, и уставился в темноту на синий силуэт полотенца за стеклом. Так он и просидел до рассвета, наблюдая, как первые серые лучи парижского утра постепенно окрашивают синюю ткань в грязно-свинцовый цвет. Каждая тень от её складок казалась ему движением, любой порыв ветра — чьим-то осторожным шагом на крыше.